Монах Симеон Афонский

ПТИЦЫ НЕБЕСНЫЕ

или через молитву к священному безмолвию

Автор сердечно благодарит компанию «Фарадей», Олега и Светлану Андриановых за помощь в издании книги. А также выражает глубокую признательность Юлии Голубевой, Маргарите Воловиковой за помощь в работе над текстом. Фотографии предоставлены иереем Александром Кобловым и Олегом Козловым.

Истинно, истинно говорю вам:

о чем ни попросите Отца

во имя Мое, даст вам.

(Ин. 16:23)

Да молчит всякая плоть человеча, и да стоит со страхом и трепетом, и ничтоже земное в себе да помышляет.

Литургия святителя Василия Великого

ВВЕДЕНИЕ

Когда догорающая молодость прекращает свои тщетные поиски правды в высокоумной философии и перестает искать свет во мраке мнимых истин, она укрепляется и воодушевляется единственно Христом, находя в Нем действительную опору и прибежище. Тогда в жизни жаждущей спасения души, словно свет зари перед восходом солнца, появляется благодатный старец, нисходя в нее животворящим теплом своей духовной мудрости.

Зрелое и многоопытное рассуждение и бескорыстная жертвенная любовь духовного отца, архимандрита Кирилла, сформировали мою душу в Троице-Сергиевой Лавре и повели ее к стяжанию мира душевного и обретению непрестанной молитвы в пустынническом уединении на Кавказе. С его благословения началась наша отшельническая жизнь и создание в горах Абхазии скита в честь Иверской иконы Матери Божией. Своими руками монахи и послушники скита построили три церкви в отдаленных окрестностях высокогорного села Псху, спрятавшегося в необычайно красивой долине под склонами Главного Кавказского хребта. В самом селе общими усилиями сельчан и с помощью монахов начал строиться храм Пресвятой Троицы.

Но не строительство церквей, хотя в моей жизни это был самый благодатный, плодотворный и созидательный труд, привлекало сердце. Смутные и неопределенные поиски молитвы с юности в горах Таджикистана, затем в монашеских послушаниях в Троице-Сергиевой Лавре, а после — в труднопроходимых горных отрогах Абхазии под духовным руководством архимандрита Кирилла постепенно начали приносить свои плоды: молитва сама зазвучала в сердце, как благодарность Пресвятой Богородице за Ее неизреченную милость и как неисчерпаемый родник покаяния, текущий в глубинах моего существа, искавшего все большей близости с возлюбленным Христом.

Обновленный и заново родившийся в этих молитвенных поисках, я словно вступал в новую неведомую жизнь, ведомый теперь Иисусовой молитвой. Но какая-то скрытая часть моей личности все еще несла в себе тяжкий груз греховного видения и привычного рассеянного поведения, внушавших мне серьезные опасения: как бы они не повернули меня вспять, безжалостно швырнув душу в страшные жернова мира. Втайне, в самых сокровенностях души, мне все еще казалось, что эта чудесная сказка пробудившегося духа, внезапно прикоснувшегося через молитву к благодатной детской чистоте, может закончиться самым неожиданным образом.

Скит в честь Иверской иконы Матери Божией, построенный нами в Абхазии, уже начал приносить пользу другим людям, нашедшим в монашестве свое призвание. Мои уединенные кельи в высокогорье по-прежнему представлялись мне идеалом монашеского аскетизма, к приверженцам которого я причислял и самого себя. Однако, словно перейдя на новую ступень духовной лестницы, я обнаружил гораздо больше неясного и непонятного для меня, с чем теперь предстояло столкнуться лицом к лицу и каким-то новым образом постичь эту непостижимую духовную жизнь во всей ее возможной полноте. Надежда на Бога и любимого старца согревала мое сердце, и теперь все мои усилия сосредоточились на том, чтобы не потерять этот чудодейственный огонек неиссякаемой молитвы, осветившей душу.

Наша монашеская обитель, несмотря на потрясшее Абхазию жестокое военное лихолетье, продолжала оказывать помощь как насельникам скита, так и жителям Псху, а также тем, кто имел возможность попасть в эти места. Свои отшельнические годы мне хотелось закончить в полюбившихся горах, полагаясь во всем на волю Божию. Когда я на длительное время уходил в дальние лесные чащи на реке Грибза, иеромонах Ксенофонт, приехавший из одной северной обители, и постриженник скита, инок Пантелеймон, оставивший Москву и отрекшийся от мира, подвизались в скиту, расположенном на живописной поляне, окруженной ореховыми и каштановыми лесами, в двенадцати километрах от единственного в тех местах поселения.

В одну из весен, спускаясь из удаленного горного урочища на хутор Решевей, где располагался скит, я готовился к серьезному испытанию на прочность Иисусовой молитвы, утвердившейся в душе. Абхазия на долгие годы стала моей родиной и местом духовного рождения. Но Господь, возводящий душу к пределам Богопостижения, вел ее за Собой, неприметным образом устрояя мою жизнь и извещая сердце различными обстоятельствами о том, что девятилетнее отшельничество на Кавказе подходит к концу. Иные горизонты ожидали меня, скрытые пока еще туманными далями и облачными перевалами.

Любимому старцу и духовному отцу с благодарностью посвящается

ЧАСТЬ 3

ПОИСКИ БЕЗСТРАСТИЯ

И незнатное мира и уничиженное и ничего не значащее избрал Бог, чтобы упразднить значащее, — для того, чтобы никакая плоть не хвалилась пред Богом.

(1 Кор. 1:28–29)

ПЕРЕМЕНЫ

Если Я сказал вам о земном, и вы не верите, — как поверите, если буду говорить вам о небесном?

(Ин. 3:12)

Ничтожен язык мой, произносящий святое слово «Бог», но дух человеческий достоин постижения безмерной любви Твоей, Боже, ибо Ты создал его во славу Твою и в служение Тебе. Знать Тебя, не постигая Тебя, во много раз лучше, чем постигать Тебя, не зная Тебя. Ибо, не зная Тебя, такое разумение есть то же самое, что и неведение. Знать Тебя через Твою благодать, Христе, и молиться Тебе — истинное начало всякой духовной жизни.

Господи, ныне Ты дал мне познать, что молитва святым именем Твоим — единственный выход из темницы помыслов для запутавшейся души, пойманной сетями лукавого мира и заключенной навечно в крепчайшие стены непрерывно укрепляющегося невежества, чей создатель — мой оземлянившийся ум. Ты, Боже, опытно открыл душе моей, что куда бы ни обратил свои усилия человек, не имеющий спасительной молитвы и прилагающий все свои силы, чтобы только вырваться на свободу, там лишь крепче укрепляются стены его заключения, еще больше растет его одиночество и отчуждение от людей и еще бдительнее жестокие стражи-страсти стерегут двери его темницы. О Иисусова молитва, ты — и противоядие от мысленной брани, и благодатное лекарство от заразной смертельной болезни неведения, учительница ума, утешительница сердца и покров души, нашедшей в тебе свое прибежище!

В середине апреля я вышел с Грибзы. Разбуженная вода зелеными буграми вздувалась на валунах. Падая с обкатанных глыб, она разбивалась о камни с шипящим грохотом, как будто ударяла в литавры. Весенний гул проснувшейся реки отдавался эхом в зеленеющих лощинах, словно множество духовых оркестров наполнило праздничным звучанием молчаливый горный простор. Будущее представлялось совершенно ясным, понятным и непременно радостным. Благодатная свобода духа, не имеющего никаких забот и попечений, беспрерывным потоком Иисусовой молитвы орошала изнутри все мое сознание и даже тело, звуча в сердце подобно торжественному гимну. Тем не менее скрытая тревога присутствовала в груди, поскольку я не знал еще во всей достоверности, как пользоваться полученным знанием в повседневных ситуациях, то и дело переворачивающих жизнь с ног на голову. Так и оказалось: проблемы ожидали меня прямо за калиткой скита.

Громкий говор в летней кухне говорил о том, что чаепитие в разгаре:

— О, Симон пришел, вот здорово!

Навстречу поспешно выбежал радостный инок Пантелеймон.

— Благослови! А зимовка в этот раз прошла удачно, так? — спросил он, пытливо разглядывая мое лицо.

— Слава Богу! О чем спорите?

Я не успел дождаться ответа. На порог вслед за иноком вышли его гости: брат Никита и математик из Москвы Николай, а также отец Ксенофонт с неизвестным мне худощавым парнем в подряснике и послушник Аркадий, оставшийся на Псху после отъезда скитоначальника. Мы столпились во дворе и неловко обменялись приветствиями, путаясь в очередности.

— Батюшка, вы вовремя пришли! — объявил отец Ксенофонт. — Мы как раз обсуждаем наши новые варианты, как нам всем лучше распределиться. Заодно познакомьтесь — это послушник Евгений из Ново-Афонского монастыря. К нам просится. С зимы живет на Псху…

— А почему ты, Евгений, ушел из монастыря? — насторожился я.

— Суетно, отче, и хочется подальше от мира. Меня в нем сильно ломало, пока не попал на Псху. Я уже отцу Ксенофонту рассказывал и вам бы хотел поисповедоваться. Надеюсь здесь духовно выздороветь…

— А как твое физическое здоровье?

— Тоже никуда не годится, — пожал плечами Евгений, поглядывая на меня из-под недоверчиво сдвинутых бровей.

— Тогда исповедь, литургия, молитва и послушания — твои лекарства. Если потерпишь все трудности кавказской жизни, непременно выздоровеешь! Только нужно полностью отстать от прежнего греха и дурных привычек. Несколько дней молитвы не избавят тебя от дурных страстей, поэтому не падай духом, но держись постоянного покаяния.

— Прошу ваших молитв, — ответил он со скупым поклоном.

— Вот что, отец, хватит стоять во дворе! Заходи присаживайся, ешь и слушай! — Инок Пантелеймон завел меня в кухню.

Мне налили тарелку борща, придвинули соленые помидоры, огурцы, вареный картофель и пахнущий теплом печи свежий хлеб.

— Как видишь, приехал снова мой брат с другом Николаем. Пока они нам здесь помогали, одна мыслишка у меня появилась… — продолжал геолог. — Хочу с братом податься на Север, истосковался! Помнишь, я тебе рассказывал: болота, дороги песчаные, брусника, клюква, комарики… Есть на Печоре сокровенные места: два дня на лодке плыть. До самого Урала — ни одной души! Вот там с братом хотим келью поставить… Что скажешь?

— Скажу откровенно: отец Кирилл еще в прошлом году говорил, что ты, возможно, уедешь на Север, и был не против, если попросишься… По-моему, тебе тесновато на Кавказе. Север все же пошире будет! Можешь ехать. Если что не получится, возвращайся в скит, — высказал я свои соображения.

— Тогда благослови, отец, на сборы меня и брата! Оставляю тебе весь свой инструмент в ящиках и все семейные серебряные ложки — можете обменять на продукты, вдруг нужда возникнет… Вряд ли я вернусь обратно! Возраст уже не тот, чтобы по стране туда-сюда ездить… А какое будет твое духовное слово, отче Симоне?

— Отец Пантелеймон, во-первых, рад за тебя, что ты в скиту сумел найти свой духовный путь в молитве и, как ни трудно тебе было, но ты все-таки пришел к послушанию!

— Отче, скажу так: насчет своего пути — это верно, но в послушаниях я еще строптив бываю, скрывать нечего…

На лицах братии появились улыбки.

— В том-то и дело, что теперь тебе предстоит взять на себя ответственность за свое спасение. И не только за себя, но и за брата. Что такое духовная свобода? Это значит пребывать в согласии с волей Божией. А чтобы пребывать в ней, благодать желает видеть в нас необходимые духовные качества, прежде всего — смирение.

— Спасибо за доброе слово, отец Симон.

Все задумались: каждый о своем. Упомяну, что жизнь распорядилась иначе: много лет спустя я услышал, что инок Пантелеймон вернулся в Абхазию и поселился где-то возле Сухуми. Но до того времени немало воды утекло.

Я заметил, что иеромонах опечалился, услышав, что его друг собрался на Север, и обратился к нему:

— Отче, а ты как поживаешь? Как молитва?

— Спаси Господи, батюшка! Все хорошо, однако в молитве еще сильно рассеиваюсь. Не знаю, почему, может быть, от усталости на послушаниях?

— Послушаний у нас не так много, чтобы уставать. В основном все наши труды — это самообеспечение, кроме, разумеется, помощи верующим на Псху — исповеди и причащения. Как бы мы ни устали, ум никогда не устает. Понаблюдай за ним: даже при сильной усталости тела он продолжает порождать один помысел за другим. Так?

— Так, отче.

— Устает лишь тело, и только ему нужен отдых. А уму нужен покой от мысленной суеты, в которую мы загоняем сами себя. Но для того мы и вышли из мира, чтобы обрести истинное уединение и покой в духе.

— Мне тоже больше всего по душе уединение, тем более что отец Пантелеймон уезжает. Он был мне как старший брат… — Отец Ксенофонт с печалью посмотрел на своего друга. — Тогда благословите мне построить повыше, на ореховой поляне, небольшой шалашик?

Этот вопрос слегка озадачил меня.

— А кто же будет служить литургии здесь в скиту и на Псху, если ты отделишься?

— Отче, не беспокойтесь! Как мы договаривались, я буду спускаться сюда по воскресеньям, а большие праздники в селе по-прежнему на мне, пока кто-нибудь на замену не появится…

— Если так, то можешь уйти на поляну. Бог благословит! Кто же тогда в скиту остается?

Во время нашей беседы послушник Аркадий смотрел на меня умоляющим взглядом:

— Батюшка, если благословите, то я бы хотел жить в скиту, который мне очень нравится. А Иверскую икону Матери Божией я всей душой люблю! — добавил он.

Евгений вмешался в нашу беседу:

— Отец Симон, благословите и мне поселиться в скиту, а то на Псху сильно уж суетно и среди женщин крутиться нет охоты…

Я посмотрел на москвича:

— Как ты, Аркадий?

— Как благословите, батюшка.

Мы распределили новым насельникам скита две наши комнаты. Послушника Аркадия, как благоговейного человека, я решил поселить в дальней комнате, где прежде совершали литургию. Евгению отдали маленькую кухню, где жил инок Пантелеймон. Новый послушник остался доволен:

— Койка подвижника! — пошутил он. — У меня теперь одна надежда — на чудо, хотя бы здоровье вернуть! Правильно я понимаю, отец Симон?

— Лучше всего поставить себе целью спасение, а здоровье к нему обязательно приложится! В жизни мне приходилось видеть, как люди в горах выздоравливали. Так, отец Виталий, который нас поддержал во время войны, выздоровел от последней стадии туберкулеза в горной пустыне, и еще трудился, грузы носил.

— А где он сейчас? — спросил Анатолий.

После болезни старец еще лет десять в Тбилиси людей окормлял. Там и его место упокоения. Он говорил, что все, кто после чудесного исцеления не выздоравливают душой, заболевают снова и тогда уже чуда не происходит.

— Это нужно запомнить. — Послушник Евгений задумался. — А пока благословите, я во дворе поставлю палатку, рядом с гостями, — попросил он.

— Отче, вы сначала подскажите, как нам жить-то вдвоем? — засомневался Аркадий. — Мы же совсем не знаем друг друга…

— Так как у нас скит, то послушание у вас должно быть на первом месте! Вот и пребывайте в послушании. Аркадий приехал в скит раньше, значит, он — старший, а Евгений пусть поживет на испытательном сроке: присмотрится к нам, а мы к нему, — объяснил я.

— Да, отче, когда вы в скиту, это понятно! — заметил новичок. — Но что делать, когда вас нет?

Отец Кирилл говорил нам в Лавре, что уступать людям — это великое умение. — Заметил я. — Благодаря ему приобретается мир душевный, который выше всех дел на свете, а с ним приходит и молитва.

— А если захочется что-нибудь сделать нужное и полезное для скита, а старший против этого, как быть?

— Слушай, Евгений, инициатива важна для мира и для мирских, а послушание — для послушников и монахов! Так нас учили в Лавре. Во всем полагайся на Аркадия и подчиняйся ему.

— Хм, подчиняйся… А если он чего-то не знает, как же ему подчиняться?

— Если возникнут недоумения, спрашивайте совета у отца Ксенофонта. Он неподалеку свой шалаш поставит.

— Тогда ладно, — согласился Евгений.

Послушник Аркадий сидел, раздумывая о нашем разговоре.

— Батюшка, а если молитва Иисусова не дается, что делать?

— В этом случае хороши каноны и акафисты, особенно монашеское правило. Читайте его, не опуская ни строчки, каждый день. В этих церковных молитвах душа находит свою собственную благодать, пусть пока и малую. А когда сердце начинает тянуться к Богу, ему более всего нужна Иисусова молитва, и оно само приходит к тому, что любит ее больше всех остальных молитв.

— Спаси вас Христос, отче. Мне очень по душе Акафист священномученнику Харалампию, можно его добавить к монашескому правилу?

— Читай его отдельно от правила, когда чувствуешь расположение помолиться этому святому. А теперь, отцы и братия, помолимся, а то мне еще палатку нужно ставить…

Быстро наступающие сумерки заставили меня поторопиться.

Мы разошлись, а я начал возиться со своей палаткой возле дома. Послышались шаги. Оглянувшись, я увидел Аркадия:

— Батюшка, давайте я вам помогу.

По его виду было заметно, что он хочет что-то сказать:

— Отче, а я все-таки побаиваюсь жить с незнакомым человеком…

— Аркадий, одному скит не потянуть, очень тяжело. Смиряйся, уступай — это твой путь спасения. За лето, пока мы вместе, все определится.

— Ох и жизнь пошла! Куда ни кинь, всюду клин! Везде свои скорби: и на Псху, и в скиту! — пригорюнился он.

— Не следует делать из скорби культ, Аркадий. Ты же послушник! Если возьмешь себе за правило, что всякие скорби — всего лишь помощники духовному росту, будет легче.

Наклонив голову, этот добрый человек покорно слушал мои советы. Но внезапно какая-то затаенная идея озарила его лицо:

— В таком случае, батюшка, прошу у вас благословения на монашеский постриг!

— Это хорошее пожелание, дорогой мой, но ты пока поживи в скиту, помолись, поучись послушанию. Бог даст, если увижусь с отцом Кириллом в Лавре, спрошу о тебе.

Аркадий отошел успокоенный.

В вечернем белесом сумраке кто-то у палатки негромко прочитал молитву. Я выглянул:

— А, отец Ксенофонт! Слушай, как твое мнение насчет нового послушника?

— Евгения? Он мне нравится, а как вам — не знаю. Мое мнение такое: пусть живет в скиту… Батюшка, а все-таки зря вы отправляете отца Пантелеймона. Он здесь нужнее.

— Согласен, отец, конечно, он здесь нужнее. Знаешь, преподобный Сергий тех учеников своих, которые имели стремление к уединению, всех благословлял на пустынножительство. И сколько потом возникло новых монастырей? Несколько десятков! Меня самого Лавра отпустила на Кавказ, поэтому и я отпустил отца Пантелеймона. Это его выбор, пусть едет, набирается опыта. Старец говорил нам, что удерживать никого нельзя: «невольник — не богомольник»!

— Это так, отче, но все-таки жаль. Вам виднее, — вздохнул, отходя в темноту звездной ночи, иеромонах.

После литургии в новой церкви в честь святого великомученика Пантелеймона наше небольшое братство с головой ушло в огородную «страду». С Василием Николаевичем, бригадиром пчеловодческого хозяйства на Псху и нашим большим другом, крепко сбитым, веселым работящим человеком лет шестидесяти, мы вспахали лошадью, запряженной в плуг, прогревшуюся и дышащую соком молодой травы каменистую землю. С братьями посадили картофель, кукурузу, фасоль и разбили грядки. В погожий майский вечер возле моей палатки, на которую надвигалась длинная тень горы, послышался голос:

— Батюшка, вы здесь?

У входа, поражая густой окладистой белой бородой, улыбался странник Анатолий, знакомый мне еще по душанбинской церкви.

— Отец Симон, а я к вам!

Этот голос всколыхнул во мне далекое прошлое, которое в его облике снова позвало в объятия непредставимых и непостижимых проявлений неистощимой милости Божией.

Молитва — это непревзойденное, Богом дарованное благодатное средство для того, чтобы смело пройти сквозь железные двери помыслов и каменные стены заблуждений, которые внешне выглядят непроходимыми. Перед ней отворяются запертые врата и расступаются неодолимые преграды, словно неосязаемый воздух, и дух человеческий исходит из угрюмой клети своего одиночества в Твои сияющие просторы, Боже, просторы святейшей любви и неохватного счастья, которые не от мира сего. Разве могу я оставить сроднившуюся с сердцем молитву, если она укрепляет крылья горячей любви к Тебе, Спаситель мой? Ибо это Ты даешь мне небесные крылья свободы и живое сердце, жаждущее любить Тебя вечно, Возлюбленный Господь!

ТАМ, ГДЕ ПОЮТ ПТИЦЫ

Воздерживаюсь я от обильной еды, Господи, дабы не отягощать алчущее чрево, но вижу, что этого мало для спасения моего, если я остановлюсь лишь на воздержании от пищи. Достаточно для тела, если оно будет легким, чтобы легко вошла в него благодать, и быстрым, чтобы быстрее снизошел в него Дух Святой. Потому удерживаю я ум свой от обильных помышлений и обжорства мечтаниями и вижу, что это более значимо для спасения. Воздерживаю душу мою от пагубных страстей и постигаю в радости, что приближается она к начаткам безстрастия, преддверию священного созерцания. Углубляю воздержание сердца моего от привязанностей земных и в изумлении зрю Тебя, Христе, в самой сердцевине сердца моего, пылающего небесным огнем — огнем любви к Тебе, и постигаю, что истинное воздержание есть совершенное удаление от всего земного и прилепление к Тебе, Господи, ради всецелого соединения с Тобою навеки.

Вид у Анатолия сейчас был иной, чем тот, каким я его запомнил, — худое скорбное лицо и поношенная заплатанная одежда. Передо мной стоял улыбающийся, довольный жизнью человек в джинсах, хороших горных ботинках и дорогой куртке.

— Это мне в Иерусалиме паломники подарили! — пояснил странник, заметив мой недоумевающий взгляд. — Батюшка, не поверите, на Псху люди трогают меня, шутят: «Теперь, Анатолий, даже на твоей одежде иерусалимская благодать! Ты у нас редкий гость — прилетел аж из самого Иерусалима!»

— Что, правда? Из самого Иерусалима?

— Нет, конечно. После прилета я еще в Москве побывал, у преподобного Сергия помолился, одну ночь в Сергиевом Посаде у вашего отца переночевал, потом сюда приехал. Вот вам и письмо от Федора Алексеевича.

За вечерним чаем собралось все братство. Странник чувствовал себя гвоздем вечера.

— Как же ты в Иерусалим попал? Расскажи, любопытно, — обратился к нему геолог, разливая всем чай.

— Как только услышал я, что первых паломников из России в Иерусалим выпустили, пришла мне в голову идея: обязательно побывать в этих святых местах! Я тогда в Троице-Сергиевой Лавре паломничал. Помолился у преподобного и поехал в Москву. Пришел в Израильское консульство, а там — от ворот поворот: «Деньги плати!» Я говорю: «Нету денег!» А мне ответ: «Нет денег, нет и документов. Освободите помещение!» Но я стою на своем: «Дайте старшего!» Вышел старший, представительный такой: «Чего вам?» — спрашивает строго. А я набрался смелости и говорю: «Хочу помолиться в Израиле, на святых местах! Прошу помочь мне добраться туда бесплатно, потому что денег у меня нет». — «Помолиться? Бесплатно? Первый раз такую просьбу слышу! Хорошо. Зайдите ко мне в кабинет». И что же вы думали? — Анатолий обвел взглядом всех нас, выдержав паузу: — Сделали мне визу и на дорогу дали денег! Я и полетел.

— Ну а как Иерусалим? — Братья не дыша слушали рассказ странника.

— Город ничего, так себе. Очень старинный и жаркий. Пыль кругом. Мне после Душанбе не привыкать. Зато благодать-то там какая, Господи! До сих пор ее в душе чувствую…

— Анатолий, не тяни! Что дальше? Видел Гроб Господень? — не выдержал послушник Аркадий.

— Не только видел, но и прикладывался! И на Голгофе прикладывался, и к камню Миропомазания, где Спасителя миром помазывали. А на следующее утро причащался у греков.

— Без исповеди? — удивился отец Ксенофонт.

— А у них никто не спрашивает про исповедь, всех причащают. Но я к одной группе русских паломников прибился, там у них батюшка был. Он и поисповедовал меня. Поглядели они на мой вид, посовещались и купили мне одежду, спаси их Господь!

— А что еще видел, Анатолий? — с большим интересом спросил я.

— Вифлеем видел, везде прикладывался, где только можно. Галилейское море, Назарет…

— А там есть русские монастыри?

— Есть, батюшка, женский Горненский монастырь под Иерусалимом, очень хороший. Мне там матушка игуменья денег дала, добрая такая… И еще Вознесенский монастырь «зарубежников» на Елеонской горе, недалеко от Гроба Матери Божией… Куда ни пойдешь, — везде благодать!

Все замолчали, потрясенные услышанным. Но странник здесь превзошел самого себя:

— Вот вам, отцы, подарки из Иерусалима! — Анатолий раскрыл свой рюкзак. — Это крестики, свечи, иконочки, освященные на Гробе Господнем! Вам, батюшка, четочки с Гроба Господня, сам освящал! Еще примите триста долларов на церковь и на поминания из Иерусалима.

— Спасибо тебе! — поблагодарил я. — А ты как?

— Кое-что есть на дорогу, мне хватит…

Братья заговорили о тех счастливцах, которые могли посетить эти удивительные места, а я удалился в палатку: «Господи Иисусе Христе, — взмолился я. — Если бы только одним глазком взглянуть на Твои Святыни! Я бы расцеловал весь Твой храм и каждый его уголок… Впрочем, как будет Твоя святая воля!»

Перед отъездом отца Пантелеймона все наше сообщество решило посетить Грибзу и на прощание послужить литургию в Троицкой церкви. Нагрузившись мукой, солью и крупами, наш караван неторопливо двинулся вверх по тропе. Вольный встречный ветер верховий дул вдоль Бзыби сильными порывами, приятно освежая наши потные лица. Шли легко и бодро. Лесные ущелья, казалось, сами неслись навстречу. После полудня начала сказываться усталость.

Наконец, после утомительного подъема по прорубленной в диких зарослях тропе, нас, усталых и истекающих потом под тяжелыми рюкзаками, гостеприимно встретила уютная церковь.

— Батюшка, хорошо, что мы с вами прорубили тропу, — порадовался Аркадий. — А то плутали бы до темноты!

Сняв рюкзаки, мы все поцеловали иконочку на кресте у кельи.

— Хорошая церковь! — похвалил Никита.

— А вот эта пристроечка, погляди — красота! — Отец Пантелеймон похлопал рукой по бревенчатой стене. — Моих рук дело! Учись, брат. Мы еще лучше на Печоре сделаем…

Под вечер птицы распелись взахлеб. Свист соловьев сотрясал горную поляну, утонувшую в нежной зелени молодых папоротников. Мягкие лучи заходящего солнца потухали в кронах деревьев, отбрасывающих длинные тени. Напротив, высоко в небе, пламенела вершина Чедыма. После чая и краткого отдыха, под могучими буками и высокими пихтами зазвучала молитва. Всенощное бдение перемежалось громким уханьем филина.

Рано утром на одном дыхании прошла литургия. За утренним чаем разговор пошел о молитвенной жизни.

— Отец Симон, как мы можем определить благодатного человека? Очень интересно послушать, — улучив момент, обратился ко мне новый послушник. — Он что, всегда веселый?

— Евгений, веселость не всегда является признаком благодати, как часто понимают люди. Отец Кирилл нам всегда говорил, что благодать — это непрерываемый мирный дух или особая тихость души, которую дает Бог, как сказано в молитве елеосвящения, «в тихости милующий».

— Это верно. Нигде в Евангелии не видно, чтобы Христос был веселый, а большей частью печальный и скорбящий, — заметил послушник Аркадий. — Только как прийти к этому миру духовному? Сколько ни молюсь, ничего не имею подобного, — с горечью произнес он.

— Потому что мы молимся рассеянно! Борьба с рассеянностью в молитве очень важна в молитвенной практике. Посмотрите, в Добротолюбии — там даже главы о молитве обозначены так: «О внимании и молитве». В этом вся суть молитвенной практики…

Мои слова братья выслушали внимательно.

— Неужели можно молиться не рассеиваясь? — спросил иеромонах Ксенофонт, пощипывая свою длинную бороду.

— Самому человеку без помощи Божией этим не овладеть. Но если мы будем неотступно прилагать усилия к стяжанию такой внимательной молитвы, Бог приходит на помощь, укрепляя нас благодатью.

— Это ясно, отче. Но как стяжать помощь Божию, все равно непонятно…

— Давай, отец Ксенофонт, посмотрим на это с другой стороны. Почему множество тех, кто постится и совершает ночные бдения, пребывает в разных телесных страданиях и ревностно подвизается, мы видим ущербными и озлобленными? Потому что подобало бы им прежде всего с помощью благодати обрести послушное, доброе и любящее Бога и ближних сердце, а затем сделать его кротким, не дерзким, милующим и сострадательным. Они не поспешили вначале избавиться от земных привязанностей к чревоугодию, сребролюбию, к почету и уважению, к пристрастию к родным и близким, отсекая эти привязанности через душевную боль и скорби. Как же им обрести помощь Божию и в чем, если они, оставив постройку духовного фундамента, начали сразу возводить кровлю — поиски помощи Божией в нерассеянной молитве и полном уединении?

Все помолчали, обдумывая услышанное.

— А я вот смотрю на вас, отец Симон, и думаю: неужели вы в разговоре не рассеиваетесь и молитва у вас не прекращается? Братья говорят, что вы молитву имеете! А меня даже сомнение берет… — Послушник Евгений недоверчиво покрутил головой. — Поделитесь…

— Отцы и братья, я и сам раньше не предполагал, что такое возможно. Находил некоторые описания непрерывной молитвы у греческих Отцов в Добротолюбии, а также у наших преподобных Нила Сорского, Паисия (Величковского), Оптинских старцев, Серафима Саровского, у святителей Игнатия (Брянчанинова) и Феофана Затворника, которого, кстати, очень люблю, но считал, что это было возможно только в те времена. «Откровенные рассказы странника» и житие преподобного Василиска, пустынника Сибирского, многое мне разъяснили, а по устным рассказам пустынножителей Кавказских понял, что немало людей стяжало непрестанную молитву. Если кто читал книгу «Граждане неба» Свенцицкого, там об этом хорошо написано. Среди монахов, которые на Кавказе подвизались, многие имели самодвижную молитву, как они ее называли… Глинские старцы, например, особенно, отец Серафим (Романцов) и отец Виталий, который в Тбилиси потом уехал, большую благодать через нее стяжали.

— Мне, батюшка, даже простая Иисусова молитва никак не дается, помыслы сбивают, сонливость наваливается. А что такое самодвижная молитва, не могу даже представить, не понимаю, — задумался иеромонах. На его смышленое лицо набежала тень.

— Пока такую молитву не имеешь, ничего не понятно. А если узнаешь хотя бы чуть-чуть, то все видишь иначе. Просто не оставляй усилий, и помощь Божия тебя не оставит, — со всей искренностью посоветовал я ему.

Инок Пантелеймон посмотрел на часы.

— Ну, хватит философствовать, честные отцы, пора и честь знать! Кто со мной вниз?

Отец Ксенофонт и Евгений присоединились к геологу, уже надевшему свою походную брезентовую штормовку. Остальные захотели остаться еще на день и заняться рыбной ловлей на Бзыби.

— Прощай, отче Симоне, и спаси тебя Христос за все доброе! Бог знает, увидимся ли еще… Прости, если в чем был неправ, и благослови! — Мы обнялись на прощание:

— Бог тебе в помощь, отче, прости и ты меня! Спасайся на новом месте так же ревностно, как подвизался здесь, в скиту!

Инок бодро вскинул рюкзак на плечи и решительным шагом двинулся вниз по склону. За ним последовали иеромонах и послушник, оживленно жестикулируя и беседуя между собой.

— Отец Симон, где у вас рыболовные снасти? — Анатолий нетерпеливо посматривал на меня. — Удилища, думаю, мы вырежем на берегу. Скажите только, куда идти.

— Спускайтесь прямо вниз и запоминайте ориентиры. Когда начнет темнеть, бросайте рыбалку и поднимайтесь. Смотрите, не промахнитесь мимо поляны…

Рыбаки ушли, а я принялся собирать большие сучья и стаскивать их к келье, прислоняя к большому буку.

Стемнело. Среди темнеющих вершин деревьев вспыхнули первые звезды. Взяв фонарик, я вышел навстречу рыбакам. Снизу не доносилось никаких звуков. Мои крики лишь вспугнули нескольких птиц, устроившихся на ночлег в густоте хвойных ветвей. Спустившись вниз на речной обрыв, я никого не увидел на берегу шумливой Бзыби.

«Странно, куда же они подевались?» — Подсвечивая жужжащим фонариком, я поспешно устремился вверх. Мой голос уже охрип, и я выбился из сил, зовя своих друзей, как вдруг услышал ответные крики и мелькание огней фонариков в темном лесу. Голоса доносились высоко со склона горы, уходящей к альпийским лугам. Ломая с треском кусты и путаясь в ветвях своими удилищами, мои гости спустились на поляну. Вокруг все уже было черно.

— Слава Богу, вы целы?

— Целы, батюшка, только исцарапались в этих зарослях, — ответил Никита.

— А рыба есть?

— С десяток наберется…

Вот видите, мы правильно вышли! — обрадованно сказал Анатолий, прислоняя удилище к стене кельи. — Не подвел мой ориентир!

— Ничего себе «не подвел»… — пробурчал Николай. — Я уже думал, что ночевать в лесу придется…

— А какой у тебя ориентир был, Анатолий?

Батюшка, я ребятам так сказал: «Поднимаемся туда, где птицы поют!»

Все засмеялись.

— Ну и ориентир! Да таких мест вокруг поляны полным полно! — из темноты откликнулся Николай.

— Нет, только одно! — настаивал странник. — Таких мест, чтобы так птицы пели, больше нигде нет! Ну немного промахнулись в темноте…

Наутро мы с Анатолием проводили наших помощников до начала натоптанной тропы, идущей вдоль реки. На обратном пути бородач долго мялся, кряхтел, наконец сказал:

— Отец Симон, есть у меня одно смущение…

— Какое, Анатолий?

— Представьте, до сих пор не знаю, крещен я или не крещен?

— Как же ты все это время причащался?

— Уверен был в своем крещении! А когда начал вспоминать и раздумывать, сомнение и напало. Похоже, меня никто не крестил, мать рано умерла, а родственники ничего не знают. Крестите меня, батюшка, пожалуйста!

Я задумался. От лаврских иеромонахов я слышал, что в Лавре перекрещивали так называемых обливанцев и тех, кто сомневался в своем крещении.

Укрепившись этим примером, мы пришли к нашему ручью. Воды в нем было по щиколотку. Соорудили небольшую запруду из камней и уровень воды стал немного повыше.

— Придется ложиться ничком на дно… чтобы с головой погрузиться! Слышишь, Анатолий? — Я опустил руку в ручей. — Вода очень холодная…

— Ничего, отче, я привычный!

Когда я крестил Анатолия и миропомазал его, душа моя радовалась, глядя на новокрещенного паломника. Он так и светился от радости:

— Спаси Господи, батюшка! Сомнение как рукой сняло…

На следующий день я проводил Анатолия до начала тропы:

— Ну что, видишь тропу?

— Простите, пока не вижу ничего, все одинаковое, зеленое…

Он растерянно крутил головой.

— Тогда пройдем вместе половину пути до водопада, там тропа ясно видна.

— Как благословите, отче.

У водопада странник потопал ногами:

— Теперь вижу, тропа широкая! Благословите на дорогу, отец Симон!

— С Богом, Анатолий, иди прямо, никуда не сворачивай и придешь в скит. А куда после Абхазии направишься?

— Хочу в Грецию попасть, на самый святой Афон!

— Ну, брат, ты даешь! — не удержался я от удивления. — Бог тебя благословит! Сообщай, когда вернешься…

Я долго смотрел ему вслед — удивительный человек, удивительная судьба, ставшая предвестником перемен в моей дальнейшей жизни.

Когда молюсь Тебе, Боже мой, тогда бодрствую. А когда бодрствую, то чувствую, что живу и летит к Тебе молитва моя. И бодрствование — молитва, и молитва — бодрствование, и все это держится на одном — на внимании. Когда внимаю я, то рождается в сердце любовь к Тебе, а когда рассеиваюсь, то теряю ее. Целую ли с благоговением крест Твой или любуюсь скромным цветком полевым, внимаю всем сердцем Тебе, Господи, ибо Ты проступаешь сквозь каждый предмет. А когда обращаюсь со вниманием в сердце свое, то в нем Ты являешь Себя всего целиком, так что изумляется дух мой и трепещет от любви к Тебе, Христе! С изумлением зрю тогда, что молитва не прекращается в нем, ибо оно не ведает усталости и бодрствование не ослабевает в нем, так как не желает отделяться от Тебя, Иисусе многомилостивый, и внимание полностью поглощается Тобою, Святый Боже, поскольку дивное видение красоты лика любви Твоей дает неисчерпаемые силы духу моему, потому и прошу Тебя: «Помилуй мя!»

НЕОБЫЧНОЕ БОГОСЛУЖЕНИЕ

Красота вещей не влечет меня отныне, Спаситель мой несравненный! Свет красоты лица Твоего возносит дух мой в прекрасную безмерность Троичности Божества, где он сам преображается в невообразимую красоту — в подобие и образ Твой, Господи. О, превеличайшее чудо из чудес: красота тварная поклоняется не-созданной Красоте и становится единой с Ней, изначальной причиной всякой красоты! Там лишь молчать буду я и молчание мое станет самой лучшей хвалой Тебе — молящимся молчанием и соединением с солнцеобразным сиянием славы Твоей, бессмертной красотой Божественного бытия, сущим сердцем всего, что есть и что будет…

Отсверкали яркими вспышками и отгрохотали гулкими громами ночные грозы. С утра уже парило. Кузнечики трещали неугомонно. Солнце нещадно обжигало лицо. Струйки пота стекали по телу, пропитывая плотный зеленый подрясник, который сшила мне матушка Ольга из военной ткани. С тяжелым рюкзаком я поднимался в верхнюю келью Рождества Пресвятой Богородицы. Эта постройка стала сокровенной радостью моей души. Ради строящейся церквушки я с готовностью терпел все лишения.

Бревенчатое сооружение встретило меня покоем и притаившейся тишиной. Синева, словно изливающаяся из бездонного купола неба, обняла чистотой мою душу. Осенью, к сожалению, не удалось закончить крышу, так как кровля лежала в тайнике на водопаде. Переночевав в палатке, я со всевозможной быстротой перенес рулоны желтого пластика в верхнюю келью. По пути удалось собрать много белых грибов, поэтому грибной суп, вместе с горячей лепешкой, испеченной на костре и пахнущей дымом, показался необыкновенно вкусным. Остатки ужина я сохранил на следующий день, надеясь, что моя похлебка не испортится за ночь, подступившей вместе с горным холодком.

Голубоватый край молодого месяца выглянул из-за темной пихты. Ущелье подо мной утонуло в ночи, словно там пролилась тушь. Зато верхи гор с полосками снежников мерцали в туманной дымке лунного света, подобно тонкому абрису на палевой бумаге. По привычке хотелось тянуть четки, но молитва, найдя свой собственный настрой, сама тихо заструилась в сердце. Она покинула тело, вобрала в себя недостроенную церковь, лобастые скалы вокруг, дальний хребет с остроконечным Чедымом и мерцающим пламенем заполнила все безбрежное пространство горных далей. Пришло сладкое ощущение, исполненное разумения, что только имя Иисусово жило и помогало жить всей этой прекрасной и удивительной жизни. Сильный холод, потекший с крутого склона за спиной, заставил меня уйти в палатку. Вместе с биением сердца Иисусова молитва неуловимо перетекла в сон, незаметно присутствуя на самом краешке сознания…

На следующий день я взялся за крышу, раскатывая на стропилах рулоны тонкого пластика. Желтый цвет кровли смущал меня своим ярким видом. Но даже грязь, которой я пробовал замазать пластик, не ложилась на его поверхность. С полудня началась жара. Как обычно, я трудился до трех часов, без еды и воды, изредка отдыхая в тени пихты. Зной совершенно истомил тело, и уже стало невмоготу от голода и жажды, когда я снял крышку с котелка. Оттуда веяло чем-то напоминающим трупный запах. «Пропал мой грибной суп! — сокрушался я. — Но не выкидывать же его, чтобы снова бродить по лесу и искать грибы?» Вспомнилось, что древние отшельники крестили испорченную пищу и ели без всякого для них вреда. Я решил поступить так же.

С отвращением и стараясь не дышать, я съел все грибы. Но, видимо, мера древних отцов оказалась не по мне: жуткий холод сковал все тело. «Боже, опять история с грибами, и опять отравление… Помоги мне, Пресвятая Богородица…» До вечера я маялся у родника, извергая свой «суп» и снова погружая голову в холодную воду. К ночи стало полегче, но с тех пор вид грибов никогда не казался мне привлекательным.

Через несколько дней удалось прийти в себя и закончить работы по кровле. С нею церковь приобрела законченный вид. А когда я вставил три окошка — два в алтаре и одно на боковой южной стене, и низенькую дверь в полтора метра высотой, то с трепетной радостью перебрался внутрь.

Сосновый дух там стоял такой, словно в помещении с низеньким потолком только что покадили ладаном. В окна бесконечным прибоем бился синий воздушный океан горных просторов. Полюбовавшись своим уютным храмом, я занялся устройством очага. Мне всегда в горах нравился живой огонь, который излечивал всякую простуду своим жаром. Поэтому первым делом мне показалось не лишним соорудить камин. Его я сложил из камней, а каминный дымоход попробовал устроить из толстой полиэтиленовой пленки. Дрова ярко вспыхнули, и я уселся любоваться сооруженным очагом.

Но дым повалил обратно и повис густой пеленой примерно в полуметре от пола. На четвереньках можно было ползать по келье и даже дышать, но подняться во весь рост оказалось невозможным. Пришлось разобрать «камин» и принести из нижней кельи прогоревшую старую печь. Обложив ее со всех сторон камнями, я порадовался хорошей тяге и возможности жить высоко в скалах даже зимой.

Престол и жертвенник получились быстро, поскольку рука уже обрела твердость и сноровку в изготовлении досок. Под стеной церквушки, прямо на краю обрыва, я приладил небольшую скамью для молитвы и на ней проводил вечернее время. К празднику святых апостолов Петра и Павла удалось все закончить, принести книги, законопатить окна и двери, устроить лежак. Сделав просфоры и приготовив все необходимое для праздничной литургии, я прочитал священническое правило и с волнением стал дожидаться двух часов ночи, чтобы начать литургию. Во всех окошках искрились мохнатые звезды, создавая такое впечатление, будто церковь беззвучно летела по ночному небу. Дух захватывало от необычности такого богослужения среди бескрайнего небесного простора в чутком молчании ночи.

Когда я зажег свечи и расставил церковные сосуды, вид скромного престола и маленького жертвенника, озаряемых трепещущим мерцанием свечей, праздничные блики на сосудах, тихий звон кадила, мягкие волны ладанного благоухания по храму и литургические молитвы, которые я читал вслух, после негромкого пения чинопоследования, вызвали в душе сильное умиление. Из сердца сами собой вырвались слова: «Господи, самое лучшее в мире зрелище и самое прекрасное действие — святая Твоя литургия!» В каждое слово молитвы мне хотелось вложить всю душу и сердце. Время остановилось, вернее, оно перестало существовать — теперь уже литургия все вобрала в себя и преобразила, став Божественной осязаемой любовью, которую как будто можно было потрогать руками. Все вокруг вибрировало и было напоено ею. В этой любви присутствовал Сам Христос, и Он был этой неизреченной благодатной силой.

Внутри возникло сознание, не пришедшее из размышления, а сразу ставшее частью меня самого. Если раньше я наивно полагал, что Христос — это какое-то невероятно удивительное существо, бесконечно мудрое и любящее, но находящееся за пределами как моей жизни, так и жизни всех людей, то ныне эти представления совершенно исчезли и оставили меня в Том, Кто неизмеримо превышал все мои домыслы и догадки. Не осталось никаких умственных представлений, и все идеи полностью покинули успокоившийся ум. В нем на какой-то миг возникло непередаваемое никаким словом молчание, утвердив его в незыблемом и благодатном покое. Этот покой был свободен от всяких мыслей и тем не менее преисполнен чистоты и ясности постижения. Необычное ощущение оказалось для меня внове и вызвало некоторую растерянность, хотя что-то подобное, только в меньшей степени, возникало иногда в молитве в далекой юности. Слезы текли по щекам, заливая серое льняное облачение. Не замечая слез, я стоял на коленях у престола, не дерзая нарушить эти мгновения пребывания со Христом.

Закончив Литургию, разоблачившись и прочитав молитвы после причащения, я осторожно вышел из кельи, боясь расплескать в душе это удивительное благодатное состояние, и присел на скамью. Заря лишь слегка дымилась и розовела на востоке. «Господи, поистине Ты посреди нас!» — прошептал я. Природа еще спала, погруженная в молчание. Иное молчание, несопоставимое с молчанием природы, вновь стало усиливаться в душе, поглощая ее целиком, но и не лишая ее своего произволения. Я мог бы прервать это состояние, если бы захотел, однако предпочел остаться в нем, чтобы понять, что это такое.

Чем более ум восходил в это светлое молчание, тем безграничнее становилось его видение. Пришла вновь благодатная тишина без всяких помыслов, слезы опять невольно заструились из глаз. Горы, озаренные первыми лучами солнца, словно расплылись. Чистое пространство света внутри, где отсутствовали всякие брани, где Иисусова молитва стала тонкой и умиротворенной, перешло в непрерывное благоговейное видение. Ум целиком преисполнился видения молящегося света, лишившись всякого движения, забыв все земное и став непоколебимым, подобно горной вершине в чистоте неба. Со всех сторон непередаваемые волны света объяли мой дух, который не видел ничего, кроме этого пресветлого сияния. Непостижимое видение углублялось, изменяя дух и даже тело…

Постепенно где-то в сознании возникло смутное ощущение, что все суставы затекли от долгого сидения на скамье. Словно ниспадая, как птица без крыльев, из небесного духовного простора, я увидел себя сидящим напротив глубокого обрыва; ярко, отчетливо синели горы. Жаркое солнце било прямо в глаза. Поэтому, встав, я ушел в келью и прилег на деревянный топчан. Он будто слегка покачивался и уносил меня в несказанную благодатную тишину, незримо обновляющую сердце и душу. Эта тишина или тихость присутствия Христова переполняла грудь безграничной любовью ко всему живому и существующему, не разделяя и не отделяя никого. Весь день я провел в молитве и вечером снова вышел к заветной скамье. Многие вопросы волновали меня: как понимать эти состояния, куда они ведут и что следует делать, если они повторятся?

Взяв книгу гимнов преподобного Симеона Нового Богослова, я начал ее просматривать. Мое внимание привлекли следующие стихи: «Как не отрекутся от всякой чести и славы те, которые, став выше всякой славы и земной чести и возлюбив Владыку, нашли Того, Кто пребывает вне земли и всего видимого, Того, Кто сотворил все видимое и невидимое, и получили бессмертную славу, имея в Нем без недостатка всякое благо?» И еще меня поразила строка: «Итак, если от здешних вещей ты познаешь Меня таковым и таким образом, то и там также будешь иметь Меня, и Я неизреченным образом сделаюсь для тебя всем».

Утешенный чтением вдохновенных строк и оставив свои недоумения на волю Божию, надеясь, что они разрешатся при встрече с любимым батюшкой, я продолжал служить литургии и старался пребывать в молитве, с трепетом ожидая повторения случившегося. Но в течение всего месяца, пока я жил в верхней келье, несмотря на то, что я готовился к каждой литургии очень тщательно и благоговейно, ум больше не входил в неведомое состояние осязаемой Божественной любви. Стало ясно, что Господь ниспосылает свои Небесные дары по Своему исключительному произволению, а не в зависимости от моего ожидания Божественных посещений. И все же многое изменилось: с этой поры в душе появилась уверенность в существовании иных степеней духовного восхождения, о которых я ничего не знал и которых не понимал, имея лишь некоторое соответствие с юношеским опытом встречи со Христом.

Лето уже клонилось к августу. Дожди перепадали реже и неделями над кельей стояло безоблачное небо. Только на отдаленных вершинах Главного Кавказского хребта клубились кучевые облака, бросая на снежные склоны синие тени. В один из таких дней я читал в своей высокогорной избушке увлекшую меня книгу «Жизнеописания афонских подвижников благочестия XIX века», которую передали из Лавры. Меня она привлекла тем, что безыскусно и правдиво, без утаивания, повествовала о духовной жизни и подвигах многочисленных монахов — аскетов Святой Горы, со всеми их ошибками и неудачами. Я любил читать Жития мучеников и святых Православной Церкви, но меня удручала однообразная подгонка их Житий под некий заданный трафарет, лишавший читателя непосредственного жизненного опыта этих выдающихся светильников Церкви. После этой книги, еще не вполне осознанно, сердце мое повернулось к Афону, и он перестал казаться несбыточной мечтой, как прежде. Мне захотелось самому отыскать и увидеть все те святые места, где подвизались такие достойные и мужественные люди, неустанно стремящиеся к спасению.

Отдаленное громыхание вертолета заставило меня оторваться от увлекательного чтения. Я поспешил выглянуть в окно: единственный оставшийся в Абхазии вертолет пролетал совсем рядом над единственным для меня скрытым местом в бесконечных безлюдных горах. «Боже мой! — простонал я. — Как их угораздило именно здесь лететь? Наверняка летят на охоту, и, должно быть, пилоты заметили мою келью!» Когда грохот вертолета немного отдалился, я выскочил наружу и попытался в бинокль определить направление его полета. Похоже, высокопоставленные охотники направились в альпику охотиться на архаров. Машина стала едва заметной точкой и слилась с окружающим зеленым фоном. «Значит, на днях полетят обратно!» На душе захолонуло. И верно: через три дня вертолет вновь пролетел рядом с церковью, так как высота, на которой она стояла — тысяча шестьсот метров, — точно соответствовала высоте пролета любителей пострелять в горах. Я уже не рассматривал пронесшуюся над скалами машину, понимая, что обнаружен, и обреченно сидел в келье, молясь о том, чтобы это дело не получило огласки.

Тем не менее, с неохотой и сожалением, вскоре я покинул свое убежище и начал спуск на Решевей. Нужно было проверить, как устроились в скиту послушники, и заодно помочь им с огородом: картофель и кукуруза быстро зарастали сорняками. В скиту за чаем мы обсудили наши дела. Я, в свою очередь, выслушал историю появления странника в скиту:

— Батюшка, мы своим глазам не поверили! — возбужденно рассказывал послушник, ставя передо мной тарелку с кукурузной кашей. — Смотрим, Анатолий спускается с Цыбихши! Я у него спрашиваю: «Анатолий, почему ты с этой горы спускаешься, ведь Гриб-за в другой стороне?» А он мне: «Аркадий, я все время шел прямо, но почему-то постоянно вверх, а когда поднялся на гору, увидел ваш домик, понял, что это скит, и пошел к нему». — «Так тропа же совсем в другой стороне, где ты смог пройти, если там непролазные заросли?» — говорю ему. А он знай твердит одно: «Не знаю, мне казалось, я все время держался тропы и никуда не сворачивал».

Послушник, рассказывая эту историю, недоуменно разводил руками. Евгений, до этого времени слушавший молча не выдержал:

— Правда, это что-то запредельное, отче! По пути с Грибзы покорить такую вершину! Ведь на нем не было даже ни капельки пота, когда он появился из лесу… Странно. Какой-то удивительный человек!

— Одно слово — странник, — заметил Аркадий, задумчиво глядя в окно. — Теперь на Афон собрался. Даже по-хорошему завидую!

— Куда ему на Афон? Это не Израиль, туда бесплатно не полетишь! — категорично заявил Евгений.

— Если Бог ему поможет, он и на Афоне побывает! — заступился за странника москвич.

— Это верно, — поддержал я его довод. — Таким простецам везде дороги открыты, если они с молитвой паломничают. Кто большую веру имеет, тому Бог быстро помогает…

Все задумались. По-видимому, со странником мы расстались надолго, но так и осталось загадкой, где прошел этот неунывающий простец.

К чаю подошел иеромонах Ксенофонт, спустившийся с ореховой поляны. Сутулясь, он зашел в низкую кухню:

— А я чувствовал, что вы придете, отче! Благословите, — приветствовал он меня. — Для вас новость: хозяева приглашают на хутор Серебряный, хотят показать скрытые ущелья на той стороне Бзыби. Вы пойдете?

— Конечно, можно всем пойти, кому интересно!

Я посмотрел на послушников. Это сообщение их обрадовало.

— А когда собираться, батюшка? — спросил, оживляясь, послушник.

— После прополки огорода, Аркадий.

— А-а-а, понятно… — Похоже, его энтузиазм немного поубавился.

— Ну как твой шалаш, отец Ксенофонт?

— Почти готов, уже можно жить! Хотите взглянуть?

Мы все поднялись на поляну, метрах в трехстах от скита. Низенький, построенный из горбылей шалаш, высотой чуть больше метра и в длину метра два, представлял собой жилище отшельника, который ростом был повыше меня.

— Как же ты в него входишь? На четвереньках? — полюбопытствовал я.

— Ничего, для смирения это полезно! — засмеялся иеромонах.

— Зимой холодновато будет…

На мое замечание начинающий аскет с воодушевлением ответил:

— Благословите приобрести железную печь на Псху. Один человек обещал. С ней, думаю, не замерзну. Помещение ведь маленькое. Я счастлив уже тем, что у меня есть уединение!

Позади этого неказистого сооружения возвышался большой деревянный крест, вкопанный в землю метрах в пятнадцати от шалаша. К этому кресту среди густой травы вела узенькая тропинка, вытоптанная до блеска. Заметив мой недоуменный взгляд, подвижник пояснил:

— Это я хожу по ней туда-сюда и читаю Иисусову молитву. А так я сразу засыпаю, когда сидя беру в руку четки.

— Молодец, хорошее у тебя получилось монашеское правило! — не удержался я от похвалы. — Оно подойдет для всех, кого борет сонливость… Поздравляю, это отличный выход!

Иеромонах с Евгением остались на поляне, а мы с Аркадием спустились в скит. Наедине я спросил послушника:

— Слушай, полагаю, за полтора месяца уже можно составить мнение о человеке, с которым живешь! Что скажешь? Получается у вас совместная жизнь?

— Слава Богу, пока не жалуюсь. Правда, бывает, сильно спорим. Старший из меня совсем не получается. Да и общего у нас очень мало. Поэтому Евгений в основном у отца Ксенофонта находится, а у меня зато больше возможности появилось побыть одному в скиту. Завтра все на прополку огорода соберемся?

— Да, нужно нам наши работы подтянуть, как бы дожди не нагрянули…

Словно в ответ на мои слова вдали глухо зарокотал гром.

* * *

Полеты бабочек, и зной, и духота,

И ветра свежие порывы…

Твоя любовь безмерна и свята,

В ней редких слез целительны наплывы!

И в том, что бабочки спокойно пьют нектар,

И в том, что ветер шевелит рябины,

Наплывы слез — неоценимый дар

Случайному комку одушевленной глины…

Тебя, Боже мой, ждут верные твои, когда Ты заглянешь в их спящие души пресветлым утренним лучом Твоей Божественной любви. Ты исполняешь возвышенные надежды детей Твоих, Господи, а от интриг их и мелочных забот Ты кротко отворачиваешь прекрасный лик Твой, ибо так Ты воспитываешь чад Своих, погрязших в мелочных распрях и забывших о своем спасении и славе Твоей. Ты ясно зришь, до мельчайших деталей, любой добрый помысел, а к немощам нашим Ты долготерпелив, милосердно ожидая изменения сердец наших. Ты не желаешь меня стыдить, когда я не готов к приходу Твоему в недра души моей. Готовность моя — в чистоте сердечного упования на Тебя и на всесильную помощь Твою, ибо в Тебе победа над немощами нашими. Ожидать Тебя, Господи, значит любить Тебя неотрывно, поскольку знаю, что Ты не замедлишь, когда узришь готовность мою и решимость соединиться с Тобою навеки в Божественном единении любви!

СЕРЕБРЯНЫЙ ХУТОР

Возненавидел я душу свою по благому слову Твоему, Христе мой, и неожиданно зрю себя подобием Твоим по Духу Твоему и в Самом Тебе с изумлением… созерцаю обоженное человечество мое. Но когда соединяюсь с Тобой, Боже, во Святом Духе Твоем, исчезает всякое различие между нами и всюду остаешься только Ты, единственный, исполненный величайшей любви и святости. Имя любви — мудрость, имя святости — целомудрие. А то состояние, откуда Ты воззвал меня, заблудшего сына Твоего, есть ад, имя которому — пристрастие. Став любовью, смотрю на Тебя через любовь, ибо Ты изменил очи мои, коими и людей Твоих вижу как святых Ангелов, чьи сердца сияют отражением Твоей Небесной любви.

Окутанное низкими серыми облаками августовское небо словно приумолкло и задумалось. Затем хлынул такой обильный ливень, что пожухлая садовая луговина сразу запенилась пузырями, по дорожкам побежали мутные ручьи. Ласточки, только что реявшие над нашими головами, почти задевая их крыльями, мгновенно попрятались на чердаке и, рассевшись на чердачных балках, поблескивали из-за укрытия бусинками глаз.

Мы с послушником забежали в летнюю кухню и отдышались.

— Ну и хлещет! — приуныл Аркадий. — Вот тебе и поход…

— Не унывай, дорогой мой, пока погода злится, монах в молитве веселится, — подбодрил я печального товарища. — У нас в кельях и без того дел полно.

Знойные дни на исходе лета скоро высушили почву. Мы дружно взялись за работу и прополку сорняков в огороде, сами того не ожидая, закончили быстро. Давно мне хотелось найти место в горах для маленькой церкви Святого Иоанна Предтечи, и предстоящий поход к нижнему Бзыбскому каньону привлекал меня этой возможностью. На Серебряном хуторе, выглядывавшем серыми крышами из лесной зелени, нас встретил хозяин Александр — крепкий приземистый человек в кепке, лихо заломленной на затылок.

— Заходите, отцы, рассаживайтесь, отведайте нашего медку! Вы у нас редкие гости, как солнышко весной! А зимой его у нас совсем нету, так и живем, как за Полярным кругом… — Улыбка не сходила с его открытого доброго лица. — Пробуйте мед, не стесняйтесь!

— Вкусный! А он ваш собственный? — спросил иеромонах, намазывая медом большой ломоть хлеба.

— Нет, не собственный! — рассмеялся Александр. — Пчелиный… А вот настоящий лесной мед мы вместе пойдем собирать. Увидите, как его добывают! С нами мой брат пойдет, большой любитель лесного меда!

Он оглянулся: из соседнего дома вышел хмурый мужчина, по виду охотник. За ним, с угощением в руках, показалась хозяйка, за которой, смущаясь, шла невысокая девочка-школьница, лицом похожая на мать.

— А это мое семейство, жена и дочь! — продолжал Александр.

Они, подойдя, взяли у нас с иеромонахом благословение.

— Батюшка, наша Тамара уже на церковные службы ходит, хочет пению научиться, — обратилась ко мне мать, явно гордясь своей дочерью.

— Это хорошо. Отец Ксенофонт как раз знаток клиросного искусства. Пусть у него учится, — ответил я.

— Хотите посмотреть, как я живу, отец Симон? — неожиданно спросила бойкая школьница.

Мы зашли в дом, который тоже словно пропах медом.

— Я сделала в доме свою келью. В ней и молюсь, вот..

Она отдернула занавеску. В углу располагались скромные иконочки, на полке — духовные книги: старенькое Евангелие и ряд привезенных нами из Лавры книг, которые каким-то образом попали к ней.

— Это родственники нам на хутор книги передали, когда вы в селе их дарили, — сказала она, заметив мой взгляд.

Собираясь выходить, я увидел на стене над кроватью, недалеко от икон, фотографии «Битлз».

— Слушай, а они у тебя здесь почему?

— Я их очень люблю.

— Ну, здесь им не совсем подходящее место, Тамара.

— Я перевешу, — застеснялась она.

После обеда наша группа вышла из хутора. Ходким уверенным шагом охотник с братом двигались впереди. Тропа в густых пихтах забирала круто вверх. Тяжелые рюкзаки давали о себе знать: приходилось часто останавливаться, чтобы передохнуть. На небольшом перевале стало посвежее и вид открылся замечательный: стального цвета остроконечные скалы, поросшие высокими пихтами, скрывались в облаках.

— А мне здесь нравится, — восторженно протянул отец Ксенофонт, разглядывая местность. — Если благословите, я потом получше исследую эти места на последнее время? Антихрист-то уже близко… — Он вопросительно взглянул на меня.

— Если нравится, то можешь подыскать место для кельи. Была бы вода…

— Воду найдем! — услышав наш разговор, подошел Александр. — Она рядышком, в балочке. Если батюшка найдет подходящее место, мы с братом поможем ему келью поставить…

Мой друг с надеждой произнес:

— Может, так и сделать, отче? Чтобы как у вас, на Грибзе?

— Попробуй, я не против.

Мы долго спускались вниз, к небольшому притоку Бзыби, затем поднялись на противоположный крутой борт ущелья. Стемнело. Небольшая лесная полянка под зеленоватым вечерним небом располагала к отдыху.

— Здесь и ночлег соорудим! — сказал наш проводник и знаток по лесным пчелам, брат Александра Николай, и снял свой рюкзак, кинув его на землю.

На потрескивающем и стреляющем красными искрами дымном огне костра он приготовил чай, достал сыр и домашнее сливочное масло. Братья вынули сухари и крупы.

— Поешьте пока наши продукты, а свое пшено на другой день оставьте! — посоветовал охотник.

Среди камней, обросших, словно бородой, клочьями мха, все устроились как могли. Звездное небо дышало в лицо хвоей и сырыми папоротниками. Под глухое уханье филина прочитали монашеское правило. Затем молились по четкам, пока не навалилась усталость.

Солнце долго не могло осветить этот глухой распадок. Оно застало нас на подъеме в узкое скальное ущелье. Охотник за пчелами указал рукою вверх: на головокружительной высоте в небольшом гроте виднелись наросты воска с кружащимися возле них пчелами.

— Ну и высота… — ужаснулся Аркадий. — Как же вы туда полезете?

— А ты смотри и учись! — усмехнулся Александр, несколькими ударами топора свалив высокую тонкую ольху.

Его брат свалил еще несколько таких деревьев, обрубив длинные ветки и оставив лишь небольшие сучья, что делало дерево некоторым подобием лестницы. Они прислонили к вертикальной скале один ствол, приставив к нему другой. Рискуя сорваться, Николай влез почти на макушку дерева и подал знак, чтобы мы подали ему следующий обрубленный ствол. Установив второе дерево над первым, связав их проволокой, он полез по нему еще выше, балансируя на страшной высоте. Мы затаив дыхание наблюдали за тем, как Николай укреплял третий ствол, поменьше. Окутанный роем встревоженных пчел, он спустил сверху веревку. Александр привязал к ней ведро, и оно быстро ушло наверх. Смельчак надел на голову сетку и на руки перчатки: большими кусками Николай резал соты с медом и бросал их в ведро. Возле его головы тучами носились разъяренные пчелы.

— Однако жалят, собаки такие! — весело крикнул он с высоты.

— Отойдите подальше, ребята! — скомандовал Александр. — А то сейчас весь улей сюда прилетит…

Он начал укладывать соты в полиэтиленовый мешок, спасаясь от укусов в пчеловодческой сетке и терпеливо морщась, когда бешеные пчелы заползали ему в перчатки. Вскоре его брат спустился с головокружительной высоты и, вместе с собранным медом, усталым шагом направился домой лечиться от укусов самогоном.

Нас Александр повел показывать самое скрытое место:

— Тут, кроме меня и брата, никто не ходит. На Псху молчите о том, что я вам покажу!

Он привел нас в темное глухое ущелье, сплошь заросшее кустарником и соснами. В скале выделялся черным пятном большой грот, откуда вышел хмурый человек, окинувший нас недоверчивым взглядом. Охотник опередил его вопросом:

— Что, друг, уходишь?

— Да, чемоданы вот пакую, — усмехнулся тот. — Утром уйду. Спасибо за гостеприимство.

Оба, отойдя в сторону, начали о чем-то толковать. Я осмотрелся: было темно, сыро и душно. Чтобы выжить в этом месте, нужно обладать крепким здоровьем — я бы не протянул и лето. Итак, эта сторона Бзыби — не для меня. Утратив к походу всякий интерес, я захотел узнать о других вариантах, когда наш провожатый подошел к нам.

— Саша, а на ту стороны Бзыби здесь можно перейти? — спросил я.

— Никак не перейти, нужно возвращаться той же тропой.

— А как же этот человек уйдет? Через Псху?

— Нет, он вниз пойдет, вдоль Бзыби.

— А разве там можно пройти?

— Этот пройдет, — уверенно сказал охотник.

На обратном пути он вполголоса поведал:

— Пришлось приютить, ничего не поделаешь. Не держать же его на хуторе! Из тюрьмы бежал, а здесь залег, как медведь. Теперь власть поменялась, вот он и подался в Россию. Да, кого только в лесу не встретишь…

На Псху Василий Николаевич уговорил меня остаться:

— Хороший человек приехал, следователь по особо опасным делам с Северного Кавказа! — с уважением в голосе произнес он. — Просит его повенчать. Они с женой давно расписаны, только без церковного брака живут…

— Василий Николаевич, я ни разу не совершал этого чина! Боюсь ошибиться, неловко будет…

— А чего бояться? Все свои, — рассмеялся он.

— Тогда нужно будет кое-что приготовить к венчанию.

Я углубился в Требник, ища чинопоследование венчания.

— Батюшка, все, что требуется для венчания, мы поручим моей жене!

Пчеловод позвал супругу. Сказав ей, что нужно сделать, я собрался выйти на встречу со следователем.

— Отец Симон, можно к вам?

В дом вошел милиционер Валерий и остановился у порога.

— Ну что ты? Заходи! Очень рад тебя видеть.

— Я тоже! Видел с воздуха вашу избушку! — Валера покрутил головой. — Ну и высоко же вы ее поставили! Если бы не вертолет, никто бы не нашел…

— Так это ты в нем летел? — разволновался я. — Кто еще там был?

— Начальство сухумское, кто же еще? «Чей это домик внизу?» — у меня спрашивают и тычут в иллюминатор пальцами. Я глянул и обомлел! Сразу понял, что это вы построили… «Который? Вот этот? — говорю. — Это мой охотничий домик! Когда на охоту хожу, там ночую». Начальники успокоились: «Тогда ладно. Пусть стоит. А то мы подумали, что сваны обосновались, чтобы пакости делать…» Вот такие дела! Я вам дам маскировочную сетку. Никто с воздуха не заметит.

Он вышел и скоро вернулся, принеся в руках большой моток зеленой сетки. Она представляла собой веревочную сеть в крупную ячейку с нашитыми на ней зелеными лоскутами.

— Кстати, граница с Россией сейчас открыта на Псоу, имейте в виду! Если хотите родных проведать, то сейчас для этого самое лучшее время…

Услышанная новость взволновала меня.

— Спасибо, Валера, и за сетку и за новость!

В молитвенном доме меня познакомили с плечистым русоволосым парнем лет тридцати пяти.

— Игорь, — представился он. — Старший следователь. Прошу благословения на венчание, батюшка! Стыдно сказать, уже двух детей имею, а только сейчас венчаюсь… Можно я поисповедуюсь, а потом и жена?

После исповеди мы договорились все совершить утром.

Народ каким-то образом узнал о предстоящем торжестве и набился в большую комнату. На мою просьбу не шуметь и слушать молитвы люди вразнобой ответили громкими возгласами:

— Не первый раз, батюшка! Мы свое дело знаем! Помолимся вместе, чего уж там!

Среди молящихся я заметил нескольких парней в подрясниках, стоящих в стороне в углу. Все они были мне незнакомы. Среди них выделялся статный крепыш зрелых лет, искоса поглядывавший на меня. Чин венчания прошел радостно и торжественно, дом огласился шумным разноголосым пением: «Исайе, ликуй, Дева име во чреве, и роди Сына Еммануила, Бога же и Человека, Восток имя Ему: Егоже величающе, Деву ублажаем». Невеста краснела под венцом, жених принял солидный вид.

После причащения Игорь обратился ко мне:

— Батюшка, хотелось бы с вами потолковать с глазу на глаз…

— Хорошо, давай вечерком встретимся, когда люди разойдутся.

Во дворе меня окликнули:

— Благословите, батюшка!

Ко мне подошел старший из незнакомых мне парней:

— Можно посоветоваться? Меня зовут Георгий. Приехал я из Ново-Афонского монастыря, послушник.

— А почему здесь оказался?

— Скажу прямо: за непослушание! Позвольте кратко рассказать… Одно время я ходил по Днепру на пассажирском теплоходе помощником капитана. У нас произошло столкновение — в борт ударила баржа. Понятно, сразу паника… Туристы попадали в воду. А большинство сами попрыгали: думали, теплоход утонет, а он на плаву остался… Дело было осенью, в ноябре, уже мелкий ледок поплыл. В холодной воде люди больше двух минут не живут. Спустили мы шлюпку, чтобы людей спасать. Только подплывем к кому-нибудь, а его уже нету… Только с десяток спасли, а потонуло человек сорок… С тех пор у меня нервы расшатались. Поэтому мне машину нельзя водить. Да и вообще, кстати сказать, жизнь не заладилась… Ну, подался я в монастырь. Посадили за баранку насильно, как я ни отказывался. Дальше — больше. Попал в аварию. Игумен мне сразу после аварии говорит: «Все равно будешь у меня шофером!» — «Мне нельзя», — говорю. Тот ни в какую: «А я приказываю!» Ну я ему и ответил: «Приказывай своим келейникам, а не мне!..» Так на Псху и оказался. Слышал, что в вашем скиту пока места нет, но если что, имейте меня в виду…

Он взял благословение и молча ушел в дом.

Двое послушников, издали следившие за нашей беседой, подошли вместе. Послушник Арсений, лет двадцати пяти, худенький, стройный, понравившийся мне с первого взгляда, имел благословение от игумена Ново-Афонского монастыря попробовать себя в уединенной жизни и искал место для своей кельи. Мы разговорились:

— Поищи вниз по Бзыби, там есть безлюдные ущелья, — посоветовал я ему.

— А возле вас нельзя?

— Возле нас подходящих мест нет. Была поляна, но там уже наш иеромонах поселился. А в верховья Бзыби идти очень далеко.

— А к вам можно прийти, посмотреть, как вы живете?

— Арсений, приходи в любое время, когда хочешь…

Мы расстались, чувствуя, что наши отношения установились сами собой. Другой послушник, Филарет, совсем молоденький паренек с Западной Украины, искал на Кавказе пустынников. Он поглядывал на меня с недоверием, крутя тонкие черненькие усики:

— У вас скит от Троице-Сергиевой Лавры?

— Да, от Лавры.

— Бывал там, поступал в этом году в семинарию. Срезали меня. Теперь вот место ищу. Домой ехать неохота, а в уединении жить, чувствую, не потяну. У вас в скиту все забито. А на службу или по-исповедоваться благословите приходить?

— Приходи, только я не всегда в скиту. Там отец Ксенофонт служит, с ним договаривайся.

С Игорем мы встретились в молитвенном доме в шестом часу вечера. Где-то неподалеку, по огородам, несся звонкий лай собаки, должно быть, преследующей лису.

— Тоже ловит кого-то! — беззвучно засмеялся следователь. — Так и я, батюшка! Ловить ловлю, а радости нету… Почему, не знаю…

Он сосредоточенно задумался, собрав лоб в крупные морщины:

— Понимаете, с самого детства мне было неприятно зло и я всегда заступался за слабых. А когда подрос, подумал-подумал и подался в милицию, чтобы со злом бороться. Выучился, должность получил. Только вот в чем дело: всякие преступления умею распутывать, а на душе иной раз так тяжело, что смотреть на мир воротит… Начал-то я бороться с людьми, а теперь с кем борюсь? Не пойму…

— Поясните, пожалуйста, — попросил я задумавшегося следователя.

За окном послышалось негромкое позвякивание колокольчиков возвращающихся с пастбища коров.

— Видите, батюшка, чем больше я работаю, тем сильнее убеждаюсь, что люди сами по себе таких ужасных дел, какие творятся, делать не могут. Просто мозгов не хватит у нормального человека, тем более у ненормальных. Настолько изощренная хитрость и злоба, что становится порой страшно. Мне иногда кажется, что борюсь с самим дьяволом! Вот когда пошли такие дела, я к Церкви обратился, моя жена тоже. Стало полегче, но все равно непонятно! Растолкуйте мне, прав я или нет! — Он вопросительно посмотрел на меня.

— А кого вы, собственно, ловите?

— В нашей работе следователей есть определенные типы людей, совершающих преступления. У одних это наследственное воровство. В Ростове, к примеру, были улицы, где жили поколения воров, которые ничего не делали, только воровали и грабили. У них даже выражение лиц одинаковое. Вторые — это погнавшиеся за «легкими» деньгами, хищения, кражи и тому подобное, и пойманные с поличным. Это, так сказать, бытовики. Но самое страшное, когда человек разрешает себе наслаждение злом и идет на все, даже на убийства. Тогда как будто какая-то злая воля берет над ними власть, и такие люди, внешне выглядящие обычно, незаметно, душой словно уподобляются дьяволу или не знаю кому — настолько коварны и хитроумны их уловки и приемы! И поймать таких злодеев очень трудно. Они и сами не знают, когда пойдут на очередное преступление. Мне представляется, что именно в таких случаях мы боремся уже не с людьми, а с дьяволом.

— Игорь, это все темные тайны мира сего, и тебе довелось добраться до самых истоков зла. Те, кто возлюбил мир сей без Христа, разлагаются заживо — и душевно, и телесно. А дурные страсти разрушают жизнь человека полностью! Ведь убийства большей частью происходят из-за чего?

— На почве ревности и денег, как водится.

— Так. Значит, похоть и сребролюбие — мотивы убийств?

— Верно.

— А все подобные страсти — слуги дьявола. Кто попал в его лапы, теряют человеческий облик и сами становятся подобными демонам. Дьявол — человекоубийца искони, как сказано в Евангелии. Все раскрываемые вами ужасные преступления зарождаются оттуда, из сатанинских изощренных замыслов, поэтому их трудно раскрывать. А раскрыв, трудно удержаться от гнева и ненависти…

— Вот это самое, батюшка, и мучает меня! — Следователь сильно поскреб затылок. — Иногда враг страшно нападает! Я тогда ладаном кажу в нашей комнате и кроплю все вокруг себя крещенской водой.

— Конечно, от крещенской воды и ладана враг притихает на время, но бороться с грехом ты должен сам.

— Почему же грех так силен, батюшка?

— Потому что мы сами потворствуем ему!

— Это точно. А как бороться? — Игорь с надеждой посмотрел на меня.

— Иисусовой молитвой! Только верующая душа может противостоять злу. Иначе сама заболеет и споткнется, ища выход в алкоголе, или же попадает в рабство ко злу и гибнет. Чтобы не погибнуть, нужно жить по Христу.

— А как жить по Христу? — Следователь весь ушел во внимание.

— Истоки всякого зла — в дурных помыслах и желаниях. Если начнем сразу отсекать дурные мысли, к нам придет помогающая и укрепляющая благодать Божия. Мы лишь тогда понимаем, что помыслы являются нашими врагами, когда пытаемся отказаться от них!

— Разве можно избавиться от помыслов?

— Можно. Для этого есть Иисусова молитва!

— Слышал о ней, батюшка. Но каюсь — не пробовал ею молиться!

— А вы попробуйте, — и увидите ее силу! Еще есть исповедь, Причащение и Евангелие. Чем труднее вам на работе и в жизни, тем чаще исповедуйтесь и причащайтесь.

— Я исповедуюсь, но снова грешу…

— Исповедь, без твердого обещания впредь не грешить, — это пустословие и еще один грех пред Богом. Если мы невольно снова совершаем грехи, то единственный выход — постоянное покаяние и обещание Богу больше не грешить.

— Буду стараться, батюшка Симон, благословите!

Он протянул мне свои широкие ладони.

— Верю и надеюсь. Пусть Господь сохранит вас и вашу семью!

На прощание я обнял его и подумал: «Какой умница! Есть же такие парни на белом свете… Ими только все и держится!»

Упрочь целомудрие души моей, Боже, Твоей животворящей благодатью. Укрепи сознание грехов моих ясновидящей мудростью Твоего Святого Духа. Исполни сердце мое чистотой святости Твоей, ибо Ты целиком вселяешься в меня, забывая о Самом Себе, как и я забываю самого себя, погружаясь в светлейшие сияния славы Твоей, Христе. Развей напрочь мифы души моей о земной тщеславной любви, чье имя — убийственная привязанность, но войди в глубины души моей, призывающих Тебя испокон веков, чтобы они навечно соединились с глубинами Небесной природы Твоей, Боже. Тогда Ты всецело становишься мной, а я теряю это ничтожное самодовольное «я», исчезающее, как дым на ветру, и безмерные пространства бытия Твоего становятся пресвященнейшей Троичностью непостижимой Твоей любви.

ПОСЛЕДНИЕ ВРЕМЕНА

Избравшие мир сей привременный делаются страдальцами его в тревогах, страхах, напастях, болезнях и смертях. Избравшие Царство Небесное становятся святыми мучениками Его ради Христовой любви. И первые пожинают горькие плоды страданий своих ради мира сего: разочарование от неудач, уныние от крушения надежд, тоску по несбывшимся мечтам, отчаяние от крушения всей жизни и, под конец, вселение в пламенеющие бездны. А вторые наслаждаются венцами мученичества ради Христа: чистотой сердца, просвещением ума, благодатным веселием души, зрящей Христа в сокровенной обители внутри себя, восседающего на Престоле славы одесную Отца Небесного в сиянии Святого Духа.

Меркнущее солнце медленно пряталось за скальный гребень Бзыбского хребта, когда я, нагруженный маскировочной сеткой, банкой зеленой краски и продуктами, карабкался по скалам, поднимаясь к милой церквушке Рождества Пресвятой Богородицы. Наконец, переведя дух, я сбросил тяжелый рюкзак и присел на пороге. Удивительно, что в то время все эти переходы вверх и вниз по крутым склонам представлялись мне утомительным и изматывающим трудом, но они же и оздоравливали тело и душу, как это видится ныне. Когда впоследствии, ради постоянного пребывания в молитве, я оставил всякое движение, то ослабело не только тело, но и молитва. Не всегда то, что кажется трудным, является таким и на деле: зачастую все эти трудности являются признаками нашего физического и душевного здоровья. Бог именно поэтому и дает нам преодолевать их, сначала укрепив наше духовное и физическое состояние.

Следующий день выдался жарким, но с белоглавых вершин веял порывами холодный ветер и приятно охлаждал тело. Зеленой краской я разрисовал бревенчатые стены кельи, имитируя хвойные лапы, раскинул по крыше маскировочное покрывало и отошел в сторону полюбоваться сделанной работой. Теперь церковь выглядела издали как большой зеленый камень. Порадовавшись этому эффекту, я вспомнил с признательностью Валеру; благодаря его заботе теперь можно чувствовать себя в безопасности.

Тем временем ветер усилился. Иногда он врывался в открытые окна и дверь и ворошил страницы книги на столике, которую я читал: «Жизнеописание Афонских подвижников благочестия». В этой книге посчастливилось найти много дельных советов для желающих уединенного жития, и я углубился в нее, подчеркивая важные для меня места. Скоро почти все строки оказались подчеркнуты, настолько ценны оказались для меня сведения о монашеской жизни, не подвергнутые редактированию.

Жары в келье не ощущалось, поэтому я разжег печь, чтобы сварить похлебку из чечевицы. Страница за страницей увлекли меня настолько, что я забыл обо всем. Краем уха мне послышалось странное потрескивание. Я осмотрелся: в келье все было в порядке. Этот треск доносился снаружи. Неторопливо я вышел из кельи и обомлел — горела бездымно сеть, которой я укрыл кровлю. Полыхая веселым ярким пламенем, она на глазах превращалась в пепел. Занялся огнем даже желтый пластик.

Как нарочно, в канистре воды находилось всего на донышке, а бежать за водой не позволял пожар. Не раздумывая, я кинулся на крышу и голыми руками принялся гасить пламя, сбивая его, срывая остатки горящей сети с крыши и бросая объятые пламенем клочья вниз, на скалы. Но огонь с жуткой веселостью, словно играя, сильно занялся в другом месте, охватив большую часть крыши. В отчаянии, понимая, что все кончено, я закричал: «Пресвятая Богородица, ведь это Твоя церковь! Помоги мне, погаси пожар!» Гудящие и пляшущие языки пламени стали уменьшаться, словно придавленные невидимой силой, и внезапно исчезли, как будто не было никакого пожара. Лишь обгоревшие куски маскировочной сетки, листы превратившегося в пепел пластика и саднящие обожженные руки свидетельствовали об обратном.

Я упал на колени: «Слава Тебе, Пресвятая Богородица, Заступница наша и Защитница! Если бы не Ты и не Твоя скорая милость, эта церковь сгорела бы дотла! Пусть теперь она стоит без сетки, как есть… Если Ты не сохранишь келью Своим милосердием, как я могу ее уберечь?» Оставшиеся недели прошли спокойно: вертолет не пролетал, и я перестал пристально вглядываться в тревожный горизонт. Ночные дожди смыли остатки обгоревшей сетки, а дыры от сгоревшей кровли я заткнул остатками пластика. Только черные пятна пожарища на крыше безмолвно говорили о минувшей опасности.

В скиту при моем появлении началась суматоха. Навстречу выбежал взволнованный Аркадий, поправляя сползающие на нос очки:

— Батюшка, чудеса! Отец Пимен приехал!

Новость удивила меня:

— Правда? А где он сейчас?

— Беседует с людьми на Псху. Потом сюда собирается! Шишин заехал на лошади и сообщил.

Пока мы наводили в доме и на кухне порядок и чистоту, насколько это было возможно, со двора донесся знакомый зычный голос:

— Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас!

— Аминь! Аминь! — ответили мы с послушником в два голоса.

Во дворе начались приветствия: с верхней поляны спустились отец Ксенофонт и послушник Евгений. Архимандрита сопровождали два монаха: один высокий, худой, склонявший в разговоре голову на плечо, другой помоложе, расторопный и бойкий, по виду — келейник.

— Отец Симон, а мы к тебе! Как спасаешься?

— Твоими молитвами, отче! Благослови…

Отец Пимен представил мне своих спутников: высокого и худого иеромонаха Онуфрия и молодого иеродиакона Симеона, с юношеской кудрявой бородкой.

— Ты на вертолете прилетел, отче? — спросил я после приветствий.

— Ново-Афонский монастырь машину дал, «Газель», на ней и добрались. До сих пор спину ломит. Лучше бы летел вертолетом… Место для нас найдется?

— Найдется, найдется… — захлопотал Аркадий, указывая, где можно устроиться.

— Отец Симон, благословите, я уйду в палатку, а отец игумен пусть устроится в моей комнате, — выступил с дельным предложением Евгений.

После молебна в новопостроенной церкви в честь великомученика Пантелеймона, за вечерним чаем мы проговорили допоздна. Архимандрит поведал нам, что монастырь быстро возрождается, хотя возникло много проблем с местными жителями, пока еще живущими в стенах обители. Святейший Патриарх Алексий принимает участие в возрождении северной святыни, так как с юности любит эту известную обитель. Маленький отец Херувим теперь знаменитый духовник, и к нему теплоходами едут паломники на исповедь и совет.

— Ты бы хотел посетить наши края, отец Симон? — полюбопытствовал мой друг.

— С радостью! — ответил я, видя для себя пользу пообщаться с монахами, и особенно с монастырским духовником, отцом Херувимом.

— Это хорошо! — удовлетворенно улыбнулся мой друг. — А что, литургию послужим в вашем новом храме? Когда-то мы мечтали его построить, а теперь он уже стоит… Дивны дела Твои, Господи! Это все ты построил, Симон?

— Большую часть церкви срубил твой постриженник. Я только начал стройку, а все остальное — его рук работа! Верно, отец Ксенофонт?

— Простите, отче, что построил сруб с недостатками: углы плохо связал, — смиренно откликнулся иеромонах.

— Это ты видишь сам свои недостатки, а на мой взгляд — неплохо сделано!

Архимандрит критическим взглядом еще раз окинул нашу церквушку, затем обернулся ко мне:

— Отец Симон, а на Грибзу сходим?

— Это можно. Все пойдем? — уточнил я.

— Ну, кто там уже был, может не ходить. А мне интересно взглянуть. Впрочем, кто хочет, может пойти с нами…

— Я пойду, если благословите! — Аркадий с надеждой посмотрел на игумена, который одобрительно похлопал его по плечу. В поход решили пойти и спутники моего товарища — иеромонах с иеродиаконом.

— Тогда утром и двинемся на Грибзу. Только долго не будем задерживаться, глянем, — и обратно. Мне скоро уезжать, время поджимает. Дела, дела монастырские ждут, — вздохнул отец Пимен.

— Батюшка, приглашаю вас в гости осмотреть мое уединение!

Иеромонах Ксенофонт махнул рукой в сторону леса. Архимандрит вопросительно посмотрел на меня.

— Это недалеко, отче. На ореховой поляне, — пояснил я.

Возле шалаша, над которым крутился столб мошкары, игумен остановился в недоумении, затем обошел аскетическую постройку вокруг. Отец Ксенофонт пролез внутрь, приглашая моего друга следовать за ним.

— Нет, нет, туда я не пойду, — запротестовал наш бывший скитоначальник. — И вообще, я не одобряю таких сооружений. Это какой-то запредельный аскетизм. Тут и умом можно тронуться… Нет, это не по мне, отец Ксенофонт. В такой конуре просто нельзя жить, это мое мнение…

— А мне на Серебряном строят келью, отче! — высунул в проем свою голову иеромонах.

— Такую же, как эта? — строго спросил игумен.

— Нет, нормальную, как у отца Симона!

— Ну, тогда другое дело, — с облегчением вздохнул архимандрит.

На следующий день мы ходко поднялись на Грибзу. Эти места навеяли игумену много воспоминаний. Он долго ходил по черничной поляне, углубившись в себя:

— Вот бук, который мы тогда пилили. Чуть не убил меня… Вот место, которое тогда я выбрал себе под келью, до сих пор мне нравится… А церковь просто отличная! Дай-ка я ее сниму… Стань рядом, отец Симон! Теперь я за тебя спокоен, все сделано добротно, — по-хозяйски осматривал наши места архимандрит.

— А в верхнюю келью поднимемся? — спросил я.

— А где она? — вопросом на вопрос ответил гость.

Я указал рукой вверх. Архимандрит взглядом измерил высоту.

— Спасибо, отче, конечно, хочется посмотреть, но вряд ли поднимусь. — Он с сомнением покачал головой. — Силы уже не те… Вы готовьте ужин, а я здесь с четочками на скамье посижу. Вид просто замечательный…

Под отблески вечерней зари на склонах Чедыма поляна медленно погружалась в темноту. Фейерверки светлячков в зарослях черники начали свой ночной танец. До ужина игумен сидел на скамье и все глядел на горы, пока лиловая вершина Чедыма не ушла в темноту. Поздним вечером мы остались вдвоем в келье, остальные улеглись в палатке. Слышно было, как мой товарищ долго не спал, все вздыхал и ворочался…

На Псху народ не отходил от архимандрита, люди расспрашивали о Москве, о Питере, о новом монастыре и новой власти в России. На встречу с почетным гостем собрались все послушники, жившие на Псху. У Василия Николаевича за столом не хватало места.

— А что, отцы-пустынники, если вас так много, вопрос на засыпку: поможете мне яблоки собрать? Урожай большой в этом году! Ешьте их сколько угодно!

Хозяин засмеялся, посматривая на всех искоса.

— Это можно, — степенно согласился игумен. — Я тоже потружусь в память о прежней жизни.

Яблочный дух носился над осенним садом. Тонко пахло горьковатым дымом пожухлой листвы. Хрусткие сочные яблоки брызгали сладким ароматным соком. Весело ржали лошади, пасшиеся в луговой траве. В первой летящей паутине уже чувствовалось дыхание осени.

* * *

Яблочным соком и дымом

Праздники осени пахнут.

Яблочным духом незримо

Октябрь распахнут.

Сумерек синяя вьюга

Реет над яблочным краем.

В сложные судьбы друг друга

Мы незаметно врастаем.

Наши пути ненароком

Он пересек не напрасно.

Сделал прозренье — глубоким,

И расставанье — прекрасным!

В путь уходя, друг уставший,

Вдоволь вдохни в этот вечер

Частью души твоей ставший

Яблочный сладостный ветер!

— Хорошо-то как! — Отец Пимен устало откинулся на спинку скамьи, когда после сбора урожая мы сидели во дворе за чаем. С луговых займищ доносился немолчный хор лягушек. — Знаешь, отче, я многое передумал там, на Грибзе… Но у нас на Севере тоже неплохо: и природа, и монастырь. А главное, там я нашел свое настоящее место в жизни!

— Ну что ж, дай Бог, отец Пимен! Куда Господь привел жить, то и есть наше место…

Архимандрит, не расслышав ответ, продолжал свой рассказ:

— Конечно, с личной молитвой посложнее… Иной раз падаю от усталости, лишь бы выспаться… Зато люди там какие хорошие! Опять же, Бог духовника послал известного… Ну, ты сам все увидишь, если со мной поедешь!

— Сразу на остров? — Я пока не представлял себе наш путь.

— Нет, сначала на подворье, в Питер. Потом на нашем катере в монастырь. Но прежде нужно в Сухуми встретиться с отцом Виссарионом, потом поблагодарить отца Прохора, игумена Ново-Афонского монастыря. Примерно так хотелось бы устроить наш отъезд…

— Знаешь, отче, этот отец Виссарион сильно прославился в Абхазии во время войны: сколько солдат крестил, целыми ротами, прямо на передовой! И нас всю войну поддерживал, спасибо ему! А с Ново-Афонскими монахами еще ни разу не встречался, очень интересно — поделился я своим мнением. Такое начало поездки порадовало меня.

Обговорив с послушниками Аркадием и Евгением предстоящие работы в скиту на время моего отъезда — сбор орехов и каштанов и заготовку сухофруктов на предстоящую зиму, мы улетели вертолетом в Сухуми. Монастырский водитель, набрав пассажиров и гостинцев, уехал на своей видавшей виды «Газели», спеша выбраться из Псху до начала осенних дождей.

Отец Виссарион, организовав для нас шумную хлебосольную встречу, взялся сопровождать архимандрита и меня в Ново-Афонский монастырь в сопровождении молчаливых русских генералов.

— Познакомьтесь, друг Патриарха Алексея! — торжественно представил он военным моего друга. — А это… — Абхаз хитро прищурился на меня, затем обернулся к белеющим на горизонте хребтам, вытянув в их направлении руку, и произнес: — Видите эти горы? Это все его владения, он там хозяин!

И, описав рукой полукруг, указал на меня.

Такое кавказское великодушие произвело впечатление на генералов, они заулыбались.

Отец Прохор, игумен недавно открывшегося монастыря и братии в числе десяти человек, был опытным, знающим себе цену приветливым монахом лет сорока. Когда-то он учился в Троице-Сергиевой Лавре в Академии и защитился там по теме «Преподобный Григорий Синаит и его духовные преемники». Уважительное отношение к этому прекрасному человеку скоро перешло в дружеское общение с ним и его молодым братством. Несколько удивило меня присутствие в одном из монастырских корпусов молодой худощавой женщины в подряснике с маленьким мальчиком лет пяти.

— Это наша швея, а мальчик — ее сын. Живет как монахиня. В общем, «Унесенные ветром», — усмехнувшись, объяснили мне послушники.

Перед вечерней службой женщина подошла взять благословение у отца Пимена и у меня, незаметно к нам присматриваясь. Храм монастыря был все также прекрасен в полюбившихся мне с юности росписях васнецовской школы. Медлительный звон с колокольни возвестил о начале службы. В одном из приделов монахи соорудили престол и жертвенник, и теперь в церкви зазвучали монашеские голоса. Пели они очень молитвенно и красиво. Во всем чувствовалась умелая рука игумена Прохора.

Отец Виссарион после службы позвал меня:

— Слушай, Симон, выручай! Нужно крестить семью редактора московского «Огонька»! Пока архимандрит занят гостями мы проведем этот чин вместе!

— А где мы будем крестить людей?

— Как это где? В реке конечно! — решительно сказал он.

— Там же холодно! Осень на дворе, — поежился я.

— Ерунда! Пусть терпят… Ты крести женщину, а я — ее дочь…

— Батюшка, вы старше, вы погружайте в воду женщину. А я — монах, мне лучше девочку окунать…

Мой жалобный голос не был услышан.

— Ты — монах, а я — абхаз! Понимаешь? Мне с женщинами нельзя близко общаться!

Отец Виссарион высказал это чрезвычайно воинственно. Несмотря на мои опасения, крещение супруги редактора и их дочери прошло вполне целомудренно. Вскоре поезд увез нас с отцом Пименом в Россию.

Питерское подворье удивило меня своей внушительностью: царский размах чувствовался во всех деталях интерьера. Удручало лишь одно: низкое серое небо, отсутствие зелени во дворе и торчащая за бетонным забором унылая кирпичная труба какого-то заброшенного завода. В поисках уединения для молитвы я попытался во дворе отыскать какой-нибудь укромный уголок. За стеной корпуса ходил, углубившись в себя, худой монах с острой бородкой и с четками в руках. Приметив в дальнем углу несколько больших мусорных баков, я отправился туда, но за ними молился, присев на пенек, молоденький иеромонах, который испуганно поднялся, увидев меня. Оставался еще ржавый остов микроавтобуса, но и там внутри виднелась чья-то голова.

В один из ближайших дней мы выплыли на монастырском катере из маленького порта, расположенного на берегу неоглядного свинцово-серого озера. Навстречу шла сильная волна и дул ледяной ветер. В небольшой каюте в спертом воздухе среди паломников было душно. Я поднялся, намереваясь выйти на палубу.

— Симон, ты куда? — Игумен недоумевающе посмотрел на меня, протирая обрызганные волной очки.

— Здесь душно, отче. Постою на палубе.

— Не простудись. Здесь запросто можно простуду схватить…

Хотя сильно качало и долетали водяные брызги, остаток пути я провел на палубе, вдыхая обжигающий студеный северный ветер с каплями холодной воды.

Громада острова, заросшего соснами, с возвышающейся над ними монастырской колокольней поднялась на горизонте. Вид был очень величественный. На пристани нас ожидала группа монахов, лица которых удивляли своей строгостью и серьезностью. Но в общении насельники обители оказались простыми и открытыми.

— А монахи в монастыре хорошие подобрались! Это радует, отче, — поделился я своим первым впечатлением с игуменом.

— Все ревнители Православия… — В голосе архимандрита звучала гордость за обитель и монашеское братство. — Но я думаю, тебе лучше в закрытом скиту пожить. Туда женщинам не благословляется заходить.

— А иеродиакон Херувим там живет?

— Конечно. Он теперь иеромонах и известный духовник, — улыбнулся игумен, вспоминая его. — Теперь на его окормлении и скит, и монастырь.

Вечером я отправился на исповедь к маленькому иеромонаху с большим сердцем.

— О, пустынник Симон пришел! Присаживайся сюда, нет, лучше сюда! — Духовник подвинул ко мне низенькую скамеечку для молитвы, пытаясь усадить получше. Сам он сидел на такой же небольшой табуретке.

— Приехал с игуменом? Надолго? Как там наш Кавказ?

Я не успевал отвечать на вопросы старого знакомого. По ходу беседы я высказал мнение, что знаю хорошие уединенные места в окрестностях большого Сочи.

— Скажи, скажи где такие места? — с большим интересом наклонился ухом ко мне духовник.

— Между Туапсе и Сочи, отче. Мы там в юности молились в соснах на безлюдных лесных холмах.

— А еще какие ущелья тебе показались уединенными?

— На Бзыби, ниже Псху, батюшка.

— Ты мне подробнее расскажи, отец Симон, пожалуйста!

Эта тема, похоже, очень волновала отца Херувима.

— Раньше в том горном районе находилась знаменитая «воровская» тропа. Когда джигиты угоняли лошадей с Северного Кавказа, то в узком месте каньона делали настил из бревен и переводили по нему угнанных скакунов, а потом настил разбирали. Преследователи поэтому не могли их догнать.

— Очень интересно… — задумался духовник. — Такие времена наступают, отец Симон, не приведи Господь! Говорят, что антихрист уже пришел и живет на земле. Пытается экуменизмом нас обмануть…

— Вы еще в Лавре, отче, с экуменизмом боролись! Мне монахи рассказывали о вас…

— Да, да, из-за него и выгнали! Уехал на Кавказ к пустынничкам. — Взор отца Херувима устремился куда-то вдаль, душа его, похоже, навсегда осталась в Абхазии.

— Ведь я даже воззвание написал в Лавре, чтобы люди одумались… Понимаешь, Симон, есть вера Православной Церкви, имеющей полноту ее благодати. И есть вера во Христа всех других верующих, не принадлежащих к ней и не имеющих такой благодати. Православные люди обладают правом на владение всей благодатной полнотой Православной Церкви, тогда как у всех остальных есть только церковная иерархия и вера во Христа, благодаря которой они и держатся и которая помогает им жить и в их безблагодатных учениях. Экуменизм стоит на том, чтобы объединить всех верующих во Христа и вернуться к полноте благодати, не понимая того, что она содержится лишь в Православии. И антихрист пытается этим экуменизмом совратить сердца рабов Божиих, верующих во единую Святую Соборную Православную Церковь, — и простых людей и иерархов.

— Но большинство православного народа не принимает экуменизм! В основном он всегда сверху насаждается…

Я ждал, что скажет иеромонах в ответ на мое замечание.

— В том-то все и дело! Батюшка отец Кирилл говорил, да и не только он один, что тогда начнутся такие гонения, каких не было даже при Диоклетиане. Тогда истинных храмов православных останется очень мало. Литургия будет совершаться только в горах и ущельях. Поэтому нужно заранее готовиться к этому последнему времени и подыскивать скрытые места…

— Отец Виталий писал в своих письмах, что в Абхазию антихрист не придет, — вспомнил я строки из писем этого замечательного старца.

— Вот-вот, потому мне и представляется, что я в этой обители только на время… Мое место в горах! Пока в этом монастыре отец Кирилл благословил людям послужить. Но суеты много, ох как много… Не знаю, долго ли выдержу, ох не знаю… — Затуманенным взором отец Херувим посмотрел на иконы и перекрестился.

— А как жить в горах в последние времена, батюшка?

— Во-первых, литургией! Без нее никакой молитвенной жизни не получится. Затем, молитвой Иисусовой; кто ее обретет, тому вход в Царство Небесное откроется! У вас что там на Псху? Говорят, скит есть?

— Да, отче, скит в честь Иверской иконы Матери Божией!

— Это хорошо. Храни вас Господь и Пресвятая Богородица.

После исповеди я поцеловал руку духовника и вышел. У его двери собралась целая очередь. После отца Кирилла этот человек сроднился с моей душой. «Если батюшки когда-то не станет, тогда буду обращаться к отцу Херувиму!» — решил я, и на сердце полегчало.

Иисусе Сладчайший, виждь душу мою, источающую очистительные и утешающие слезы любви к Тебе. Растоптала душа обманчивые надежды земли сей и воспарила, как белая голубка, к Небесному Престолу видения Твоего. Отринула она земную преходящую любовь и научилась в любви Христовой понимать язык птиц и зверей, отвратив слух свой от ропотного и хульного языка приверженцев мира сего, дабы слушать безмолвные вздохи любящих Тебя, Христе мой. Не отводит она взора от трисолнечного сияния Святой Троицы, в жажде обрести всю Ее целиком в таинственной сокрытости духовных созерцаний. Избрала душа цель вышеестественную, поэтому естество не может остановить ее, ибо устремилась она в Небесные обители, находящиеся за пределами рассудочного омраченного понимания, поэтому уповает душа обрести безграничные границы Святого Духа, чтобы на белоснежных крыльях любви парить в безпредельности святого и нетварного света мудрости Твоей, Боже.

В МИРЕ СКОРБНИ БУДЕТЕ (Ин. 16:33)

Среди живых вещей Твоих, Господи, бродят мертвые дети Твои, более непослушные, чем бездушные вещи. Пред Тобой чисто все земное, и лишь сердце человеческое Ты не принимаешь, ибо нечисто и своенравно оно в упорстве своем. Любой камень следует воле Твоей святой, Боже, покоясь в месте своем, а гордый и своевольный ум далече отделился от Тебя, став бездушнее неподвижных вещей. Даже лежащие камни скатываются с вершин гор, послушные повелению Твоему, а гордое сердце не подвигается к Тебе, Боже, ибо не хочет принять волны любви Твоей, ударяющиеся о каменные покровы его. Чистая радость свойственна лишь чистому сердцу, а своевольному уму — лишь злобные измышления. Даруй же всем нам, Господи, чистоту сердца и ума, коими обымем Тебя, словно двумя небесными крылами!

Сергиев Посад укрылся в туманной завесе моросящего дождя. Отворив дверь, отец чрезвычайно обрадовался, увидев меня:

— Здравствуй, сын! Здравствуй, родной! Спасибо, спасибо тебе за гостинцы и подарки! Но мне больше всего радостно оттого, что ты приехал! Надолго? Здесь все хорошо. Жив-здоров, и даже кое-что перепадает на хлеб от постояльцев: пускаю батюшек, студентов-заочников, так сказать, которые на свои сессии приезжают. А когда же мы будем переезжать на Кавказ?

— Возможно, весной, папа. Потерпи. В зиму ехать нежелательно…

Отец немного огорчился:

— Ладно, как сможешь. Еще подождем. А у меня тут история вышла… — Он засмеялся, вспоминая свою историю. — Повадился какой-то чудак с бородой и крестом на груди ко мне ходить: «Давай, — говорит, — старик, твой дом продадим, если ты к сыну хочешь уехать. У меня, мол, полно знакомых, быстро все сделаем!»

То одно предлагает, то другое — не голова, а какой-то дом бесовских советов… — Отец махнул рукой. — Еле отвадил, а то прямо уж хотел продавать…

— Ну как же, папа, с незнакомым человеком продавать дом? — встревожился я.

— Так я и говорю… Прямо бес попутал! Потом спросил о нем в Лавре, кто это такой. А мне отвечают, что это известный аферист, выдает себя за батюшку!

Мне стало ясно, что пора перевозить отца поближе к себе.

— Папа, никого не слушай, жди меня. Мы все сделаем с Божией помощью и без таких помощников.

— Конечно, сын, конечно…

Мне было его очень жаль. В Лавре я попал на монашеское правило, читаемое у отца Кирилла в келье перед трапезой. После правила, когда монахи выходили из кельи, он сказал:

— Сейчас не успеем поговорить, Симон, вечерком приходи, вечерком…

Весь поседевший, постаревший, старец казался мне лучше и роднее всех людей на свете.

— Батюшка, я так рад, что вас вижу! — Я отдал ему подарки со Псху: несколько пачек восковых свечей и мед.

— Хорошо, хорошо, вечером все и расскажешь, да…

Несмотря на вечерний час, мне повезло: у дверей старческой кельи никого не оказалось. После исповеди я рассказал об увеличении братства на Псху и о просьбе на постриг послушника Аркадия.

— Ты вот что сделай: если кто возжелает пострига и захочет стать насельником скита, принимай и постригай, да. Но сначала лучше в иноки, если молодые. Хорошо бы им в Лавре оформиться. Ты спроси на это благословение у отца наместника.

— Ясно, батюшка. А еще я посетил монастырь, где игуменом отец Пимен. Заодно проведал духовника обители — иеромонаха Херувима. Он вам кланяется.

— Так-так, а как он поживает? — Отец Кирилл даже наклонил голову, чтобы услышать мой ответ.

— Молится, спасается. Окормляет монахов и народ, едут к нему отовсюду. Только он все меня о Кавказе расспрашивал…

Старец усмехнулся.

— Понятно, понятно. Ему бы только Кавказ! Пусть пока там сидит… А сам что говорит?

— Рассказывал мне об экуменизме, об антихристе, о том, что наступают последние времена.

— Да, да, верно. Плохие идут времена. И об экуменизме и антихристе он правильно рассуждает. Мал золотник, да дорог… — Старец замолчал, опустив голову. — Судя по всему, да, идут последние времена. Ведь последняя стадия капитализма — сатанизм… «Когда увидите все сие, знайте, что близко, при дверех». Такими вещами не шутят. Что бы люди ни придумывали, как сделать жизнь лучше без Христа, а выйдет только хуже! И войны, и ненависть, и гонения — все это придет, как тать в нощи. Повсюду одна ненависть расплодится… А людей мало останется, ох мало… Однако не стоит забивать себе голову сведениями, не относящимися к спасению души. Умственное понимание Православия далеко отстоит от духовного понимания и толкования. Нужно жить не умом, а верою, ибо в уме — заблуждение, а в вере — благодать. Ведение истины есть благодать, как пишут отцы. Они не преследуют зло, они его просто оставляют, и оно гибнет.

— Отче, экуменизм, антихрист — это такие темы, что голова от них пухнет, когда у нас в скиту начинают об этом спорить.

Я понурил голову, вспоминая долгие споры на эти темы за чаем в нашей кухне.

— Пустословия избегай и в скиту не поощряй. Не впадай в болтливость, подменяющую духовную жизнь. Болтовня и пустословие — угождение плоти и чреву, а жизнь духовная — самоотречение и отвержение всякого самоугождения. Всегда наблюдай за собой: когда ты с Богом, а когда ты удаляешься от Него в пустословие и пустомыслие. На всяк день знай, что тебе нужно делать: молиться и спасаться, снова и снова приближаясь к Богу и утверждая дух свой во Святом Духе, ибо служение Богу должно быть в духе и истине. От ересей и церковных раздоров будь в стороне, много народа в этом враг запутал… — Старец печально вздохнул. — И не давай в себе никогда лености укорениться, да…

— Батюшка, сколько с нами монахов о пустыне разговаривали, о молитве, об Абхазии мечтали, а почти все остались в Лавре… — В моем голосе прозвучала грусть.

— Бывает, бывает, отец Симон, что монахи не могут вернуть первую благодать и остывают, сил не хватает, «ибо осуетились в умствованиях своих». Что долго копится, то долго устраняется. Так и разленение душевное копится понемногу. Нельзя позволять себе остывать духом, да… Горение, горение нужно иметь сердечное к Богу, отец Симон! Кстати, у меня попросил благословения поехать с тобой и присмотреться к абхазской жизни иеромонах Филадельф! Дела свои он устроил, хочет к тебе присоединиться. Ты когда едешь?

Я назвал примерную дату.

— Возьми его с собой, пусть посмотрит, подумает. Господь хочет, чтобы мы в свободном произволении пришли к познанию истины, а не силою знамений и чудес. Он желает, чтобы мы распились с Ним волей своей, как Он Сам распялся за нас Своей волей.

Отец Кирилл говорил в полумраке слабого света лампады, но казалось, что его лицо сияет на фоне икон, мерцающих позади его головы.

— Отче, когда я вступаю в духовный спор, то волнуюсь и не могу сразу найти нужные доказательства. Только потом вспоминаю, как нужно было ответить. — пожаловался я.

— Духовное рассуждение есть Божественная мудрость, и она не дается просто так, да. За нее нужно кровь пролить и смириться до зела. Эта благодатная мудрость проявляется только в мирном спокойном состоянии ума. А тот ум, который возбужден и рассеян, не может иметь никакого рассуждения. Возбужденный ум представляет собой полное заблуждение и иным быть не может. Сама природа возбужденного немирного ума есть всецелое заблуждение. Только ясный умиротворенный ум приходит к духовному просвещению и благодатному рассуждению во Святом Духе: «Духовный судит о всем, а о нем судить никто не может». Всеми силами храни в любых искушениях мир душевный, и Господь не оставит тебя!

— Скажите, пожалуйста, батюшка, как определить, правильно ли ведется духовная беседа?

Меня волновал этот вопрос, в котором я не чувствовал себя достаточно уверенно.

— Если будешь беседовать с кем-либо о Боге, то признаком правильности беседы является присутствие благодати. А разногласия и спорливость в беседах — от лукавого! Умей молиться даже в беседах с людьми, не теряй молитву ни на мгновение и так стяжешь дар духовного рассуждения. Когда находишься один, внемли Богу, а когда говоришь с людьми, внемли своему сердцу. Нужно не столько учить людей, сколько молитвой помогать им спастись!

— Батюшка, я вам очень благодарен за добрые советы! Последний вопрос, и все! — Отец Кирилл улыбнулся и посмотрел на часы, стоящие на тумбочке. — В келье на Грибзе, чтобы не забыть какие-либо важные моменты молитвенной жизни, мне пришлось их записывать. Продолжать вести такие записи или же прекратить?

— Записывай, записывай, потом пригодится…

— Простите, отче, что обременил вас вопросами, а время уже позднее, благословите!

— Бог тебя благословит! Зайди ко мне перед отъездом…

— Непременно, батюшка…

Наместник при встрече, выслушав мою просьбу с упоминанием о разговоре с отцом Кириллом, как всегда, был решителен и краток:

— Благословляю всех, кого пострижешь в монахи, зачислять в насельники Троице-Сергиевой Лавры! Пусть подают документы.

— Благословите, отец Феофан! — с благодарностью поклонился я, не ожидая столь широкого великодушия.

В один из суетных дней, когда я собирался в дорогу, меня разыскал иеромонах, о котором говорил Старец.

— Отец Симон, меня батюшка благословил поехать с тобой в Абхазию, чтобы присмотреться к вашей уединенной жизни…

— Очень рад, присоединяйся, отец Филадельф!

— А что с собой брать?

— Рюкзак побольше, ботинки покрепче и одежду попрочнее. Можно круп разных взять, тоже пригодятся!

— Понял. Почти все это я уже приготовил. Что еще?

Мне нравился этот разумный благочестивый монах.

— Отец Филадельф, а тебе бывает когда-нибудь одиноко?

— Только среди людей, — ответил он, подумав.

— Ну, для уединения это подходит! — сказал я, порадовавшись в душе за нового друга.

В оставшиеся до отъезда дни мне хотелось еще навестить монастырского схимника. В коридоре старого жилого корпуса стоял знакомый запах лекарств и ладана. Я постучал в дверь и произнес молитву.

— Аминь. — Ответивший мне старческий голос был очень слабым, как будто доносился издалека. — А, Симон, слава Богу! Держишься молодцом, выглядишь храбрецом! Очень рад, очень рад… — Схиархимандрит Михаил утомленно приподнял голову от подушки. — Что это ты привез?

Я достал из рюкзака кипарисовые заготовки для резьбы, сыр и баночку меда.

— Ну, спасибо, спасибо, дорогой… А я уж разболелся окончательно… А сыр убери, убери, теперь это уже не для меня! Закончились мои сыры, как и чревоугодие… Ведь у чревоугодника один друг — унитаз! Все внутри у меня вырезали. Теперь уж как Бог даст…

— Помоги вам Господь, отец Михаил, в ваших скорбях…

В моих словах прозвучала неприкрытая печаль.

— Знаешь, Симон, какое великое утешение имею в болезни? Только и благодарю Господа! Ведь тех, кто не имеет скорбей, Ангелы не допускают к благодати. Только в Боге мы познаем, что мы свободны, свободны именно благодаря скорбям, которые освобождают нас от всего земного. Пока вообще все не оставим, что нас держит на земле, чтобы сораспяться Христу. — Схимник помолчал немного, отдыхая. — Вот, недавно скончался отец Моисей: и жил праведно, и праведно умер. Так-то отцы уходят… Царство ему Небесное!

— Вы еще поживете, батюшка, дай вам Бог здоровья! — попытался я переменить тему. — Когда я поступал в семинарию, то был в келье у отца Моисея, мне он очень нравился. Удивительный старец. Очень прямой и искренний, никакого лукавства…

— Не должно лукавствовать человеку пред Христом. Что Бог постановил, то да приемлем со всевозможным смирением. Главное ведь что? Спасение! Правильно я говорю?

— Правильно, батюшка.

— Вот-вот, когда не ждем благодати, тогда она к нам и приходит! Все в руках Твоих, Господи! Где человек стяжает обильную благодать? В покаянии — это первое. В монашеском постриге — это второе. И третье — при рукоположении. Но покаяние — всех выше, ибо оно не дает разлениться душе.

Отец Михаил приподнял голову и перекрестился.

— Отче, так и старец Силуан Афонский говорил. Он еще о духовных бранях много сказал полезного.

Мое замечание заинтересовало схимника.

— А кто он такой?

— Русский монах, подвизался на Афоне в нашем монастыре. О нем недавно хорошая книга вышла с его собственными записями. Написал книгу его ученик, отец Софроний. Хотите, принесу вечером?

— Принеси, принеси… А что он о духовных бранях говорил?

— Сильные духовные брани таковы, что держат душу на грани отчаяния: «Держи ум во аде и не отчаивайся!» Эти слова ему сказал Господь, когда он изнемогал от вражеских нападений…

— Да, уж точно… Временами нам и падения нужны. Для опыта… — Затворник устало посмотрел на меня. — Опыт духовный нелегко дается!

Вечером я принес старцу книгу, а перед отъездом еще раз зашел к нему попросить благословения на дорогу.

— Немного почитал твою книгу, Симон, сил-то у меня мало… А записи Силуана Афонского как Псалтирь — сильно слово его!

Сморщенной старческой рукой он благословил мою склоненную голову. Это было последнее свидание со старцем, принадлежавшим к удивительному поколению подвижников, прославивших Православную Церковь в годы коммунистического безбожия.

На Соловьевской улице меня ожидала новость. Ее сообщил расстроенный отец:

— А дом не удастся продать, сын, как мы с тобой думали!

— Почему, папа?

— Говорят, закон какой-то вышел о приватизации. Нужно владение приватизировать и правильно оформить все документы. А как это делается, я совсем не знаю. И кто эти законы там выдумывает? Как с ума посходили…

Услышав это сообщение, я тоже приуныл, поскольку различные документы и их оформление — не моя стезя, но попытался подбодрить отца.

— Не огорчайся, папа, придумаем что-нибудь. Будет еще и на нашей Соловьевской улице праздник!

— Нет, сын, праздников на земле — раз-два и обчелся, а остальное — горе. Скажу тебе, что говорил мне отец и что он слышал от своего деда. Из тех людей, которых ты видишь вокруг, через сто лет никого не будет в живых. А из тех, кого не видишь, сколько умирает в больницах и тюрьмах? Кроме них, сколько людей погибает в пути, в тяжелых трудах, в тяжбах друг с другом и ссорах? Из горстки оставшихся, которых мы видим на улицах, — кто счастлив? И могут ли они удержать свое счастье? А если не могут, — счастье ли это?

— Ладно, папа, Бог даст, все сделаем. Посоветуемся с отцом Кириллом. Возможно, весной, если живы будем, займемся домом, пока еще другие законы не вышли…

Эта новость дала мне повод спросить старца:

— Батюшка, почему так происходит? Когда приедешь куда-нибудь, то сначала все идет вроде бы хорошо, а потом искушения появляются и их становится все больше?

Отец Кирилл усмехнулся:

— Потому что сказано: В мире скорбни будете! Сатана духовно слеп и ищет души словно на ощупь. А когда найдет их по помыслам, которые окружают каждую душу, то воздвигает искушения. Обороняйся терпением, а если искушение начинает одолевать — побеждай его смирением. Мир — это место ошибок, а Христос — это смиренный мир премудрости Божией.

— Дорогой батюшка, у нас с отцом как раз такое искушение: нужно дом приватизировать, идти в мэрию, ходить по кабинетам. А там везде люди неверующие, и в этих учреждениях мне полный конец — духовно все теряю! Как себя вести, если грубят или говорят с издевкой?

— Если находишься среди благочестивых людей, благодари Бога, а когда попадаешь в среду неверующих, молись о них Богу — и охраняющая благодать не покинет тебя. В чем состоит главное исполнение первой заповеди Божией? Когда даже ни на секунду внимание не отходит от Христа! Монах есть тот, кто не причастен миру. Поэтому укрепляй непрестанную молитву, сживайся с ней, и она приведет тебя к Любви Христовой, искренней, нелицемерной.

— Спаси вас Господь, батюшка! Теперь планирую отца забрать поближе на Кавказ, чтобы его здесь одного не оставлять. И как мне держать себя в отношении новых послушников, которых я совсем не знаю? Что вы посоветуете?

Я поцеловал руку духовника, а когда поднял голову, встретил его изучающий взгляд.

— Никогда ничего не планируй, отец Симон. Когда мы отказываемся от наших планов, Бог открывает Свой Промысл человеку. Посмотрим, посмотрим, как твоего отца устроить… Нужно хорошо помолиться. А в отношении братии своей кавказской запомни, что следует учиться любить людей больше, чем они любят нас, чтобы не остаться должниками любви…

Скрепя сердце я отправился в мэрию и подал документы на приватизацию дома. Там услышал следующее:

— Ожидайте решения. Мы вам сообщим.

— А сколько ждать?

— Имейте терпение. Видите, какая у нас гора документов? Ох уж эти священники! Занимайтесь своими делами, а нам дайте заниматься нашими…

С этим напутствием я вернулся домой.

Отец с нетерпением ждал моего рассказа.

— Сдал документы, папа. А когда их оформят, неизвестно.

— Будем ждать. Главное — начало… — Он явно повеселел.

С отцом Филадельфом мы прибыли в Сухуми. Теплый осенний ветерок серебрил медленно остывающее море. Желтизна чуть тронула зеленые тополя. Отдав хозяевам — матушке Ольге и дьякону Григорию подарки, мы увидели перед собой стол, уставленный пирожками и варениками с картошкой.

— Первым делом отведайте моего борща…

Хозяйка поставила перед каждым из нас по огромной тарелке, налитой до краев. Мой спутник умоляюще взглянул на меня.

— Матушка, это очень много для нас! Простите, мы не сможем столько съесть, — попытался я отказаться от обильного угощения.

— Отец Симон, Глинские отцы и голодать умели, и покушать: у них в тарелках ничего не оставалось, все съедали!

— Так то отцы, нам до них далеко…

— Ладно, ты, как старший, можешь не есть. А вот твой батюшка пусть все съест, для смирения!

Отец Филадельф стоически съел всю предложенную порцию.

— Что там старец говорит? Что нас ожидает? — матушка внимательно ждала мой ответ.

— Говорит, что последние времена идут. Придется очень плохо всем… Войны и гонения начнутся. Одна ненависть останется…

— Точно так и отец Виталий писал: такая война в мире начнется, что крови по колено будет. Человек человека станет искать и не найдет — всех злоба уничтожит. А вот в Абхазию антихрист-то и не успеет прийти, не до нее будет. А вы все, пустынники, здесь соберетесь…

— Ну, ты, мать, снова за свое, — прервал ее хозяин. — Може, так будэ, а може, и не так.

— Так, так! — твердо стояла на своем матушка. — А старец, отец Кирилл, возьмет свою палочку и пешочком сюда придет! Тогда ни поезда ездить ни будут, ни самолеты летать, ничего не будет… Ох, Господи!

После трапезы мы помолились у икон и прочитали Акафист Иверской иконе Матери Божией. Милая моей душе чета молилась усердно и сосредоточенно. За простенькими занавесками в окнах искрился последний отблеск вечерней зари, тепля в сердце тихую успокаивающую надежду и вселяя в него уверенность, что Бог рядом, в самой середине наших объединившихся в молитве сердец.

В Святом Духе Твоем, Господи, больше жизни, чем в плоти и крови тех, которые не знают и не имеют жизни в святой твоей любви. И лишь чистое сердце внемлет призывам Твоим, и еще — кающееся сердце, не дерзающее поднять изобилующие слезами очи свои на светлый образ Твой, Христе, в глубины его. Иногда далек я становлюсь от Тебя, Возлюбленный Спасе, дабы в смирении познал я, что дух мой омертвел более камней, скатившихся долу. Но с благодатью Твоей, Боже, Ты вновь пробуждаешь меня из усыпления миром, возвышаешь к молитве, надеваешь на руку перстень упования, а на главу возлагаешь святую десницу Божественного созерцания, дабы уразумел я, убогий, всесветлое осияние Троичности Твоей и узрел Тебя в свете блаженства Твоего, Боже Спасителю мой.

«АГЕНТ КГБ»

Господи, горек хлеб земной победы, ибо не в сладость она, если люди победили врагов внешних, а внутренних мысленных врагов расплодили в душе своей. Утратили ныне человеческие лики красоту свою и тщатся заменить ее масками и личинами, ибо вначале утратили они в душе образ Божий, прекрасный и благородный. Умножили люди болезни свои, изгоняя одну болезнь, приобретают несколько других, потому что оставили болеть и гнить душу свою, заболевшую безверием, гордыней, похотливостью и ненавистью. Землею, ходящею по земле, становятся люди, ибо оземлились души их и вросли в землю, став червями земными и забыв о том, что души их, словно Небесные птицы — могут летать в Небесах Царства Божия и воспарять в горняя на крыльях созерцания. Призри на нас, Боже, не дай нам стать землею, проросшею корнями трав и деревьев, но даруй нам силы познания, чтобы мы смогли обнаружить внутри прозревших душ наших небо Небес духовных с незаходящим Солнцем правды — Возлюбленным Христом.

Аркадий встретил нас скучный и потерянный.

— Что случилось?

На мой вопрос он отреагировал странно:

— Особо ничего не случилось, батюшка. Просто у нас с Евгением никак отношения не складываются. Все время спорит и перечит, что ему ни скажу. Еле вас дождался… Хорошо, что вы наконец приехали!

В нашу кухню набилось все монашеское население Псху — послушники и трудники. Аркадий хлопотал с обедом, а Евгений топил печь. Он засовывал в открытую дверцу жерди длиной метра четыре. Оттуда вырывались жаркие языки пламени вперемешку с удушливым дымом.

— Женя, почему ты не распилишь жерди на короткие поленья?

Я не выдержал дымного чада, застилавшего летнюю кухню едким облаком.

— Батюшка, так удобнее! — ответил он, не оборачиваясь и засовывая в печь очередную жердь.

— Лучше распили ее. Мы же здесь все угорим!

Я взял вторую пилу, и мы вдвоем быстро распилили дымящиеся хлысты на дрова. Дыму в кухне стало поменьше. После обеденного молчания, когда затих стук ложек, все взгляды устремились в мою сторону.

— Отцы и братья, духовник Лавры архимандрит Кирилл благословил всех, — кто живет в скиту и кто желает здесь принять постриг, — оформиться официально в Лавре. Только нужно свои прошения передать в канцелярию.

Я ожидал радостных восклицаний, но встретил лишь одно гнетущее молчание.

— Если можно, отец Симон, то я бы не хотел подавать прошение в канцелярию, — подал голос иеромонах Ксенофонт, сидевший рядом со мной.

— Почему? — недоумевая, обернулся я к нему.

— Потому что я уехал от всех этих канцелярий, а теперь снова туда не хочется обращаться…

— Мы тоже не будем оформляться в Лавре! — Евгений оторвался от работы и присел к столу. — Там же одно КГБ, куда ни пойди!

Его поддержал послушник Филарет:

— Знаем мы этих масонов, с ними только свяжись! Антихрист потом через эти документы всем на лоб печать свою поставит…

— В лаврской канцелярии хорошие православные люди работают, мне они давно знакомы! — запротестовал я.

— Если даже они хорошие, то ими правят нехорошие люди. Одно на другое и выходит. Теперь нужно по лесам прятаться, а не по канцеляриям ходить! — заспорил со мной незнакомый трудник лет под пятьдесят, с острой бородкой и в рваном подряснике. — Я вот специально на Псху приехал из Нового Афона, чтобы там не связываться с документами. И паспорт уже выбросил. Зачем мне оформляться?

В воздухе повисло непонимание и раздражение.

— Ну как хотите… — разочарованно произнес я. — Силой вас никто не принуждает. Только теперь, чтобы споров не было, благословляю все разговоры о КГБ, масонах и антихристе прекратить.

— Вот это и есть экуменизм! — Трудник злобно посмотрел мне в глаза. — Вы сами экуменисты и всех хотите туда затянуть! Почем знать, что вы тут делаете? — ядовитым голосом произнес он.

— Спасаюсь, как и вы.

— Знаем мы таких спасающихся… — Он, похоже, испытывал ко мне полное недоверие. — Что вы скажете насчет экуменизма? Разве это не антихристово учение?

— Антихристово, — согласился я. — Но мы же говорим о нашей жизни, а не об экуменизме.

— А зачем же вы нас туда тянете? — выступил вперед послушник Филарет. Он явно взял сторону трудника.

— Чем заниматься спорами, лучше молиться чистым умом! — поддержал меня иеромонах Филадельф. — Так говорил старец Силуан Афонский, который сторонился всяких спорных мнений. Все монашество стоит на послушании!

— Как хотите, батюшка, а мы записываться в Лавру не станем… — заключил отец Ксенофонт. — Мы не послушание отвергаем, а всякие подобные официальные документы. Они нам здесь ни к чему.

— Хорошо, договорились.

Расстроившись этим разговором, я вышел из кухни. Состояние уныния навалилось на меня, побудив еще расстроиться из-за того, что не сдержался и позволил себе расстроиться. Молитва словно спряталась в какой-то уголок сердца и стала еле слышной. Иеромонах Ксенофонт с двумя послушниками и трудником скрылись за лесным поворотом. Трудник оглянулся на меня, что-то втолковывая своим спутникам.

— Батюшка Симон, а что насчет моего пострига отец Кирилл сказал?

— Что, что ты говоришь, Аркадий? — не расслышал я, занятый грустными думами о произошедшей размолвке.

— Говорю, что отец Кирилл вам благословлял насчет моего пострига?

— Прости что забыл сообщить: батюшка дал свое благословение на пострижение тебя в иноки!

— Слава Богу, а то я уже истомился… — Послушник радостно перекрестился. — Только по поводу документов извините меня! Я тоже сомневаюсь… Может, не стоит с канцелярией связываться? — умоляюще сказал он, крутя пуговицу на подряснике.

— Хорошо, хорошо, — устало согласился я.

— Да, непростая тут у вас жизнь, — подытожил иеромонах Филадельф. — Но зато сразу все стало понятно. Без монашеской дисциплины какое может быть спасение? Одно разгильдяйство! Все-таки монастырь закладывает самый фундамент духовной жизни через послушание. Нет послушания, нет и смирения, как отец Кирилл в проповедях говорит. Само собой оно не появится.

На следующий день после исповеди на литургии мы совершили пострижение послушника Аркадия в иноки с именем Харалампий, в честь священномученика, которого он так любил. Молитвенное пение отца Филадельфа чрезвычайно умилило меня: его негромкий хриповатый голос с приятным тембром настолько был наполнен благоговением, что всей спиной, стоя у престола, я чувствовал его сосредоточенную молитву. После Литургии все братство поздравило сияющего от радости инока. О прошлом споре по поводу экуменизма никто не упоминал.

— Батюшка, на сердце, вот тут, такая радость… — Харалампий показал пальцем на свою грудь. — Благодарю отца Кирилла и вас! Только нужно мне наедине поговорить с вами… Как же мне все-таки вести себя с Евгением? — спросил он, когда мы пошли по лесной тропинке, усыпанной облетающими с деревьев буковыми листьями.

— Ты инок, значит, старший по скиту, когда меня нет.

— Понятно, только от него я все время слышу: «Какой ты старший? Ты же ничего не знаешь! В Москве на кладбище могилы копал!» — Инок скорбно понурился.

— А ты что, правда могилы копал?

Мы присели на пеньки во дворе.

— Копал, разве я вам не рассказывал? Что ж, работа хоть и трудная, но хорошая и зарплата неплохая. Только жена из-за этой работы меня возненавидела. И начались у нас разногласия. Прихожу с работы, супруга не выходит из комнаты. Ладно. Включаю телевизор, сажусь, смотрю футбол. Она подходит молча и переключает на кино. Я снова, тоже молча, включаю футбол. Она — свое кино. Я — футбол. Потом жена бежит на кухню и выбегает с вилкой, я хватаю крышку от кастрюли — сражение по полной! Так и ушел из дома, все ей оставил. Но не печалюсь. С Богом везде хорошо! А теперь еще Бог сподобил стать иноком Харалампием… Как Господь премудро устроил, слов нет… Я все могу потерпеть, отец Симон, только пусть мой напарник на меня не наскакивает…

— Хорошо, отец Харалампий, я поговорю с послушником.

А пока мы втроем ушли в горы. За плечами поскрипывали тяжелые станковые рюкзаки. Сильный запах горелой пластмассы от вылезших на тропу белых гусениц, с раскраской под зебру, дурманил голову.

— Ну и вонь же от них! — поразился отец Филадельф.

— Специфика! Обитатели Кавказа — шутил Харалампий. — Осенью все тропы ими заполнены. И откуда они берутся? Приходится терпеть, когда по дебрям идешь в уединение.

На очередном привале у водопада, набравшего силу от осенних дождей, лаврский иеромонах, оглядевшись, сказал:

— Все-таки красота здесь, надо сказать, необычная! Такой я еще нигде не видел… И просторы какие — дух захватывает… В общем, думаю, жить можно.

— А если можно жить, то оставайся! — Иноку явно стал близок этот серьезный вдумчивый парень. Уже возле кельи, когда мы сняли рюкзаки, отец Филадельф, словно продолжая разговор, заметил:

— Что ж, можно и остаться. Только нужно все дела дома закончить: маму поближе к Лавре поселить. Тогда и приеду… — Иеромонах, по-видимому, обдумывал какое-то решение. — Не знаю только, в скиту поселиться или рядом с вами, отец Симон? Здесь просто удивительно все красиво…

Мы остановились, любуясь внушительным видом противоположного склона ущелья. В синем звонком небе плыла вершина Чедыма, по которой наискось срывались полосы дождя, от набежавшего с моря клубящегося облака, подсвеченного заходящим солнцем.

Иеромонах вскоре уехал, радуясь переменам в своей жизни и договорившись со мной, что он будет принят в наш Иверский скит. Осень все больше властвовала в окрестных лесах, разбросав по опушкам рыжие пятна осыпающихся осин. Подгоняемые непогодой, мы спешно готовились к зиме.

— Евгений, нужно переговорить с тобой, — остановил я послушника, который шел к ручью стирать свою одежду.

— Слушаю, батюшка. — Он настороженно замолчал.

— Как у тебя дела с молитвой?

— Молюсь как все.

— А чувствуешь в ней какие-нибудь изменения?

— Нет, ничего не чувствую, словно все окаменело…

— Значит, еще не время. Продолжай покаяние и никогда не оставляй его. А что скажешь о ваших отношениях с иноком Харалампием?

— Да их вообще нет! Ну какой из него начальник? Ничего не знает, а приказывает! — возмущенно высказал свое мнение послушник.

— Евгений, у вас впереди зимовка. Тебе нужно исправиться и смириться. Раз Бог привел вам вместе жить, старайся хранить мир в скиту, — попытался я смягчить противоречия между братьями.

— А я храню. Только Харалампию ничего не докажешь, бесполезно… — Послушник угрюмо замолчал.

— У твоего напарника много хороших качеств, и это главное. Учись видеть в людях лучшее и обещай мне, что потерпишь брата своего. Обещаешь?

Евгений, хмуро смотря в сторону на пасущуюся вдалеке хуторскую лошадь, ответил:

— Обещаю…

Глубокая осень затуманила окрестности серым полусветом. В лесах, покинутых птицами, стало зябко и мокро. С иноком Харалампием мы подняли последний груз на Грибзу. Я ушел в скалы и, под неумолчный шелест дождей, сыпавшихся из клубов густого тумана, служил в церкви Рождества Пресвятой Богородицы литургию за литургией.

Первые робкие снежинки, словно обрадовавшись долгому отсутствию солнечных дней, затанцевали в сыром промозглом воздухе, оживили своим появлением мокрый, словно вымерший, безлиственный лес, замели засыпанные прелыми листьями лесные тропинки. А потом повалил настоящий, без перерывов, густой снег. Обеспокоенный быстрым ростом снежного покрова, я спустился со скал в нижнюю келью на преображенную снегопадом поляну, где сугробов намело еще больше.

«Ну, теперь, наверное, уже никто не придет…» — С этим ощущением я смотрел в маленькое окошко, опушенное снежной бахромой, с мелькающими за ним языками метели. Стук в дверь и осипший от холода голос заставил меня вздрогнуть. За порогом, весь облепленный снегом, стоял инок, пугая своим измученным усталым лицом.

— Еле дошел, батюшка, чуть не помер, — дрожащими губами произнес он. Отогревшись у печи, мой гость поведал следующее, прихлебывая горячий чай:

— Сил больше нет никаких у меня, отец Симон, чтобы жить с послушником Евгением! Что ни день, то у нас споры да раздоры. Перестали разговаривать, друг на друга не смотрим…

— Ты пробовал молиться о мире между вами? — Я подал Харалампию вторую большую кружку чая, придвинув к нему мед и лепешку. Поставил на огонь гречку.

— Какая там молитва, батюшка? Одно горе… — Из его глаз закапали слезы в чай. — На душе словно кошки скребут…

— А с отцом Ксенофонтом советовался?

— Советовался. Но он говорит, что не хочет вмешиваться в наши отношения. Пусть, мол, отец Симон рассудит, как быть. Я теперь, чтоб с Евгением не пересекаться, в окно из дома выхожу…

— Как это в окно? — Инок озадачил меня этой новостью.

— Да так, отче, прямо выхожу и вхожу в дом через окно. Не желаю через комнату послушника проходить… Живем порознь, каждый сам по себе. Но печь-то в его комнате, а мне готовить надо. До холодов варил обед себе во дворе на кухне, а сейчас совсем туго… Вчера, к примеру, снова повздорили. Одно за другое. Заявляет мне: «Твой Симон — агент КГБ! Приехал сюда за пустынниками следить…» Я ему: «Вранье все это!», а он мне: «Да у него и пистолет под мышкой есть! Вот так-то…» Не выдержал я, собрался и отправился к вам. Внизу-то дожди, а здесь, видишь, сколько снегу навалило! Спаси, Господи, нас всех… Что делать-то? Скоро драться начнем…

Я задумался, глядя в мутное окошко: «Примирить их, похоже, не удастся… И куда Евгению зимой идти?»

Затем вспомнил:

— Вот что, Харалампий, если у вас в скиту жизнь вдвоем не получается, скажи от меня послушнику, пусть переходит в церковный дом. Там одна отдельная комната есть с койкой и печью. И продукты всегда имеются. Пусть там живет и Василию Николаевичу передаст, что это я его направил.

— Так уж полегче, батюшка, спаси вас Христос… А что это? Дождик начался? — спросил мой друг, заметив, что снег прекратился.

— Ты поешь и устраивайся на ночь, а утром посмотрим, сможешь ли спуститься.

— Отче, от Решевей до водопада снега нет, а если здесь его дождиком прибьет, тогда совсем будет легко.

Мы разошлись на ночь — я остался в церквушке, а Харалампий лег в притворе. Долго слышалось громыхание печной задвижки: это сосед побрасывал дрова в печку.

— Харалампий, тебе там не жарко? — спросил я через стенку.

— Нет, отец Симон, после совместной жизни с послушником я тепло полюбил…

А дождь все сыпал и сыпал, словно шептался с кельей, доверяя ей свои лесные тайны. Должно быть, пришла нередкая в это время года оттепель, принесенная ветром с еще не совсем остывшего моря.

Когда на заре мы сошли со ступенек, снега осталось всего по щиколотку.

— Я в сапогах спокойно спущусь, отче, не переживайте! — Инок выглядел отдохнувшим и повеселевшим.

— С Богом, отец Харалампий, до весны… А про КГБ не верь, ерунда все это! Враг крутит человеком, а человек крутит языком и мелет что ни попадя… — Я, не удержавшись, рассмеялся. — Надо же, «с пистолетом под мышкой»!

— Так-то оно так, батюшка, но тяжко такое слушать…

— Не унывай! Бог тебе в помощь!

Мы вместе дошли до опушки.

— И вам, отец Симон…

Густые клочья тумана то скрывали, то вновь открывали одинокую фигуру инока, спешащего в скит. Милый, добрый человек, спаси его Господь…

Теплая и сырая погода стояла еще несколько дней. Затем ударил мороз и за окошком повисли длинные ледяные сосульки. По лесу раздались скрипы и вздохи обмерзающих деревьев. Подсыпав в кормушку пшена для голодных синичек, я любовался ими, когда они слетались к окну. Поначалу недоверчивые птицы дичились и прятались за углом кельи, высовывая оттуда крохотные головки с любопытными глазками. Потом они перестали пугаться меня, и одна синичка до того осмелела, что влетела в раскрытое окошко и села мне на ладонь. То ли она перемерзла, то ли благодарила за поддержку, после чего, посидев немного и осмотрев келью, вновь выпорхнула обратно, где у окна летали ее обеспокоенные подруги.

У родника, куда понадобилось спуститься за водой, бросилась в глаза цепочка следов, лапа в лапу, уходивших дальше вверх по Бзыби. Присмотревшись, я обнаружил, что это волчьи следы. Пройдя некоторое расстояние вдоль следов, пересекающих мою снежную поляну, я обнаружил другую нитку таких же следов, метрах в ста повыше. Здесь они шли в обратном направлении. Словно акулы вдоль побережья, волчья стая вечером двигалась вверх в горы, а утром возвращалась сверху, разыскивая стада серн.

Но на этом моя робинзонада не закончилась. Спустя неделю, ранним утром у порога я заметил следы крупных кошачьих лап и струйку желтой жидкости на снегу. Отпечатки вели к большому буку, отмеченному такой же струйкой, огибали поляну и уходили в низовья ущелья. «Рысь! Ах ты, проказник, отметил мою келью! — рассмеялся я, но на всякий случай осмотрелся вокруг. — Теперь не погуляешь спокойно по лесу. Жаль…» Пришлось податься в келью. После чудного звездного Рождества унылый волчий вой терзал по ночам своей безысходностью.

Пребывание в молитве примирило душу со всеми обстоятельствами, которые прежде казались угрожающими, а теперь стали выглядеть вполне естественными. Лесные дебри жили своей жизнью, сокровенной и скрытой от глаз людей, как и до моего вселения на уединенную Грибзу, и будут жить точно так же, когда меня не станет. Ощущение полного единства с этим изначально слаженным бытием чистой природы, частью которой являлся и я, переполняло душу. Но вместе с молитвой в это всеединство жизни входила некая удивительная гармония духовного покоя и кротости, изливающимися из беспредельной любви милующего Бога, хранящего хрупкую красоту этого мира в Своих ладонях. Сердечная молитва непостижимо сочеталась с этой умиротворяющей благодатью Божественного присутствия, особенно ощутимого в литургиях. Помню мягко сыплющиеся шлейфы морозного снега с молчаливых пихт, легкое поскрипывание наста под ногой и терпеливое, почти бесконечное ожидание проглянувшей, словно крупная светлая точка, долгожданной звезды в Рождественский вечер сочельника. Пришедшее за тем Рождество Христово, а также Крещение Господне на всю жизнь остались в памяти как удивительные, несказанно благодатные праздники среди горного безмолвия.

* * *

Тихий зимний вечер.

Снега легкий скрип.

Запад чуть намечен

Тенью тонких лип.

Необычной тайной

Полон каждый штрих.

Птицы крик случайный

В ельнике затих.

В каждой жизни всюду

Чувствую родство.

Жду звезду, как чудо,

В ночь под Рождество!

Неспроста с узором

Нынче облака.

Месяц выйдет скоро

Чудный, а пока…

Тихий зимний вечер.

Снега легкий скрип.

Запад чуть намечен

Тенью тонких лип.

Побуждаемый непосредственным опытом действия непрестанной молитвы, я начал вести записи в тетради, чтобы сохранить все, что происходило с молитвой и со мной в заповедных бзыбских лесах:

«Живя на земле, живи как на небе — без всяких привязанностей и в непрестанной молитве.

Каждый раз молись так, как будто впервые, или молись так, как в последний раз.

Созерцать Бога не всегда возможно, а умолять Его можно всегда.

Хорошо умолять Бога о прощении своих грехов, тогда помыслы осуждения исчезают, как чуждые этому деланию.

Вся духовная борьба идет за смирение и терпение, а когда приходят смирение и терпение, то с ними приходят внимание и молитва.

Гибельно для уединения судить о людях или слушать о них пересуды, ум надолго теряет внимание и молитву.

Если думать о мире, не избежать горечи, а если о Боге, — сладости.

Умными полон ад, а добрыми — рай.

Хочешь быть умным? Изучай книги. Хочешь быть добрым? Молись.

Обдумывания и размышления — для жизни по телу, а вера и молитва — для жизни по Богу.

Саможаление в пост — значит жалеть свою злую волю и дурные привычки, которые ведут с нами беспощадную войну и препятствуют молитве.

Произноси одну молитву так, как будто до нее и после нее никогда не молился, в ней заключаясь целиком. Только так молитвой открывается сердце…»

ЖЕНСКИЙ СКИТ

Когда я держусь своего ума, вижу в людях одно зло и опасаюсь их. Но когда я держусь Христа, никто не может причинить мне зла, ибо тогда сердце сострадает всем людям и любит их, как самых близких и родных душе моей. Если больше всего я ценю свой ум, каждое замечание ранит меня. А если я больше всего люблю Христа, никто не может мне повредить, какие бы злые слова ни произносились на мой счет, ибо тогда живет в сердце Христова всепрощающая любовь. Стоит лишь мне немного превознести свой ум, гневом наливается внутреннее мое на тех людей, которые не замечают моего ума. Но лишь только я осознаю, что лучше Христа нет никого на свете, сердце мое источает мед любви и нежности ко всему живому, не только к людям, но и к малой травинке. Ибо Христос, отныне и во веки веков, — щит мой и броня.

В марте, бережно стараясь не наступать на первые подснежники и примулы, радуясь нежной зелени на освободившихся от снега и прогретых весенним солнцем склонах, я поднимался в верхнюю келью. Сильное чувство свободы от всего земного охватило мою душу в этой маленькой церквушке, словно летящей над пеленой поднявшегося от реки тумана. Когда сквозь узкую щель мне пришлось протиснуться в пещерку в скалах, чтобы взять спрятанные в ней богослужебные книги, обнаружилось, что вода на полу замерзла, став похожей на хрустальное озерцо, сверкающее в прыгающем свете моего фонарика.

Странный шорох заставил меня оглядеться. Я не мог поверить глазам: это шуршали своими крыльями десятки красивых бабочек, зимующих в пещерке. То ли они не желали, чтобы я тревожил их долгий сон, то ли таким образом побуждали меня уйти, но из уважения к их покою я вылез из укрытия, пятясь и стараясь не шуметь.

Месяц я прожил в верхней келье в непрестанной молитве и литургиях, дожидаясь, пока осядет снег. Заря всходила в одном окошке и потухала в другом. Вместе с церковью мы плыли среди ночных звезд, и молитва сопровождала эти небесные странствия. Щемяще-трогательное чувство молитвенного сосредоточения сопровождалось постоянной бодростью духа и отсутствием сна, поскольку ум обретал в молитве новые силы и полное умиротворение.

Тем не менее заботы по скиту вынудили меня покинуть свое уединение. Огород на Решевей, согревшийся под мягким апрельским солнышком, заждался моего появления. Пчеловод с сыном до моего прихода уже вспахали наш участок. С мозолями на руках мы уже свыклись, поэтому с отцом Харалампием работали споро и дружно, высаживая в паровую влажную землю картофель, кукурузу, фасоль и возделывая грядки. За работой выяснилось, что у инока зубы никуда не годятся. Со скорбно поднятыми бровями, он виноватым голосом жаловался мне:

— Слава Богу, батюшка, в скиту я обжился, и молитва есть, и литургию отец Ксенофонт служит, но вот беда — зубы никуда не годятся, просто донимают! Благословите, подлечу зубы в Москве и кое-какой инструмент привезу. Помните мою сокровенную мечту — келейку со временем соорудить где-нибудь в окрестностях? Чтобы как вы…

— Хорошо, отец Харалампий. Бог тебе в помощь! Только береги себя в поездке от искушений. Когда хочешь поехать? — спросил я, продолжая копать. Он выпрямился и задумался, опершись на лопату.

— После огорода я бы быстренько обернулся, чтобы к Пасхе приехать обратно… А на это время попрошу отца Ксенофонта присматривать за хозяйством. Еще, отче, о вас Валера спрашивал. Пусть, говорит, придет на Псху. У него есть какие-то новости. И Василий Николаевич передал, что очень ждет вас. Там какая-то матушка и сестры приехали… — Инок сбил с лопаты налипшие комья земли и вновь принялся за работу.

— Ладно, тогда вместе отправимся в село. Я тебя провожу, — вздохнул я, смахивая с носа капли пота.

Горный простор в сквозистой молодой зелени кудрявых буковых лесов словно спешил нам навстречу — до того легко и радостно было идти по просохшим тропинкам, прятавшимся в поднявшейся густой траве. Милиционер встретился возле аэропорта и сразу повел меня к себе.

— Отец Симон, потихоньку распутываю убийство сына Василия Николаевича и, кажется, уже догадываюсь, кто это сделал. Нашлись свидетели этого преступления. Злодеи не смогли утаиться. Вы пока об этом никому не говорите, но я все-таки прижму этих негодяев! Они не понимают, что сами же себя выдают: не ходят поодиночке и всегда с автоматами.

— Валера, береги себя, прошу…

— А что они мне сделают? Ну убьют, подумаешь, велика беда…

Милиционер усмехнулся. Скорбный смысл слов заставил меня насторожиться.

— Не нужно так шутить, дорогой мой… Лучше вызови милицию из Сухуми на поддержку, — посоветовал я.

— Чем они мне помогут? Ну заберут их, посадят, а через месяц выпустят. У этих типов тоже дружки есть в милиции. Ума не приложу, что делать… А вы как думаете?

— В таком случае не знаю, Валера… — Мне ничего не приходило в голову. — Василий мне говорил, что мог бы с сыновьями им отомстить. А потом все решил оставить на Бога, пусть Он их накажет…

— Бог их, конечно, накажет! Но я представитель милиции на Псху и не могу по закону пустить это дело на самотек. А в селе остальной народ боится с ними связываться. Вот в чем закавыка…

Так мы и не смогли прийти к единому решению, как поступить с преступниками, когда в стране нет никакой власти и защиты.

В печальном настроении я пришел к пчеловоду.

— Что голову повесил, отец Симон? Не унывайте, все образуется! Вот, кстати, матушка на Псху приехала, и сестры какие-то, вроде послушницы, не знаю точно… Вас все дожидаются!

— Что за матушка, Василий Николаевич?

— Монахиня Тихона. Пожилая такая, строгая. Давно уже приехала. Говорят, бывшая келейница грузинского Патриарха.

Эта новость меня обрадовала: слава Богу, будет теперь кому за клиросом присматривать!

Мой собеседник с уважением отозвался:

— Она уже на службы ходит. Знаток, и еще какой: любого за пояс заткнет! — Пчеловод поднял указательный палец. — Специалист!

— А сестры, кто они?

— Одна послушница приехала из Ново-Афонского монастыря, другая послушница откуда-то из-под Сочи, и две абхазочки молоденькие: вот и весь, так сказать, квартет… — Пчеловод хитро посмотрел на меня. — Да вы не волнуйтесь, они не кусаются! Я вас провожу. Только сначала к матушке зайдем. Она тут поблизости поселилась…

Мы вошли в небольшой дом на краю зеленой луговины с видом на лесные хребты.

— Ага, вот он какой — отец Симон… Так, так… — Монахиня, лет около шестидесяти, критически оглядела меня с ног до головы. — Подрясник зеленый по колено, сапоги резиновые… Если бы не скуфья да черная борода, трудно в вас батюшку признать… Ну, благословите…

Когда мы присели, монахиня принялась угощать нас чаем с вареньем.

— Кто ж вам такие подрясники пошил? — спросила она, усмехаясь уголком губ.

— Матушка Ольга пошила из армейской ткани. Наш горный образец… В длинных подрясниках по дебрям не походишь, — объяснил я.

— Ага, матушка Ольга… Знаю, знаю. Так вы от Глинских старцев будете?

— Мой духовник — отец Кирилл из Троице-Сергиевой Лавры. Он был близок к Глинским отцам и много о них рассказывал.

— А я с ними как раз в горах и жила. Много чего повидала. Потом в послушании находилась у Блаженнейшего Патриарха Илии. А почему вас, отец Симон, на Псху не видать?

— У меня благословение, матушка, в уединении подвизаться. А в село иногда прихожу для помощи людям…

— Ну да, как же! Приходите… — Она перевела взгляд на пчеловода. — Вот, Василий, намолятся они там, в своих горах, а благодатью с людьми не хотят делиться! — Пчеловод промолчал. Затем монахиня обратилась ко мне: — Отец Симон, у меня просьба одна — не оставляйте нас без исповеди и совета!

— Матушка, на Псху отец Ксенофонт служит и исповедует… — Василий Николаевич твердо держал мою сторону.

— Это хорошо, что он служит и исповедует! А все-таки молод и опыта маловато… А у отца Симона опыт, я вижу, имеется! К тому же еще сестры на Псху появились, ими тоже надо заниматься! Вы, батюшка, спросите благословения у отца Кирилла о нас, нам тоже спастись хочется!

— Спрошу, спрошу, матушка!

Мы раскланялись с обещаниями периодически видеться на Псху.

— А вы все-таки послужите на Псху в это воскресенье! — крикнула она вдогонку.

Вдаль шумного ручья, текущего прямо по улице, мы пришли к калитке, за которой, с календулами в палисаднике, стояло старое, но все еще опрятное деревенское строение. Во дворе играл мальчик лет пяти, с худеньким серьезным лицом, который, увидев нас, вбежал в дом. На крыльцо вышла высокая, даже слишком худощавая женщина в подряснике, по брови закутанная в темный шерстяной платок. Позади выглядывал ее сын. Мне вспомнилось, как новоафонские монахи говорили о них: «Унесенные ветром». Настолько они были худы и прозрачны. Послушница подошла под благословение, затем сказала мальчику: «Ваня, возьми у батюшки благословение!» Мальчик мне сразу понравился:

— Ванечка, знал бы, что ты приедешь, принес бы тебе подарок!

— Можно деньгами, батюшка! — просто ответил малыш. Пчеловод одобрительно рассмеялся:

— Ого, какой хозяин растет! Ну, не буду вам мешать… Сестры, если нужда какая возникнет или помощь потребуется, обращайтесь ко мне или к Шишину! Бывайте здоровы…

В комнате, выбеленной мелом и просто обставленной, первой взяла благословение послушница Никифора, по-видимому страдающая астмой. Затем, смущаясь, взяли благословение две молоденькие абхазки, одетые в темные платья, молчаливые и сдержанные, Раиса и София. Всем распоряжалась старшая по возрасту послушница Надежда. Деловым и сухим голосом она сообщила, что их направил на Псху владыка Алексий, настоятель Новоспасского монастыря, чтобы создать на Псху женский скит.

— Просим вашего духовного окормления, отец Симон! Хотя бы изредка исповедуйте нас и причащайте…

Эта просьба поставила меня в тупик:

— Но на Псху приходит иеромонах Ксенофонт, он исповедует и причащает людей!

— А мы хотим у вас исповедоваться! — Послушница Никифора решительно выступила вперед. — Мы просим еще нас пособоровать, пока Великий пост идет. А то в Ново-Афонском монастыре нас никто не соборовал. Очень нужно, — добавила она умоляющим голосом. Раиса по-абхазски решительно взяла разговор в свои руки.

— Батюшка, вы не бойтесь, мы вас сильно не обременим! Как Бог положит на сердце, так и поступайте. А мы со своей стороны постараемся не смущать вас частым общением. Вот так!

Вторая абхазка, Софья, молча наблюдала за происходящим, поглядывая из-под бровей быстрым взглядом и теребя тонкими пальцами кончик серенького платка. Вид у сестер был беззащитный и вызывал сострадание.

— Как же вы на Псху будете жить? Здесь ведь не жизнь, а выживание! Все нужно делать своими руками… — Мой вопрос вызвал оживленное противодействие.

— А мы работы не пугаемся! — твердым голосом сказала Раиса. — Правда, София? — Та молча кивнула головой.

— Хорошо, готовьтесь к соборованию. Назначим его на утро. А насчет окормления спрошу у отца Кирилла. Он мне благословил людям на Псху помогать, а не женскому скиту…

— А мы что, не люди? Вот и помогайте, если по совести… — Надежда имела крепкий характер. Все вместе они вышли провожать меня к калитке. Стоя возле нее, Софья, потупив глаза, сказала:

— Батюшка, я еще не послушница, но Псху очень полюбила. Благословите приезжать к сестрам и помогать им в скиту. Я здесь как будто душой родилась…

— Конечно приезжайте…

Меня перебил голос Надежды:

— Отец Симон, а кто вам зеленый подрясник сшил?

В ее интонациях явно слышался смех.

— Матушка Ольга в Сухуми.

— Мы вам нормальный подрясник сошьем. И братьям можем пошить, кому нужно…

— Мама, я батюшку немного провожу! — Мальчик вприпрыжку побежал рядом. — Отец Симон, у меня удочка есть! Будем вместе рыбу ловить?

— Будем, Ванечка! — улыбнулся я.

— Вот здорово! Мне здесь очень нравится! — восторженно отозвался мой новый друг.

Мягкие волны свежего вечернего воздуха текли с гор по улицам Псху. Мыча, возвращались с пастбища коровы, тренькая самодельными колокольчиками, сделанными сельскими умельцами из консервных банок. У одной из коров почему-то болталась на шее корабельная рында. В большом бригадирском доме уже горел свет. В сарае хозяйка позвякивала ведром: доила корову.

— Как там наши сестры? — Василий Николаевич вышел из-под навеса, где кормил кур.

— Скит хотят организовать…

— Ну дела! Что ж, если на службах в нашем церковном доме петь будут, и то хорошо! А голодать им не дадим, еще поправятся у нас, на наших сырах, вот увидите… — Хозяин добродушно рассмеялся и ушел в свой сарай, откуда послышалось кудахтанье.

После соборования сестры приготовили чай.

— У нас вопросы есть, отец Симон, о молитве и о послушании. Можно задать?

Послушница Надежда переглянулась с остальными девушками. — Ваня, поиграй пока во дворе!

Мальчик послушно вышел.

— Скажите, как нам молиться?

— Читайте суточный круг, как мы в скиту три года читали, пока сердце не пробудится к Иисусовой молитве. Богослужебные книги помогают удерживать в душе некоторую благодать, если молитва не идет.

— А когда нам молиться? Тоже, как и вы — ночью? — спросила послушница Никифора. — Это, наверное, тяжело…

— Если сможете, то попробуйте. Поначалу не переусердствуйте. Не следует так молиться, как некоторые горе-молитвенники, словно стенку хотят проломить, чтобы своими руками вырвать благодать у Бога. Начинайте потихоньку. Лучше начать с малого молитвенного правила и его постепенно увеличивать, чем взяться сразу за большое правило и понемногу затем его убавлять..

— А как нам Иисусовой молитвой молиться? — Раиса твердым серьезным взглядом посмотрела на меня. Я задумался, ища для них подходящее сравнение.

— Пусть душа во время молитвы будет подобна скрипке, которая словно поет в опытных руках. Нужно уметь молиться Иисусовой молитвой, то быстро и сильно, то медленно и мягко. Умение быстро и сильно молиться очень помогает нам, когда нас одолевают сонливость и вялость. Медленно и мягко молиться подходит в том случае, если ум спокоен и мирен.

— Батюшка, вы нам хорошо объяснили о молитве. Это сразу на сердце ложится, — сказала, подумав, София.

— Если сердце понимает и принимает это, то старайтесь, и Бог поможет в остальном! А вы будете помогать псхувцам на клиросе?

— Конечно, с удовольствием! — за всех ответила Никифора. — Я в нашем храме регентшей была…

В комнату вбежал Ванечка:

— Мама, вы закончили? Можно мне батюшкин скит посмотреть?

Мой вопросительный взгляд остановился на Надежде.

— Если батюшка благословит, то можно.

В ответ я согласно кивнул головой, вызвав восторг у мальчика.

— Отец Симон, у нас в скиту книг духовных нет. Вы не смогли бы передать с кем-нибудь хотя бы одну книжечку о молитве? — спросила абхазка.

— Обязательно передадим, Софья!

— Простите, отец Симон, не Софья, а София! — строго поправила меня девушка.

— Теперь буду только так называть — София! — улыбнулся я.

Мы вышли во двор. Послушница Надежда молчала и, видимо, колебалась — говорить или нет. Наконец она решилась:

— Можно вас на два слова? Простите, что я сыном приехала. Оставить его не могу, а с ним, конечно, много забот. Я ведь не хотела замуж выходить. Случилось так, что попала в больницу. А этот человек пришел кого-то навестить. Приметил меня и повадился ходить. А потом… — Женщина горестно сжала губы. — В общем, грубый он человек. Не хочу и вспоминать о нем. Потом поженились, а счастья нет. Начал пить. Взялся за рукоприкладство. А я уже тяжелая была. Чтобы он не видел что плачу, возьму лук и чищу, а слезы так и катятся… Постоянно ожидала, когда все это закончится, как на освобождение из неволи надеялась… Начала в церковь ходить. Когда Ванечка подрос, схватила его и бегом в Новоспасский монастырь, к епископу Алексию. Наша семья — потомки Победоносцева. Владыка мою маму хорошо знал, добрый он человек. Приютил меня с сыном, стала я в монастыре швеей. Только московские зимы меня убивали. Как только в Новом Афоне открылся монастырь, владыка направил меня на Кавказ. Но братья сильно возроптали: почему женщина с ребенком в монастыре? Тогда меня и сестер владыка сюда, на Псху, благословил. Я ему о вас рассказывала, а теперь вот письмо написала. Вы в Москве в этом году будете?

— Собираюсь.

— Тогда передадите от меня письмо ему? Если можно, пожалуйста, привезите ответ.

— Конечно. А сыну соберите одежду для гор, на недельку могу его взять с собой.

— Спаси вас Господи, отец Симон.

Во время чтения часов на воскресной литургии, которая теперь с участием голосистых сестер во главе с монахиней Тихоной сильно выиграла, я вновь увидел в толпе сероглазого красавца-капитана, который подошел ко мне на исповеди:

— Батюшка, можно поговорить?

— Ты сейчас просто исповедуйся, а поговорим после службы!

Позади меня тихонько шептались дети — Ваня и его друг с хутора Санчар.

Во время исповеди дети замолкли. Я услышал позади себя шипение, как будто шипели два кота, и оглянулся: Ванечка и пухлый малыш больно щипали один одного, выпуча друг на друга глазенки, наполненные крупными слезами.

— Ну-ка, ну-ка, дети! Вы что тут устроили? — сделал я им строгое замечание. За обоих ответил Ваня:

— Мама говорит, что нам надо учиться терпению, вот мы и учимся!

— Вы лучше на службе тихо стойте и молитесь, это и есть настоящее терпение, — заметил я им, с трудом удерживая улыбку.

После литургии, пока в доме готовили угощения, принесенные верующими, мы с капитаном присели во дворе на табуретки.

— Хочу вам подробнее про жизнь свою рассказать, почему меня из Нового Афона турнули. Ну, чтобы вы правильно поняли. Кое-что я вам в прошлый раз рассказывал… После катастрофы на Днепре мне справку дали, что с головой не в порядке. Я игумену говорю, что наотрез отказываюсь машину водить: «У меня даже справка есть, где прямо написано — нездоров!» — «Ничего, — отвечает. — В Абхазии можно и с такой справкой ездить!» Я ему серьезно пытаюсь растолковать: «Наеду на кого-нибудь или в пропасть свалимся!» Он не верит, то туда, то сюда посылает ездить. Ладно. Поехали мы на «Газели» с братьями в горы за дровами. У меня все уже внутри кипит. Дорога узкая, одному еле-еле проехать. Навстречу из-за поворота другая машина. Беру резко вправо, а там обрыв. Так и ухнули туда. Но ударились о дерево, каким-то чудом, слава Богу, над пропастью удержались… А игумен мне: «Чини машину и снова за баранку!» Я понимаю, водителей нет. Ведь он вообще-то человек неплохой. Но вот из-за машины уперлись лбами: «Сам крути баранку!» — говорю. Тут я ему все и высказал: «Приказывай своим келейникам, а не мне!» После этого на Псху ушел.

— Понимаю, Георгий. А что это у тебя за справка?

— Нервы не в порядке, батюшка. Да вы не пугайтесь, я человек мирный. — Он с усмешкой посмотрел на меня. — Я вам пригожусь, у меня руки откуда надо растут…

— Подумаю, как определимся с местом, сразу сообщу. У нас в скиту всего две комнаты. А инок Харалампий в эту зиму не сошелся с послушником Евгением. Нужно мне с Харалампием посоветоваться. Подождем, когда из Москвы вернется, — в раздумье проговорил я.

— Обоих знаю: про Евгения ничего не могу сказать, он где-то тут поселился, к монахине Тихоне ходит на беседы. А с Харалампием я бы смог жить, ведь я покладистый, а он — смиренный… — Капитан выжидательно замолчал.

— А семья у тебя есть?

— Есть, как же, жена и дочь. — Послушник шумно и глубоко вздохнул. — После той трагедии пошли у меня с женой нелады. Она в торговле работала, сами понимаете… Завелись у нее дружки из ОМОНа. Как-то я услышал, как она меня по телефону заказывала: «Поломайте ему, — говорит, — руки и ноги, а убивать, — не убивайте! И передайте этому негодяю, — кричит, — что ни квартиру, ни дочку ему не отдам!» В общем, решили они меня сделать полным инвалидом. Посчастливилось мне, что углядел я из другого подъезда, куда уходил покурить, как эти бандюги двинулись в мою квартиру. Проходят мимо, смеются: «Сделаем ему сейчас справку о болезни!» Я и рванул тогда на Кавказ. В Новом Афоне меня приняли в монастырь послушником. А дальше вы знаете, что из этого вышло…

Что-то было в этом человеке симпатичное, и он располагал к себе своей искренностью. Удивительный, хотя и сложный характер…

Из молитвенного дома мы возвращались с Василием Николаевичем и Шишиным. Пчеловод, искоса засматривая мне в лицо, рассказывал:

— Батюшка, есть на Псху пророчество от старых монахов, мол, когда на Псху построят новую церковь и женский скит образуется, значит, пришли последние времена. Что на это скажете?

— А что говорить? Не следует спешить церковь строить и скит создавать женский! Правильно или нет, отец Симон? — Василий Ананьевич остановился, подпер руки в бока и выжидательно прищурился, подтолкнув друга локтем.

— Нужно, непременно нужно церковь строить! Благодаря ей, возможно, и последние времена отодвинутся. А скит сам образовался, не отменишь. Осталось только молиться, а там — как Бог даст, — ответил я.

Мы пошли дальше по единственной деревенской улице, обходя грязные лужи.

— Верно, батюшка. Как Бог даст, так и будем жить, — подтвердили мои друзья. Издалека, с дальнего конца села, донесся крик петуха. Тихо, словно соглашаясь с нами, зашелестел весенний дождь, унося в говорливом деревенском ручье прошлогодние ореховые листья в шумящую на перекатах туманную Бзыбь.

Владыка истины, Всемилостивый Боже, молю, открой мне тайну Твоего пребывания в сердце моем! Когда я смотрю в глубины его, то не достигаю их, а вижу лишь мятущиеся толпы пришельцев и чужаков — дурные помыслы, словно мрачные тучи, заслоняющие от меня сияние солнца истины Твоей. Мир, преходящий, зыбкий и текучий, поселился в просторах моего сердца, дабы никогда не смог я прикоснуться губами жаждущей души моей к животворящим струям благодати Твоей, где обитаешь Ты, возлюбленный Христе мой! За все «услады» мира сего платил я сердцем моим, растрачивая безумно и бессмысленно силы его: за ненависть — сердце, за похоть — сердце, за деньги — опять все то же сердце. И теперь остыло оно, ибо не изведало возвышенной любви, к которой Ты зовешь меня, Господь мой, чтобы я научился отвечать на все происки тьмы мира сего любовью, живущей в глубинах сердца моего: на ненависть — любовью, на злобу — любовью, на зависть — любовью, на смерть и жизнь — безмерной и неистощимой любовью Твоей, Христе.

ПРИТЧИ

Триединый Боже, Пресвятая Троица, где нет никакой тьмы, лучезарная свобода святости, если я, тьма и рабство греха, не могу избавиться от порывов злотворного и ядовитого ветра мира сего, то пусть душа моя, укрепленная благодатью, научится не впускать его в недра свои, отражая его ухищрения — терпением, а наглые притязания — смирением. Если Иисус посреди нас, в сердце нашем, пусть оно всецело принадлежит лишь Ему, став образом и подобием Его златомудрого святого сердца. Не плотью и кровью хочу я жить, а Твоей любовью, нескончаемой во веки, и Твоей благодатью, неистощимой до конца безвременных времен, дабы не был я рабом суетного времени, но познал жизнь вечную в Господе Иисусе, став сыном Божиим по неизреченной Твоей милости.

Неделю мы прожили с Ванечкой в скиту. Он оказался смышленым, одаренным мальчиком: из старых металлических рессор, валявшихся в лесу, он сделал церковную звонницу и ловко вызванивал на них праздничные мелодии на службах. Голосок у него был очень музыкальный, поэтому он легко стал незаменимым певчим и пономарем на моих литургиях. В один из дней он начал уговаривать меня отправиться с ним на рыбную ловлю.

— Батюшка, вы мне обещали, что мы пойдем на рыбалку!

— Ваня, отец Кирилл не благословил мне ловить рыбу, когда я служу литургию.

— Вы не ловите, я буду ловить сам! На Псху я в ручьях форель руками хватал и на берег выбрасывал, даже удочки не нужно! Ну пойдемте же…

Мы разыскали в лесу подходящий ручей.

— Вон, вон, прячутся под камнями, видите?

В быстрой воде мелькнули серые тени рыбешек — ручьевой форели.

— Нет, здесь глубоко, удочка нужна! — заметил, подумав, Ванечка. Мы срезали подходящее удилище, и мальчик ловко вытащил небольшую форель, затрепыхавшую в его ручонке, и протянул мне.

— Держите крепче!

Но скользкая рыбешка в одно мгновение выскользнула у меня из рук и, упав на траву и извиваясь всем тельцем, доползла до ручья и свалилась в воду. Ванечка прыгнул в поток, не обращая внимания на бурные струи, и стал быстро шарить под камнями.

— Ушла… — поднял он разочарованное лицо. — Батюшка, я вам рыбу ловлю, стараюсь, а вы упускаете… Нарочно что ли? — чуть не плача, сказал он.

— Прости, Ваня, теперь буду внимательнее.

Но мой рыбак еще полчаса не разговаривал со мной. Повеселел он лишь тогда, когда поймал еще три-четыре форели.

— Я сам рыбу пожарю, отец Симон! А то вы ее со сковородки упустите…

В другой раз мальчик попросил меня взять его на прополку грядок моркови, которые заросли сорняками. До полудня мы работали вместе, продергивая и прореживая морковь. Когда пришло время готовить обед, я ушел в кухню. Но вскоре помощник прибежал ко мне.

— Ваня, ты почему грядку бросил? Мне нужно обед варить, видишь, я занят?

— Батюшка, когда мы вдвоем, почему-то весело работать, а когда я остаюсь один, то почему-то очень скучно… — Он осмотрелся вокруг. — Отец Симон, а в скиту можно играть?

— Мальчикам можно, — улыбнулся я.

— Вот здорово! Тогда я в вашем ручье кораблики попускаю…

Иногда ребенок утомлял меня тем, что я не мог уединиться до вечера, пока он не засыпал. Хотя я не подавал виду, что раздражен, тем не менее со стыдом осознавал свою неправоту: сколько же во мне сидит дряни, если я раздражаюсь на обычного мальчишку-непоседу? «Один на один с ребенком непросто, — сделал я вывод. — Это уже не забавы, как с таджикскими ребятишками, а серьезная духовная школа!» Неделю мы прожили душа в душу. В последний день недели на лошади приехал Василий Николаевич и увез мальчика в село. Ванечка часто оборачивался и махал мне рукой, крича звонким голосом:

— Батюшка, мы еще с вами на Грибзу сходим, обещаете?

— Обещаю, обещаю, дорогой…

Попросив отца Ксенофонта присматривать за домом и церковью, я поднялся в верхнюю келью, где в уединении встретил позднюю Пасху. В это лето чувство совершенного одиночества во всем мире продолжало шириться в душе, не угнетая ее, а наполняя новой неизведанной жизнью. После совместной исповеди у иеромонаха во мне вновь окрепла непрестанная Иисусова молитва, ослабевшая было от сильного расстройства на братий и на самого себя. Лесные дебри уже не пугали своей дикостью, а с готовностью расступались при моем продвижении по горным кручам, впуская меня в свои заповедные уголки.

Мне захотелось проложить скрытую тропу из верхней кельи в альпийские луга вдоль непроходимого каньона Грибзы. Для этого пришлось в некоторых обрывистых местах протянуть проволоку, где я проходил по скользким скалам, осыпаемым водяной пылью бесчисленных клокочущих водопадов. В каждом каскаде этой прекрасной реки, в огромных водяных чашах, дно сверкало, словно перламутр, от множества форелей, укрывавшихся в них… Даже оглушительный грохот падающей воды уже не отвлекал от молитвы и не рассеивал внимание. Грандиозность кавказской природы словно вдохновляла душу, вливая в нее новые силы и чувство острой благодарности Богу за эту невероятную красоту и Его необыкновенные милости.

Предполагая, что инок Харалампий уже вернулся, я спустился в скит. Дом оказался закрыт, как и церковь. Я поднялся на ореховую поляну к отцу Ксенофонту и увидел его укладывающим вещи в рюкзак.

— Батюшка, простите, мне на Серебряном хуторе жители начали келью строить на том самом месте, где мне очень понравилось, помните? Пока потихоньку переношу туда вещи. Благословите в зиму туда насовсем переехать?

— А кто же будет служить на Решевей? — спросил я.

Иеромонах смущенно молчал.

— Постараюсь эту зиму еще послужить в скиту…

— Ладно, отец Ксенофонт, пока устраивайся на новом месте. А Харалампий еще не приехал?

Иеромонах пожал плечами. Затем ответил:

— Не видел его уже месяц…

— А где послушник Евгений?

— Евгений сейчас строит келью высоко в хвойном лесу, над Решевей. Вам мешать не будет. Он у меня благословение взял. Благословите, я пойду. До вечера нужно успеть к келье подняться. Это моя «Грибза»…

Меня тоже поджимали сроки. Не хотелось поздней осенью оказаться в дождливой, сырой Москве, и тревожили два вопроса: успею ли до начала зимы подняться в горы и кто останется в скиту, если инок Харалампий не приедет? С этими тревожными проблемами я отправился на Псху. Капитан у церковного дома рубил дрова, заготавливая их впрок для зимовки.

— Отец Симон, у меня здесь сильное искушение… Даже на службу не могу ходить, сижу в комнате, слушаю молитвы и пение через стенку. И причаститься не могу, и рассказать об этом некому… Присядем?

Мы вошли в дом.

— Такое искушение началось, никак не ожидал, явно враг крутит… — Послушник перекрестился. — Стала на меня заглядываться молодая женщина, видная такая, причем замужняя. Встанет в храме рядом и смотрит, смотрит… А мужик у нее хороший. Очень его жалко. Грубить не хочется, а как отвязаться? Вот и прячусь в своей комнате, как медведь в берлоге… Сколько такая тюрьма продлится?

— Георгий, ты же инока Харалампия знаешь?

Я решил еще раз выяснить отношение Георгия к нашему иноку.

— Это который Аркадий? Смиренный такой? Конечно знаю. Мы с вами о нем прошлый раз говорили.

— Вот с ним тебе придется жить. Сможешь?

В моем голосе прозвучало опасение.

— С ним смогу, — уверенно сказал капитан. — Только вы никого больше не берите в скит. С другими жизни у меня не получится. Это совершенно определенно. Я на этих послушников и трудников, которые на Псху приезжают, насмотрелся уже…

— Отца Харалампия все еще нет в скиту. Наверное, задерживается. А когда приедет, неизвестно. Обещал к Пасхе вернуться, а уже конец июня. Можешь пока переезжать. Через час выйдем. Успеешь? — Я поднялся, собираясь уйти. — Мне еще нужно к пчеловоду зайти…

— Попросите у него лошадь, а то у меня кое-какой груз насобирался. Да, кстати, кота еще нужно поймать. Не бросать же его здесь одного?

Василий Николаевич, узнав, что послушник Георгий переезжает в скит, с готовностью вывел из конюшни рыжую кобылу, надел уздечку, ловко подтянул подпруги на седле.

— А ездить он умеет? — засомневался владелец лошади.

К церковному дому мы пришли, ведя на поводу смирное животное.

— С лошадьми-то знаком, Георгий? — обеспокоенно спросил Василий Николаевич.

— Не впервой, Василий! Мы не из пужливых. Ездили и на лошадях, — ответил капитан, ласково похлопывая ладонью по крупу кобылы, поводившей ушами.

— Ну, ну, не задавайся… — добродушно проворчал пчеловод. — А что это у тебя в мешке ворочается?

— Кот прибился. Жалко его бросать, пусть в скиту живет, — отозвался послушник, внимательно оглядывая подпруги и пробуя крепость ремней.

— Георгий, слышь, когда приедешь, седло и уздечку сними. Пусть животина в саду пасется. Я потом ее заберу… — Василий Николаевич провожал лошадь ревнивым взглядом.

— Знаю, чего там, — бросил назад капитан, выводя лошадь со двора, груженную двумя мешками со скарбом, перекинутыми через луку седла.

Мы распрощались и двинулись вниз по улице, мимо лежащих в грязи домашних ленивых кабанов, не открывающих даже глаз, несмотря на то, что кобыла гремела копытами по камням.

— Батюшка, поезжайте верхом, что пешком-то идти? — услужливо предложил Георгий, оглянувшись на меня.

— Поезжай лучше ты, а я пешком пройдусь, ноги разомну, — ответил я, обходя грязные лужи. Он молодцевато вскочил в седло. Кобыла присела на задние ноги, почуяв плотное крепкое тело.

Тропа закончилась незаметно. Возле калитки скита капитан приподнял рукой пустой мешок.

— Вот те на… А где же кот? Сбежал, бродяга… — Он быстро снял с лошади свой груз. — Я мигом, батюшка, а то мой кот, боюсь, в лесу заблудится…

Он ходко ускакал по тропе, из-под копыт полетели комья глины. Я занес его вещи в дом и устало прилег на деревянный топчан. Утомление давало себя знать.

К вечеру послышался стук подков по камням у дома. Послушник приехал со здоровенным рыжим котом, который, как только его вынули из мешка, стремглав кинулся в кусты.

— Ах ты мерзавец! — в сердцах воскликнул капитан. — Ну ничего… Теперь он знает дорогу. Представьте, отец Симон, приезжаю на Псху, а кот уже на крыльце сидит и в ус себе не дует…

Через несколько дней пришел Василий Николаевич.

— Как доехали, отцы? Нормально? — Увидев лошадь, мирно пасущуюся на лугу, успокоился. — Батюшка, вы в горы не собираетесь?

— Собираюсь.

— Я вам хочу передать флягу меда с дальней пасеки. Только он «дурной». Но вы не сомневайтесь — отстоится и есть будет можно. Лучшее лекарство! — Пчеловод поднял большой палец. — Будете мимо проходить, заберите. Я для вас флягу под камнем оставлю…

— А когда вас ждать обратно? — спросил меня капитан.

— К началу августа мне нужно вернуться. Пока поживешь один. Сможешь потерпеть?

— А чего терпеть? — рассмеялся Георгий. — Здесь жить — душа радуется… А вашу келью на Грибзе можно посмотреть? Очень любопытно…

— Тогда помоги мне в нее продукты на зиму забросить…

На следующее утро мы вышли в горы. У камня нас ожидал пчеловод. Укладывая мне в рюкзак тяжелую десятилитровую флягу, он давал советы:

— Батюшка, еще раз предупреждаю, это мед «дурной», сразу его не ешьте. Пусть он до зимы отстоится. А потом будет нормальный, я вам обещаю…

Он положил нам в рюкзаки несколько кружков сыра, приговаривая:

— Эти сыры свежие. Один кружок сразу съешьте, а другие на чердаке возле трубы повесьте. Они подкоптятся и не пропадут…

Я запротестовал:

— Василий Николаевич, прошу вас, хватит накладывать, а то я не дойду, тяжело будет…

— Ничего, ничего, своя ноша, как говорится, не тянет…

Он заботливо помог мне надеть огромный и тяжелый рюкзак.

По сырому осеннему лесу мы шли медленно и часто отдыхали.

— Таскать грузы, видно, не по мне, — признался капитан. — Не горный я человек…

Келья и поляна понравились послушнику, но безлюдье не пришлось ему по душе, и он заторопился вниз. Несколько недель я провел в палатке на обрывах Грибзского каньона, прорубая тропу. Чащи стояли стеной, и работа шла медленно. Все усилия я направил на то, чтобы не рассеиваться в молитве во время трудов и не терять внимание. Все это продолжалось несколько недель, пока не возникло странное ощущение забвения самого себя и всего мира: только падающая с высоты река, словно в замедленном кино, темно-зеленые заросли лавровишни, высокие с медвяной корой сосны и над ними — бездонный, словно застывший окоем неба с летящими по нему облаками. Молитва стала такой ясной и четкой, что каждое слово сливалось с ударом наполненного молодой энергией сердца. Каждое явление вокруг меня словно стало частью этой непрекращающейся молитвы: как будто вместе со мной молились и река, и качающиеся сосны, и зеленые дебри. Даже проплывающие над головой облака тоже были неразделимо связаны с этим удивительным состоянием души.

Но постепенно, словно капля за каплей, падающими в тихое озеро, в сердце проникли воспоминания об оставленном отце и о больном Старце. Со скорбью вспомнил я о предстоящей разлуке с горами. Утешала лишь радость встречи с отцом Кириллом и свидание с дряхлеющим отцом, каждый раз с нетерпением ожидающим нашей встречи.

То, что я увидел в скиту, напоминало корабельный порядок. В доме приятно поразила чистота, в огороде — ухоженность.

— Отец Георгий, как все у тебя опрятно и чисто! — не удержался я от похвалы.

— Морской закон! На теплоходе каждый день драил палубу — привычка! — шутил капитан. В углу его комнаты я увидел мольберт, кисти и краски. Он перехватил мой удивленный взгляд. — Икону пишу святого великомученика Пантелеймона. В Херсоне учился когда-то у одного народного художника…

Я внимательно рассмотрел незаконченную икону: прорисованные линии были идеальны, краски лежали ровно, а цвета говорили о хорошем чутье художника.

— Слушай, Георгий, да у тебя хороший глаз!

Он засмеялся, блеснув роскошными белыми зубами:

— Нет, это краски у меня хорошие и дают нужную насыщенность и глубину… Замечаю, что вы на зубы мои смотрите. А они у меня искусственные! — Собеседник вынул зубные протезы и помахал ими в воздухе. — В плавании, бывает, застудишь зубы, болят — мочи нет! Был у меня хороший друг — дантист. Он и посоветовал мне: вырви, мол, все зубы, а я тебе протезы хорошие поставлю.

С тридцати лет со вставными челюстями хожу и — никаких проблем! И вам так советую сделать…

Я лишь подивился такому оригинальному решению. За чаем мы обговорили мой отъезд.

— Оттягивать поездку больше не могу, впереди осень, — объяснял я капитану. — Нужно к старцу съездить и отца проведать. Потерпишь несколько недель, пока меня не будет?

Послушник воспринял мою новость спокойно:

— Как благословите, отец Симон, мне не привыкать… Займусь еще каким-нибудь рукоделием. Хочу из кровельного железа хорошую печь сделать для выпечки просфор и хлеба. Можно еще из нашего воска свечей отлить побольше… Благословите?

— Конечно. Бог благословит! — Мне стало радостно, что этот смышленый и расторопный человек нашел себя на новом месте.

В Сухуми меня обняла стареющая чета: оба вышли ко мне в монашеских подрясниках. Дьякон и матушка приняли монашеский постриг и с умилением рассказывали об этом.

— Ждали мы тебя, ждали, думали, ты нас пострижешь. Тут как-то приехал отец Паисий с гор и постриг нас. На монашество отец Виталий давно дал нам свое благословение, да мы не решались…

Я поздравил новопостриженных монахов и попросил их молитв.

— Уж мы молимся, отец Симон, не забываем… А ты куда собрался?

— К старцу нужно съездить и своего отца проведать.

— А что в рюкзаке везешь?

— Сыры и мед для подарков.

— Ты знаешь, что закон вышел: нельзя через границу продукты вывозить? Москвича Михаила, который церковь на Псху строит, летом задержали. Теперь он враг абхазского народа — за то, что вывозил в Россию ценные продукты…

— Что же делать? — растерялся я.

Монахиня Ольга взялась наставлять меня:

— А ты все время читай «Живый в помощи Вышняго», когда границу будешь переходить.

— Я Иисусову молитву всегда читаю.

— А отец Виталий благословил для таких случаев повторять девяностый псалом! — настаивала матушка.

— Ну, раз отец Виталий так говорил, хорошо, — согласился я.

Они перекрестили меня в дорогу, пообещав, что свеча в поддержку мне будет гореть у них перед иконой Матери Божией весь день.

Я поехал на границу с Россией. Огромная очередь плотно перекрыла подход к пропускному пункту. Таможенники проверяли все сумки. Некоторых, выезжающих из Абхазии с большим багажом, отводили в служебный вагончик, оттуда доносились возмущенные крики задержанных. Я принялся читать псалом «Живый в помощи Вышняго», но от волнения забывал слова и начинал молитву сначала. Приготовившись опустошить рюкзак, я начал снимать его с плеча.

— Монах? — спросил абхаз с автоматом за спиной.

— Монах, — ответил я, с тревогой ожидая следующих вопросов.

— Проходи, — устало махнул он рукой.

«Хорошая молитва! Не забыть, как она помогает, спасибо отцу Виталию и моим монахам за помощь и поддержку…» — с этим утешительным чувством я отправился на железнодорожный вокзал.

Дома радостный отец, попробовав мед, сказал:

— Медок сладкий, но еще слаще, сын, когда ты приезжаешь!

Мы сели обедать; поджаренная на сковороде картошка, батон и чай. Привезенный сыр украсил наш стол. На кухне я заметил бегающих тараканов.

— Папа, смотри, тараканы появились!

— Вывожу их, но ничего не помогает. Не обращай внимания, пусть крошками питаются…

— Как твоя жизнь, папа? Здоров? Не болеешь?

— Слава Богу, пока тяну! Старый пень не скоро гниет, — беззвучно рассмеялся он. — А у тебя что нового?

— У нас на Псху приезжие из России появились. Вроде все народ верующий, но, к сожалению, непослушный, своевольный, с характером. Есть, конечно, хорошие люди, с ними легче. А вот с другими отношения не складываются… — пожаловался я.

— Послушай, сын, такую притчу. На улице, у тротуара, установили столб с фонарем для освещения, одни люди радовались, что темная часть улицы теперь освещена и уже никто не оступится в темноте. А другие сердились, говоря: если фонарь погаснет, то наверняка можно будет об этот столб разбить голову! Так обычный столб может радовать одних и огорчать других. Знаешь, на всех не угодишь… Так и ты держись с людьми середины: сильно ни с кем не сдруживайся, потому что потом бед не оберешься, но и не враждуй с людьми. Лучше себя ущеми, чем других. Тогда все постепенно наладится.

— Спасибо, папа. Только когда за глаза ложь говорят, обидно становится, — не удержался я, вспомнив услышанную обо мне клевету.

— Учись, сын, на простых жизненных примерах. Рос на улице большой платан. Часто прохожие хвалили его: «Какой красавец! Какой пышный платан! Какую большую и густую тень он дает! Как хорошо под ним отдыхать в жару…» Раздавались и другие голоса: «Сколько листьев осыпается осенью с этого дерева! Сколько от него мусора! А зимой с него падают ветки — и все это нужно убирать! Ведь он к тому же солнце загораживает…» А платан от этого не становился ни больше, ни меньше. Он всегда оставался одним и тем же. Так и ты, сын, держи себя в руках…

Его наставления запоминались и помогали мне в житейских ситуациях, удивляя меня тем, как я раньше не замечал у отца такого непосредственного мудрого опыта. Похоже, не зря его приблизил к себе наш духовник.

— А как батюшка, папа? Что о нем слышно?

— Отец Кирилл? Прибаливать начал. Я хожу иногда к нему на исповедь, когда он здоров. А больше он лежит… Придешь иной раз, глядь, — а его нету, говорят, болен, — посетовал отец. Это известие меня опечалило. Так хотелось верить, что старец и мы, его чада, будем всегда здоровы, останемся неизменно в одном и том же возрасте и никогда не произойдет никаких печальных изменений. Но они происходили неумолимо, неприметно накапливаясь, и обнаруживали себя с каждым приездом все более отчетливо и угрожающе. Свои переживания я высказал старику.

— В этом мире, как посмотришь, нет никакого выхода, папа, увы… Что ни возьми, все распадается. Даже отчаяние берет…

— Знаешь, сын, люди похожи на белку, которая бежит в колесе. Как желает она добежать до соснового леса! Или вот, к примеру, яблоко гложет червь. Все его мысли о том, бесконечен ли его сладкий мир. Комар, бывает, звенит возле нашего уха. Сколько волнения и страсти в его звоне? Помедленнее бы белке бежать в колесе, и червю не торопиться бы съесть свое яблоко, а комару бы потише звенеть возле твоего уха. Могут ли помочь им эти советы? И смогут ли они догадаться, что нужно делать? А человек? Сможет ли он найти себя в своих житейских поисках? И мы, и батюшка, и остальные люди — смертны, но главное не это, а то, как мы принимаем смерть, — трусливо и жалко или с полным достоинством и силой духа! Так мы преодолеваем даже ее… Вот и сейчас отца Кирилла не видно, значит, болеет, — продолжал отец, пока я задумчиво сидел перед чашкой остывшего чая. — Кстати, сходи в мэрию, узнай, что там с нашими документами насчет дома.

— Ладно, папа, завтра схожу, — ответил я, удивленный неожиданным переходом нашей беседы к обыденной жизни.

— Суета и есть беличье колесо, сынок, — заметил отец, увидев мой удивленный взгляд. — Иногда нужно посуетиться, чтобы вырваться из суеты… Бывает, нужна иголка, чтобы занозу вытащить. А потом иголку откладывают в сторону. Этот дом — та же самая заноза…

В мэрии пришлось выстоять долгую очередь в коридоре, набираясь терпения в Иисусовой молитве. В кабинете, куда я сдавал бумаги на приватизацию дома, мне сердито сказали:

— Что вы беспокоитесь, мужчина? Документы вы сдали, теперь нужно ждать.

— А сколько ждать? — Я не собирался просто так уходить.

Машинистка, бойко стучащая по клавишам, оглянулась.

— Вам же сказано было, может, год, может, два. Случается, за полгода делают документы. А если найдут в ваших бумагах неточности, то и больше придется заниматься. Тем более сейчас у нас одни отделы закрывают, другие объединяют!

Такое сообщение озадачило меня.

— А если ваш кабинет переведут в другое место, где тогда вас искать?

Лицо сотрудницы выразило недоумение.

— Нас искать не нужно, мы сами вас найдем…

С этим ответом я вернулся к отцу. Он вздохнул:

— Ладно, сын, подождем. Мы же с тобой терпеливые. И на том спасибо…

* * *

Вхожу в приемные,

В убогие конторы,

Вдыхаю молча запах табака.

Мои пещеры, лес

И голубые горы —

Я вас приветствую теперь

Издалека!

Стучит по клавишам,

Сутулясь, машинистка,

Шуршит газетами

Робеющий народ.

И так Господь

Проходит близко-близко,

Что даже девушка

Стучать перестает…

Ты сказал, Господи: Предоставь мертвым погребать своих мертвецов (Мф. 8:22). Вот я — мертвец пред Тобою, Боже! Кто же мертвецы мои? И когда я внимательно смотрю внутрь себя, то ясно вижу свои пустые бесчисленные помышления — вот мертвецы души моей. И она беспрестанно то погребает их, то вновь выкапывает из земли воспоминаний. Нет конца этим дурным действиям, и нет счета моим мертвецам. Не хочется мне, Боже, очень не хочется оказаться в вечности лицом к лицу с этими мертвецами, когда тело мое оставит меня! Все что я вижу, слышу, обоняю и вкушаю — вновь и вновь распадается предо мной, вызывая лишь одно разочарование их призрачной игрой. Но вижу в себе с удивлением и свет духовной зари — свет благодати Твоей, Господи, который возвещает, что близок к душе моей новый день безмерной нескончаемой жизни, и кроме Тебя нет мне иного помощника, а кроме веры — нет иного прибежища, а кроме молитвы — нет иного проводника в страну живых, в лучезарную страну непреходящей истины.

В ТЮРЬМЕ

Слышу чудесный и кроткий зов Твой, Иисусе, влекущий меня к Тебе! Даруй же мне мужество беспристрастно пройти через сей мир, с его опаляющими страстями, и дай мне смелость пройти сквозь ад злобных помышлений духов поднебесных! Обезобразилась душа моя на умственном торге дурных помыслов и пожеланий, а ныне не знает, как развязаться с ними. И теперь рождается во мне самом стойкое неприятие безобразия моего и ненасытимая жажда омыться в чистых струях Твоей святой благодати. Вселись же всецело в меня, Возлюбленный Иисусе, дабы стал я причастен Царству Твоему и усладил бы взор свой Его красотами. Уневести мою душу чистотой сияния Твоего, чтобы познала она, Сладчайший Иисусе, пути Твои и вошла в чертог премудрости Твоей! Пусть светлая благодать Твоя станет моей путеводной звездой, дабы узрел я в яслях Божественной любви Твоей новорожденного младенца — сияющий и преображенный дух мой, вселившийся в несказанный мир Небесного блага и преизобильного духовного блаженства.

В коридоре монастырского корпуса, где находилась батюшкина келья, меня встретил запах валерьянки. Келейник, вышедший из комнаты старца, осторожно притворил за собой дверь:

— Батюшка болен. Лежит… А всё посетители! Довели старца…

— А что с ним? — встревожился я.

— Сердце прихватывает. Приходи дня через три…

— А раньше нельзя?

— Сказано — через три дня, значит, через три. Если старца беречь не будем, он сам себя не пожалеет, так и будет людей принимать… Вот так и архимандрит Михаил — все принимал, принимал людей, пока не умер! А ведь еще мог бы пожить… Поэтому отец наместник строго приказал: когда отец Кирилл болеет, — никаких посетителей!

Опечаленный, я ушел домой. Меня вывел из уныния телефонный звонок:

— Отец Симон, ты приехал? Не желаешь съездить с нами в Борисоглебский монастырь?

— Отец Анастасий, благословите! — обрадовался я. — А на сколько?

— Дня на три… — Родной голос в трубке веял теплом. На бойкой «Ниве» мы втроем — к нам присоединился сотрудник издательства, молоденький иеродиакон, — покатили по бескрайним просторам России. Наконец-то мне посчастливилось узреть чудесное видение — храм Покрова Матери Божией на Нерли, затем перед взором предстал, словно сошедший с облаков, огромный белый комплекс монастыря-крепости Ростова Великого. Впервые душа моя прикоснулась к изумительному облику древнерусских святынь, оставивших в ней чувство несказанно чистой красоты, сотворенной руками человека.

В небольшом Борисоглебском монастыре нас привечал молодой игумен, друг отца Анастасия. Там я молился и гулял по длинной монастырской стене со скрипучим деревянным настилом, с бойницами, глядящими в неясный синий сумрак полей. С полей и перелесков тянуло каким-то непередаваемо древним русским духом, духом Родины, который незаметно переливался в мою душу, умиротворяя ее и возвращая в молитвенное состояние. Проникновенная трогательная красота России сняла с души чувство горести и печали. Вновь поверилось, что батюшка поправится и все станет как прежде.

Обратно в Лавру мы возвращались в густом тумане. В какой-то лощине, несмотря на включенные фары, дорога совсем исчезла из виду.

— Отец Анастасий, давай поедем помедленнее, а то еще наткнемся на что-нибудь, — обернувшись к нему, попросил я, устав вглядываться в густую пелену тумана.

— Я тоже уже ничего не вижу, кроме стекол и «дворников»… Нужно молиться… — откликнулся архимандрит. Некоторое время мы ехали в полном молчании. Тревога в моей душе нарастала:

— Отче, лучше остановимся и подождем. К ночи похолодает, и туман обязательно рассеется…

Это предложение было принято. Товарищ остановил машину.

Мы вздрогнули от внезапного стука в окно с той стороны, где сидел Анастасий. В него заглядывал милиционер ГАИ. Водитель опустил стекло.

— Вы что? Пьяные?

Нахмурясь, милиционер внимательно разглядывал нас.

— Нет, — ответил издатель.

— А ну, выходите! — скомандовал страж порядка. — Дыхните.

— Да, не пьяные… — удивился офицер. — А что же вы в нашу машину чуть не врезались?

Мы остолбенели.

— А где ваша машина? — недоверчиво спросил издатель. Инспектор молча ткнул в темноту фонариком. Только теперь нам стал виден автомобиль ГАИ, стоявший на обочине в полуметре от нашей «Нивы». Группа сотрудников дорожной милиции уставилась на нас.

— Мы потеряли видимость и остановились. И вашу машину не видели. Простите, — пытался объяснить взволнованный архимандрит.

— Благодарите своего Бога, что все так закончилось, — сказал старший из дорожного патруля. — Поезжайте потихоньку и будьте внимательны…

Фигуры милиционеров исчезли в тумане.

Дорога пошла в гору, и постепенно туманная белесая пелена рассеялась.

— Ну, нас Сам Господь Бог спас, а то бы прямиком въехали в гаишную машину! Наверное, живы остались по батюшкиным молитвам… — Архимандрит облегченно перекрестился. Мы с ним были полностью согласны.

В Лавре меня пригласил в келью отец Тарасий, умудренный жизнью архимандрит, который заведовал монастырской трапезной. Седоватый, зрелый монах, с большим даром рассуждения, он вызывал во мне глубокое уважение.

— Как спасаешься, Симон? А у меня теперь послушание — духовник в пересыльной тюрьме. Построили мы там церковь в честь преподобного Сергия, езжу в тюрьму служить литургию и исповедовать заключенных.

— Отец Тарасий, для меня эта сторона жизни совершенно закрыта! Никогда не сталкивался с жизнью уголовников…

— А ты послушай, что они пишут!

Надев очки, он начал перечитывать письма его знакомых, присланные из различных тюрем России. В каждом письме, полном боли и страдания за исковерканную судьбу, звучали искренние слова покаяния и изъявлялось желание жить с верой во Христа. Чтение этих писем вызвало на моих глазах слезы, которые я не сумел скрыть.

— Отец, представь: то, что эти заключенные уверовали в тюрьме, им не дает никаких привилегий, а даже наоборот — издевательства и оскорбления от сокамерников. То, как они веруют и как живут своей верой, находится за гранью нашего понимания…

— Должно быть, отче… — в раздумье проговорил я.

— Не «должно быть», а так и есть! Я знаю, — внушительным, без всяких сомнений, голосом сказал духовник. — На телевидении недавно показывали документальный фильм о нашей тюрьме. Я тебе потом покажу. Ты читал книгу архимандрита Спиридона «Из виденного и пережитого. Записки миссионера»?

— Нет, отец Тарасий, даже не слыхал о ней, простите…

Он взял с полки книгу и протянул мне:

— Возьми, почитай. Многое в ней трудно принять, но это одно из сокровенных глубоких исследований на тему духовничества, для которого нужен свой читатель. Потом скажешь свое мнение…

Заметив, что я углубился в текст, архимандрит остановил меня:

— Потом почитаешь… Хочешь завтра со мной послужить литургию в тюремном храме?

— Хочу, отче, но мне еще нужно во что бы то ни стало попасть к отцу Кириллу, — засомневался я.

— А он все равно болеет и к нему никого не пропускают, — уверил меня архимандрит. — Я знаю точно. Ну что, согласен?

— Согласен.

Ранним утром нас привезли к тюрьме. Перед нами одна за другой открывались тяжелые металлические двери с множеством замков. Вид суровых, неумолимых лиц надзирателей пробирал до холодка по спине. В длинном узком коридоре с тусклыми лампочками справа и слева шеренгой располагались двери камер. В спертом воздухе стоял крепкий табачный запах.

— Дымят как паровозы, — пошутил видавший виды архимандрит. — Хочешь взглянуть? Ты такого еще не видел!

Он приоткрыл в одной из камер маленький глазок. Оттуда, сквозь клубы табачного дыма, вырвалось множество голосов, говорящих вразнобой. Я заглянул в отверстие: в крохотной камере размером чуть больше вагонного купе, с нарами в два яруса по всем стенкам, было битком набито всякого народу. Среди взрослых заключенных находились еще совсем мальчишки. Все они сидели на нарах, свесив ноги и беспрерывно курили. Разговор в основном состоял из ругательств. Не выдержав такого зрелища, я отпрянул назад. Духовник понимающе хмыкнул:

— Вот так-то… Сказать нечего… — Он закрыл металлический глазок. — А мне им еще нужно проповедовать!

На литургию в церковь, сопровождаемые охранниками, пришли с десяток заключенных, с хмурыми изможденными лицами. Надзиратели нетерпеливо подталкивали медлительных. Отец Тарасий служил истово и вкладывал в молитвы всю душу. Я тоже старался молиться, но молитва шла с трудом и очень тяжело, словно душа находилась в аду. К Причастию никто не подошел.

— В этой группе ни один не приготовился. Не понимают ничего, — шепнул мне архимандрит. — Сейчас я им слово скажу…

Пока он говорил, искренне и убедительно, я рассматривал заключенных из-за завесы Царских врат. Многие не слушали и просто переминались с ноги на ногу, словно они пришли в храм размять ноги. Некоторые зевали и посматривали по сторонам. Два или три скорбных лица выказывали внимание и усилие понять смысл того, что говорил им лаврский проповедник. Его проповедь содержала ряд простых и поучительных примеров об обращении души к добру и следовании за Христом. После своей трогательной речи духовник попросил меня:

— Пойди, отец, раздай антидор в храме…

Я взял тарелку с мелко нарезанным антидором и, подойдя к каждому заключенному, предлагал освященный хлеб. Почти все взяли по несколько кусочков сразу, прося разрешения принести святыню сокамерникам. Несколько человек отказались — совсем молодые парни, но уже с испорченными взглядами и лицами. Их было очень жаль.

Когда мы возвращались в монастырь, отец Тарасий спросил:

— Ну, как впечатление?

— Запредельное, отче. Такая мера духовничества выше моего разумения… А увидеть такое для собственного смирения очень полезно. Спасибо.

Мой собеседник согласно кивнул головой.

Удивительную книгу русского миссионера я читал всю ночь. На мой взгляд, это одно из самых невероятных в своей суровой реальности повествований о служении русского священника в сибирских тюрьмах. Под впечатлением этой книги у меня даже родилось стихотворение.

Архимандриту Спиридону, миссионеру

Отдаленное ржанье коня,

Летних сумерек синие сколки —

Это стало началом меня,

В ковылях, где кричат перепелки.

Я лежал в ковылях на спине,

Чуя жизни могучую зрелость,

И ее преизбытку во мне

И смеяться, и плакать хотелось.

Целость жизни сливалась со мной

Из груди исторгая рыданье,

Обнимая ковыльный покой

И коня отдаленное ржанье.

Как только отец Анастасий сообщил, что старец принимает, я сразу оказался в его келье.

— Батюшка, я вас не утомлю, если буду спрашивать?

— Нет, не утомишь, спрашивай. Я уже почти здоров, — улыбался отец Кирилл, глядя поверх очков. По-видимому, перед моим приходом он читал Евангелие, так как оно лежало у него на груди поверх одеяла. Тумбочка рядом с диваном была заставлена лекарствами и пузырьками. Что там у тебя накопилось? — Духовник взял епитрахиль, лежащую на столике в головах.

После исповеди я задал свои вопросы.

— Вы благословили мне окормлять верующих на Псху, а теперь там женский скит образовался. Сестры просят помогать им и исповедовать… Какое будет ваше благословение?

— А откуда они взялись? — старец приподнял голову на подушке, внимательно прислушиваясь.

— Они говорят, что их новоспасский владыка благословил. У меня письмо к нему от сестер.

— Хороший архиерей, знаю его. Он очень почитает Глинских старцев. Помогай сестрам во славу Божию! Нужно сказать, что сестры тоже бывают разные. Те, которые сами стремятся к спасению, жертвенны, служат опорой ближним и помогают им возрастать духовно, такие очень редки. Этим сестрам помогай всемерно, потому что если они спасутся, то и другим помогут! Остальным, которые живут как умеют и у которых преданность и жертвенность слабы, помогай по мере стремления их к духовной жизни. Так будет хорошо, да… Главное, не малодушествуй!

— Спасибо вам, отче. Теперь мои сомнения рассеялись. Помолитесь, чтобы Господь уберег меня от искушений.

Духовник согласно кивнул головой.

— Еще есть недоумение, батюшка.

— Слушаю, слушаю, отец Симон.

— Мне братья на Псху, а теперь и сестры задают вопросы о молитве и духовной практике. Не знаю, говорить полезное из отцов и из опыта или же лучше молчать, сознавая свое недостоинство поучать людей? Если не говорю, то благодать в сердце становится обильней, но тогда оставляю ближних, страдающих рядом. Если же говорю, она ослабевает, и я вижу, что сам немощен и слаб и даже хуже собратий своих…

— Для того чтобы говорить полезное для спасения самого себя и ближних, имея некоторый молитвенный опыт, необходимо еще иметь духовное мужество не потворствовать немощам ни своим, ни немощам ближних. Только если чувствуешь, что имеешь его, говори. А когда сознаешь, что слаб, то молчи. «Следует сначала научиться, а потом учить, стать светом — и освещать, прикасаться к Богу — и приводить к Нему», по слову святителя Григория Назианзина.

— Ясно, отче. В этом году я начал записывать все, что удалось узнать о действиях Иисусовой молитвы. Когда я пишу, лучше запоминаю. Не знаю, стоит ли вести такие записи, батюшка, или в них нет никакой необходимости?

— Пиши, пиши, когда-нибудь все пригодится, да… — Отец Кирилл снял очки и внимательно посмотрел на меня. — Только всегда себя укоряй… И все сверяй с Евангелием. Заповеди Святого Евангелия являются опорой для просвещения сердца и его разумения. О чем оно говорит? О свободе человеческого духа от греха и смерти, духа, преображенного благодатью, — это высшее призвание человека, когда он становится свободен во Святом Духе от рабства страстей и помыслов: «Так всякий из вас, кто не отрешится от всего, что имеет, не может быть Моим учеником»! Эта свобода приходит к кроткой и смиренной душе, которая не кичится полученным Божественным даром, когда человек прекращает занимать себя построениями своего эгоистического ума и освобождается от густой сети дьявольских помышлений. Такой человек радуется, именно радуется, истинной радостью. Чему же он радуется? Спасению других — и без всякой корысти обращает все силы на помощь ближним словом и делом, а больше всего — молитвой…

— Батюшка, время от времени ум как будто заволакивает какая-то пелена робости и страха перед обстоятельствами, а также неприязни к отдельным людям. Тогда страшно вернуться обратно в безмолитвенное состояние, словно Бог отходит от души, и нет сил преодолеть эти греховные ощущения…

— Когда мы рассмотрим и глубоко осознаем свое чувство страха, робости или неприязни, то увидим, что обретенная нами в молитве благодать, какой бы малой она ни была, тем не менее — это Божественная сила, которая неподвластна унизительным греховным страстям. Рассей на этот счет все сомнения! — Отец Кирилл немного помолчал, прислушиваясь к шагам в коридоре. — Чистый свет благодати не омрачен никакими заблуждениями, он и есть полное просвещение человеческого духа. Чтобы стяжать такое вселение Святого Духа, никогда не увлекайся монастырской суетой, не говоря уже о мирских попечениях, и не ищи в отшельничестве ничего человеческого и земного. Тогда Бог приложит все необходимое, что является мудростью просвещенного сердца. Святой Дух — это исконная наша обитель в просвещенном сердце, исполненная света и совершенной радости… — Говоря эти слова, старец непроизвольно положил припухшую бледную руку на свою грудь. — Только нужно помнить, что, как бы сильны ни были посещения благодати, свободное произволение человека всегда остается с ним, ибо наш Бог есть Бог человеколюбивый… Если ты постигнешь на деле, а не на словах, что единственная истина — это Христос, живущий в нашем сердце, ты постигнешь и то, что такое просвещение сердца, потому что заповедь Его есть жизнь вечная (Ин. 12:50)…

— Отче, дорогой, это очень высоко для меня. Достаточно и непрестанной молитвы — помолчав, ответил я.

— Когда-то тебе «Лествица» преподобного Иоанна Синайского казалась превосходящей твое разумение… — Старец приподнялся на подушках. Легкая улыбка осветила его худое болезненное лицо. — Нельзя оставаться младенцем по уму, следует расти духовно: Духа не угашайте (1 Фес. 5:19). Что выше дара чудотворения? Бесстрастие души, вошедшей в покой Божий. Здесь ты еще сильно хромаешь, и нужно много, очень много поработать над собой, чтобы очистить душу от пагубных страстей. И в этом, конечно, первая помощница- непрестанная молитва, которую ты сподобился получить. Потому что без непрестанной молитвы монах будет блуждать в трех соснах, в трех соснах, да…

Я молча слушал батюшку, затаив дыхание.

— Необходимо идти дальше по духовному пути, Симон, возрастать от силы в силу, как учили отцы! Ведь спасение как начинается? Когда в душе возникает стыд и сильное укорение даже за самый малый дурной проступок и даже помысел. Хочешь возлюбить Христа? Побеждай до конца страсти! Что такое страсти? Та же самая тюрьма. Да что там, хуже любой тюрьмы! Из человеческой тюрьмы выпускают, когда срок окончится. А тюрьма страстей — бессрочная, у нее сроков нет! Может душу навечно упрятать… Вот от этого и надо спасаться всеми силами и помощью Божией, чтобы быть там же, где Господь! Борьба со страстями — это великие скорби, а борьба с помыслами — превеликие страдания… Когда постигаешь, что все люди страдают, то и сам сострадаешь им в молитве и так обретаешь помощь Божию…

— Отче, мне прежде представлялось, что с обретением непрестанной молитвы все скорби закончатся, а они, похоже, только начинаются… Так ли это? Разъясните…

— Мир любит мстить, и более всего он мстит тем, кто отрекся от него. Как ни странно, даже церковные власти могут принимать участие в гонениях на монашество, как показывает история… Ради того, чтобы пребывать свободно во Христе, монах отрекается от мира, дабы стоять в духовной свободе, как говорит апостол Павел (Гал. 5:1), но может вновь попасть в зависимость от политической или идеологической системы, всуе иждивая лета своей жизни…

В дверь, не постучавшись, заглянул хмурый келейник, но батюшка продолжал говорить:

— Истина — это свобода во Святом Духе, и ради нее монах отрекается даже от самого себя, становясь блаженным или юродивым.

Старец потянулся за большой подарочной кружкой, стоявшей на тумбочке. Я привстал, чтобы помочь ему. Но в комнату быстро вошел келейник и налил батюшке горячий чай из термоса, опередив меня. Пока отец Кирилл неторопливо пил чай, помощник ходил по келье, переставляя пузырьки и баночки, при этом недовольно поглядывая в мою сторону. Когда он вышел, батюшка продолжил:

— Многие думают, что Христос приходил на землю и распялся для того, чтобы мы умели правильно свечки зажигать в храме. Избегай этого поверхностного понимания и стремись, отец Симон, пока жив, постичь Евангелие как можно глубже! Христос сказал ученикам в молитве Своей к Отцу Небесному: Освяти их истиною Твоею; слово Твое есть истина (Ин. 17:17). Вот к этой-то истине и следует всемерно устремляться!

Вне церкви невозможно стать христианином. Никакое христианство не может быть бесцерковным. Но когда сообщества христиан связывают монаха, идущего к Истине, политическими или идеологическими обязанностями, — это последнее и очень тяжелое искушение после клеветы. Поэтому ради стяжания Истины — Христа, подвижник избирает совершенное удаление от всякого общения и ограничивает себя так, как не могут ограничить его никакие церковные уставы и постановления. Так он приходит к безграничной свободе во Святом Духе и пребывает в ней, словно птица небесная…

Что еще сказать тебе? Нельзя удаляться от исповеди, литургии и причащения. Невозможно выйти из духовной связи со всеми святыми и преподобными. Не отделяясь духовно от Церкви, монах отделяется от навязываемых Церкви мирских установлений, не борясь с ней и с ее внутренними немощами, но молясь о всех членах Православной Церкви! И если он возвращается обратно в мир, то лишь тогда, когда имеет на это прямое веление Божие…

Когда мир сей обнажает свою скрытую суть, то обнаруживается, что он более суров и безжалостен, чем это представляется душе. И только монах, отрекшийся от мира всецело и не находя в нем ничего ценного, не страшится его суровости. Он страшится оскорбить грехом Бога, Который становится для него — все во всем (1 Кор. 15:28), а не тот мир, который он попрал своей безграничной свободой, отряхнув его прах со своих ног…

— Батюшка, выходит, идут тяжелые времена, о которых предупреждали нас святые отцы?

— Да, отче Симоне, и нужно тем более быть настороже, чтобы не оказаться обманутым этим миром, который есть лжец и нет в нем истины от начала. Сначала штрихкоды введут, потом личный номер, потом печать… Близ уже, при дверех! Берегитесь, берегитесь, да… А вот это старенькое серебряное Евангелие для тебя…

Старец утомленно закрыл глаза, отдыхая. Я тихонько поцеловал его отекшую руку и, взяв книгу, на цыпочках вышел из кельи.

Исстрадавшийся дух мой вопиет к Тебе, Господи, неусыпно и неустанно, дабы, мудро водимый Тобою, обрел он вечное поселение в обетованной земле свободы Твоей — Царстве Святого Духа. Нет для меня ничего притягательного в жизни сей, покрытой тьмой мирского неведения и порождающей тьму. Ищет слезно душа моя света Твоего и видит его восходящим из пределов земли Твоей — земли несказанной духовной свободы, лишенной всех земных пут. Нет жизни у рожденных женами сынов земли сей.

Истинная жизнь зарождается лишь в Духе Твоем Святом. Ожидаю, истомленный тьмой, рождения Твоего, подобного небесному свету, в душе моей, Господи, чтобы стать живым в стране действительно живых, в стране чистых и светлых духом сынов Твоих, Живый Боже. Поистине, во свете Твоем жажду узреть вечный свет непреходящей истины Твоей!

СОМНЕНИЯ

Многознание мира сего отвратно душе моей, ибо суетно оно и страшно тем, что несет гибель всему живущему под небом. Жажду обрести в Тебе единое истинное знание на потребу души — знание Тебя Самого как Ты есть, Единый Боже. И чтобы не было это подлинное знание бесплодным, ищу непрестанно в Тебе любви, сошедшей с Небес и напитавшей души, иссохшие от жажды этого Божественного чувства. Пусть бдение мое объемлет день и ночь, не различая их, чтобы не преткнулось сердце мое, запутавшись в земных соблазнах. Пусть скуден я, грешный, в поисках Твоей любви, но Ты, Господи — любвеобилен; пусть несведущ я, слепец, в познании Тебя, но Ты, Боже, — премудр беспредельно и безгранично и милосердием Твоим неистощимым не дашь мне отпасть от предвечности Твоей.

В Лавре меня остановил ризничный, благоговейный монах, ставший впоследствии известным епископом.

— Отец Симон, для пустыни забери старые облачения и кое-какие сосуды. В горах пригодятся!

Мы зашли в монастырскую ризницу, и монах с любовью упаковал в большой пакет несколько красивых священнических облачений и отдельно — сосуды для литургии.

— Спаси вас Господь за помощь и поддержку! — от всего сердца поблагодарил я его.

Оставалось еще выполнить поручение, переданное мне на Псху. С письмом в руках от послушницы Надежды я поднимался по широкой мраморной лестнице, устланной красной ковровой дорожкой, в кабинет наместника Новоспасского монастыря владыки Алексия. «Вот придумала мне задачу послушница! До чего же не хочется по кабинетам архиереев ходить…» — такие чувства тревожили меня, хотя я старался не отвлекать внимания от молитвы. Владыка не заставил себя ждать: дверь отворил его келейник, и я предстал пред действительно светлые и удивительно добрые очи наместника. «Умница!» — это было ясно сразу. Таким он выглядел на первый взгляд и таким оказался впоследствии. Искренно любящий Патриарха Алексия, он служил ему беззаветно, будучи воспитан общением с Глинскими старцами и особо — с отцом Виталием. Но о подробностях его общения со старцами я узнал гораздо позже от батюшки, а пока на меня произвел впечатление его благочестивый и проницательный взгляд. Я, смущаясь своего затрапезного вида, взял у него благословение.

Некоторое время архиерей критически изучал меня, потом переданное ему письмо и наконец сказал:

— Так это вы — отец Симон? Мне Надежда написала о вас. Скит строите на Псху?

— Уже построили, владыка, по благословению наместника Свято-Троицкой Сергиевой Лавры. Теперь пробуем жить и молиться, — отвечал я как можно лаконичней.

— Молиться? Каким же образом вы молитесь? — в его голосе послышалась заинтересованность.

— Неделю молимся по четкам, заменяем ими суточный круг. А литургии служим по воскресеньям и праздникам.

— Так у вас и церковь есть? — Он откинулся на спинку кресла. Ухоженные руки положил на стол перед собой, по-прежнему держа в них письмо.

— Не одна, Владыка. Стараемся служить в обоих.

Я переступил с ноги на ногу, ожидая, когда же мне можно будет уйти.

— А кто строит церковь на Псху? — Епископ заглянул в раскрытое письмо.

— Люди строят сами. Собрали в складчину деньги, из Москвы абхазская община помогает. А мы служим в селе, исповедуем и следим за стройкой. Народ на клиросе поет, послушницы возглавляют.

— Это вы исповедуете сестер? — Настоятель, казалось, решал для себя какой-то вопрос.

— По благословению архимандрита Кирилла мне приходится это делать, Владыка. Есть еще один иеромонах, он меня заменяет, когда я ухожу в горы.

— Так, так…

Епископ взял лист бумаги и начал быстро писать. Закончив письмо, он поднял голову и сказал:

— Святитель Иоанн Златоуст говорит: «Любить Христа — это значит не быть наемником, а быть истинно добродетельным и делать все из одной любви к Богу». Как вы понимаете его высказывание? — Лицо архиерея стало невозмутимо-бесстрастным, но по его глазам было заметно, что ему интересен мой ответ. Он неторопливо вложил исписанный лист в конверт.

— Владыка, когда меня отец Кирилл забрал из мира в монастырь, он не поставил мне задачу сделать в Лавре карьеру, получить желтый крест или чин архимандрита, а дал послушание — стать подобным морскому булыжнику, обкатанному волнами, и на деле возлюбить Христа стяжанием смирения и непрестанной покаянной молитвы. Вот этому послушанию я и буду следовать столько, сколько Господь даст мне жизни…

Я сглотнул комок, застрявший в горле. Взгляд Владыки неожиданно потеплел. Он встал из-за стола, достав из ящика другой конверт:

— Так, так, это совсем другое дело! Благословляю вас, отец Симон! Исповедуйте послушниц, помогайте им, пусть попробуют на деле, что такое настоящая пустынь… Передаю вам письмо для них и деньги. С Богом!

Я взял конверты и вышел из кабинета с легким сердцем: «Слава Тебе, Господи, что закончилась эта процедура проверки! Теперь я свободен…»

В душе осталось чувство уважения к этому незаурядному архиерею.

Отец провожал меня в дорогу у калитки: терпеливый мой и родной человек смотрел мне вслед, пока я не скрылся за поворотом со своим рюкзаком и сумкой. На вокзале, из-за тяжелого груза, я сильно утомился, разыскивая свой поезд. На перроне неожиданно мы столкнулись с отцом Харалампием. Он чрезвычайно обрадовался:

— Надо же, как Бог устроил, что мы вместе едем! Вы в каком вагоне?

Узнав номер моего вагона и купе, он пообещал после отправления перейти ко мне, если проводники поменяют ему место. Не знаю каким образом, но все это быстро устроилось, и до самого Сочи мы ехали одни. Инок, глядя в окно на уходящую в осеннюю дымку Москву, поведал мне о своих приключениях:

— Первым делом, батюшка, хотел я попасть к отцу Кириллу на исповедь, а он разболелся. Я тогда отправился к прозорливому отцу Никифору. Выстоял очередь, поисповедовался, а когда уже собрался уходить, смотрю, старец подошел к столику в его исповедальне. А на нем луковицы лежат, штук пять-шесть. Отец Никифор быстро так их рукой-то и поворошил, но ничего не сказал. Только на меня глянул… К чему бы это?

Я промолчал.

— Должно быть, к скорбям, лук же — это скорби, — сделал сам заключение мой товарищ.

— Где же ты был остальное время? — спросил я, заметив, что отец Харалампий задумался и замолчал.

— Услышал я, что старец Херувим, ну, вы его, батюшка, знаете, в северном монастыре принимает, туда и махнул. Причащался и исповедовался у этого смиренного батюшки. — Инок испытующе взглянул на меня, ожидая замечаний.

— Да, хороший духовник, я его тоже люблю.

— Так вот, отец Симон, — продолжал мой попутчик. — Услышал я там тяжелые вести…

— Какие же? Расскажи… — попросил я, зная, что отец Херувим всегда в курсе всех церковных и политических новостей.

— Он говорит, что всем нам готовят личный номер, ИНН называется. И везде его будут ставить. А без этого номера ни купить, ни продать ничего нельзя!

— Может, это и есть штрихкод? — переспросил я.

— Вот-вот, штрихкоды на все товары поставят, затем заставят взять личный номер, а потом уже к чипам перейдут!

Здесь я проявил полную неосведомленность, спросив у отца Харалампия:

— А что это такое — «чип»?

— Как что такое, батюшка? — разволновался он. — Это электронное устройство, которое власти намерены поставить всем на правую руку и на лоб!

— Ясно! Как написано в Апокалипсисе… Значит, время близко: И… никому нельзя будет ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание, — вспомнил я пророческие тексты Священного Писания (Откр. 13:17).

— Так, отче, так и есть. Отец Херувим говорит, что даже в Церкви многие примут ИНН, а потом печати и чипы. Поэтому нужно очень, очень остерегаться, чтобы не запечатал нас антихрист…

Тревога инока передалась и мне:

— Вот о чем предупреждал отец Кирилл, говоря о грядущем времени, которое уже при дверех… Конечно, ИНН и печать, тем более чип, ни в коем случае брать нельзя. С этим я совершенно согласен! — Мне пришлось поделиться с иноком тем, что услышал от старца.

— Точно, отец Симон, точно! Лучше сидеть на Кавказе и оттуда ни ногой… Братия у отца Пимена волнуются, и все верующие в сомнениях…

— А у нас на Псху народу прибавилось. На Решевей послушник Георгий попросился жить, бывший помощник капитана. Помнишь? — сообщил я новость своему другу. — Я принял его, что делать? Тебя же долго не было, Харалампий…

— Ничего, батюшка, я его знаю. Мы с ним не ссорились никогда. Он все же для меня получше Евгения, прости Господи! Мы из Сухуми сразу полетим на Псху?

— Нет, не сразу. Нужно навестить чад отца Виталия, монахов стареньких, матушку Ольгу и иеродиакона Григория. Спросим, что старец говорил о последних временах…

— Помню их, как же! Хорошие старички… — отозвался мой попутчик.

Мне не спалось. На стрелках колеса, казалось, выстукивали: ИНН, ИНН, ИНН, навязчиво заглушая сердечную молитву.

— Батюшка, вы не спите?

— Нет, Харалампий.

— У моей родственницы история в Москве приключилась. Хотите расскажу?

— Давай. — Я оперся на локоть, приготовившись слушать.

— Ехала моя тетка прошлой осенью в вагоне метро. Понятно, в теплом пальто с капюшоном и меховой шапке. Уже холода пошли. Задумалась, стоит. Народу полно. Толкаются. Смотрит: напротив женщина стоит в таком же головном уборе, как у нее. Провела тетка рукой по своим волосам — точно, шапки нету! «Ах ты, — думает она, — воровка какая! Надела мою шапку и стоит как ни в чем не бывало! Ну, подожди же…» Дождалась она остановки, быстренько сдернула с воровки свою добычу и выскочила на перрон. А двери закрылись. Она показывает женщине шапку, вертит ее в руках и хохочет: что, мол, видела? Как замечает вдруг, что у нее что-то из капюшона вывалилось. А это ее собственная шапка застряла в нем и только теперь упала…

В Сочи мелкий дождик затянул небо. На пропускном пункте на границе с Абхазией снова пришлось поволноваться. По словам инока, в России вышел новый указ, запрещающий вывоз старинных церковных вещей и книг. Харалампий был наслышан о том, как попались новоафонские монахи, задержанные со стареньким Евангелием. Я сообщил ему о своем ценном грузе.

— Ну, отец Харалампий, читай Живый в помощи Вышняго (Пс. 90: l). Я тоже буду читать. Отец Виталий всем благословлял так делать!

Таможенники серьезно взялись за рюкзаки моего друга, перетряхивая собранную им для скита поношенную одежду. Утомившись, кивком головы показали мне:

— Проходи!

— Вот чудеса-то! — радовался инок. — Все в целости привезем. Спаси, Господи, отца Виталия!

В Сухуми нас порадовало тепло. Солнце сверкало на качающихся ветвях высоких пальм. По заборам вилась цветущая глициния.

— Ох, кто это с тобой? Старый знакомый? — Матушка Ольга всплеснула руками, открыв калитку. Из-за ее спины выглядывал монах Григорий.

— Это теперь инок Харалампий, в честь священномученика, — ответил я матушке, входя в калитку и здороваясь с иеродьяконом. Она, взяв у меня благословение, поцеловала инока в голову.

— Люблю смиренных! А что за пакет?

— Везу облачения на Псху.

— А для наших пустынников на Келасури нет лишних облачений? Поизносились они…

Два облачения я передал матушке для пустынников, одно оставил для молитвенного дома на Псху.

За обедом мы с моим товарищем, добавляя рассказ друг друга, поведали нашим друзьям о невеселых новостях в России и заодно поинтересовались, что говорил об этих временах отец Виталий.

— Пришло времечко… — пригорюнилась матушка. — Все сбывается в точности, что старец предвещал. Вот уж и турки понаехали. А еще и печати начинают вводить… Ох, беда, беда, мои милые! Гонения, гонения будут. В церкву ни в какую не пойдешь, благодать-то отступит. И посадят всех в поезда товарные, как скотов, и повезут в Сибирь. Но бояться не надо, это все святые мученики поедут. А тот, кто остался, хватайся за колеса, чтоб на те поезда попасть… А кровушки-то, кровушки по земле будет — по колено… — Не выдержав, монахиня расплакалась.

— Ну, мать, ты, прямо, без этого самого не можешь, — с досадой сказал иеродьякон. — Всегда у тебя глаза на мокром месте, мы же с людями разговариваем, чи шо?

Матушка Ольга утерлась платком и продолжила:

— Но вы не бойтесь ничего, рабы Божии! Отец Виталий говорил, что антихрист захватит весь мир и развяжет такую войну, которой отродясь не было. А верующие спасутся, непременно спасутся. Кто Богу будет молиться, того Господь убережет…

— А как же Абхазия, матушка? — спросил я.

— Абхазия останется, антихристу не до нее будет. Грузины захотят напасть, да не успеют. Такое везде кровопролитие разразится… Здесь очень бедно будет, но кто в ней застанет такое страшное время, выживет и спасется. Ведь это удел Матери Божией…

После шумной встречи с друзьями в аэропорту Псху я зашел к сестрам и отдал Надежде письмо и другой конверт от владыки Алексея.

Она с любопытством взглянула на меня.

— Ну как вам показался наш архиерей?

— Мне кажется, он хороший и достойный епископ. Но уж очень дотошно обо всем расспрашивал…

— Он такой, — усмехнулась послушница, поджав губы. — Зато он очень любит Патриарха Алексия и почитает Глинских старцев! — с вызовом сказала Надежда, вскинув голову.

— Да кто ж спорит… — Я пожал плечами. — Просто я жизнь архиереев плохо знаю…

— Батюшка, мы с вами пойдем на Решевей? — В комнату вбежал Ванечка и ухватился за рукав моего подрясника.

— Чуть позже, Ваня! Сначала мне нужно все дела подогнать…

Инока я разыскал у Василия Николаевича: он сидел за столом и пил чай, черпая столовой ложкой мед из трехлитровой банки. Она была пуста на две трети.

— Харалампий, а тебя не стошнит? Ты уже почти банку доканчиваешь! — полюбопытствовал пчеловод, сидевший рядом. Хозяйка остановилась, прислушиваясь.

— Нет, нет, что вы? Не беспокойтесь! Я его много могу съесть…

Хозяева расхохотались.

— Не стойте, отец Симон, присаживайтесь! У нас меду много… — Бригадир утирал пальцем слезы от смеха. — Простите, насмешил нас паренек.

Выпив чашку чая с золотистым пахучим медом и большим ломтем хлеба, предложенного хозяйкой, я встал.

— Батюшка, отдохнем с часок?

— Идем, идем, Харалампий! Не рассиживайся!

Пришлось поторопить моего друга. Мне хотелось скорее добраться до скита.

Глухой рокот реки встретил нас под обрывом крутого берега Бзыби.

Сгибаясь под тяжестью рюкзаков, мы тащились по уходящему полого вверх затяжному подъему долгой тропы на Решевей.

— Все-таки здесь здорово! — оглядываясь вокруг, восклицал мой спутник. — Вон Шапка Мономаха нас приветствует! А вон поляна, где я всегда отдыхал! — От радости возвращения в любимые места он крестился на каждом повороте. — Знаете, батюшка, вот так помытарствуешь по городам, в суете, потом на каждый цветочек любо-дорого взглянуть… Уф, что-то я сильно вспотел! Должно быть, от меда.

— Верно, Харалампий! — улыбался я, смахивая рукой с носа крупную каплю пота. Такие же капли висли на бровях, жгли глаза. Повсюду в горах чувствовалось начало осени. Прозрачные леса застыли в ожидании осенних бурь. По воздуху летели тонкие нити паутины, вспыхивая в неярких лучах вечереющего солнца. По полянам белели россыпи первых белых бессмертников.

Послушник Георгий радушно приветствовал в скиту наше появление, отзвонив на металлических полосах, подвешенных к церковной балке, нехитрую мелодию. Он взял у меня благословение, а с Харалампием они обнялись.

— Не замучился один с огородом, Георгий? — спросил я, осматривая ухоженный огород и грядки.

— Ну что вы, отец Симон? Меня работа боится!

Все во дворе и в доме дышало морским порядком и чистотой. Возле летней кухни стояло компактное устройство из кровельного железа, оканчивающееся трубой.

— Это наша печь для выпечки хлеба и просфор! Здесь же в ней и духовка, — объяснил послушник, указывая на всякие задвижки и дверцы.

— Как ты умудрился все это смастерить? На коленке, что ли?

— Ну, почти на коленке… Приволок со Псху наковальню и еще кое-какое железо, еле допер, — с добродушным смехом отозвался умелец. Действительно, на кухне в углу стоял рабочий верстак, смастеренный капитаном, а на нем — увесистая наковальня, рядом — тиски.

— Посмотрите, какие просфоры получаются: ровные, плотные, хорошо пропеченные! — продолжал нас знакомить Георгий с новинками скита.

— Отличные, ничего не скажешь! — Мы с Харалампием изумлялись талантам послушника. Чай сели пить в доме. Вечера уже стояли холодные.

— Посмотрите, отец Симон, наши свечи: это пока первая попытка…

Рассматривая скатанные послушником вручную церковные свечи, я поразился его умению, не ожидая от бывшего помощника капитана такого множества способностей:

— Слушай, Георгий, ты меня тоже научи свечи катать! Я давно об этом мечтал.

— Без вопросов! А вы благословите мне, отче, попробовать из нашего черного винограда кагор собственный сделать?

— Конечно, попробуй!

— Спаси вас Господи! Я еще много чего умею… — Послушник взял принесенные нами продукты и начал раскладывать их по полочкам.

— Он что, гений? — шепотом спроси у меня Харалампий.

— Должно быть… — согласился я. — Самородок какой-то…

Когда я покончил со всеми делами в скиту и отслужил несколько литургий, мне не оставалось ничего другого, как подниматься на Грибзу. Мои друзья вызвались сопровождать меня, разделив по своим рюкзакам часть моего груза, предназначенного для зимовки. Пустота осеннего леса встретила нас легким инеем, осевшем на ветвях кустарников от речного тумана. На краю поляны на Грибзе ярко рдели кисти поспевшей калины.

— Вы до холодов еще разок спуститесь, батюшка? — расставаясь, спросил Георгий.

— Хотелось бы спуститься за сухофруктами, если тропу снегом не завалит.

— Буду ждать. Очень хочется с вами в альпику подняться до холодов. Наслышан о ваших походах. Хочется узнать, что это такое…

— Это можно, Георгий! В альпику я всегда готов…

Они уходили вниз, унося на штормовках мокрые листья пламенеющих кленов.

* * *

Запечатало небо осенняя сушь,

Шорох леса привычно знаком.

Я пришел не таким, как покинул тебя,

О приют мой, бревенчатый дом!

Я вернулся, утратив молитвенный жар.

Я вернулся, себя растеряв.

Словно чужд бесконечно я этим лесам,

Чужаком самому себе став!

Я вернулся, остыв, ко всему охладев,

И не знаю, с чего мне начать.

И легла, как клеймо, на осенний простор

Перезревшей калины печать!

После того как накопился опыт поездок в Москву и обратно, пришлось сделать грустный вывод: молитва хотя и не утратилась совсем, но неизбежно слабела и рассеивалась в суете и общении с людьми. Требовалось значительное время в уединении, чтобы молитва окрепла и стала сильной и нерассеянной. Для этого пришлось наметить себе с самого утра каждый день жить цельно и внимательно. Если в уединении это получалось сравнительно легко, то в скиту, а особенно на Псху, не говоря уже о поездках в Россию, я обнаружил в себе большие упущения в удержании ума в непрестанной молитве. Каждый спуск с Грибзы давался мне недешево — приходилось платить своим молитвенным устроением, помогая монахам, сестрам и обычным сельчанам.

Труднее всего оказалось выкорчевывать тонкие, глубоко скрытые страсти гнева, гордыни и похоти. Я прилагал в покаянной молитве все усилия, но тем не менее обнаруживал, что периодически то одна, то другая страсть всплывала из глубины сознания и становилась предо мною, словно медная стена между Богом и душою, угрожая остаться в вечности моими сторожами. Грубые страсти уже так сильно не нападали на меня, но, становясь тоньше, не исчезали, а словно злые собаки, стояли в отдалении, готовые наброситься в любой момент. Я знал, что исход этой борьбы пока для меня неясен. Пришлось снова взяться за книги и попытаться найти способ преодолеть эти скрытые страсти.

Из прочитанного удалось выяснить, что плоть человеческая, обладая материальностью, или определенной инерцией, препятствует достижению на земле совершенного бесстрастия, которого душа достигает лишь после разлучения с телом. Читая у святых подвижников, что зло уже не имеет силы увлечь бесстрастного, но может лишь колебать его стойкость, я горько вздыхал: «Господи, где эти недосягаемые вершины бесстрастия и возможно ли приблизиться к ним такому смертному и грешному человеку, подобному мне? Обрету ли я когда-нибудь „крылья безстрастия“, как писали древние отцы? Или же мне останется только вздыхать об этом, как о несбыточной цели?»

То, как жили отцы в своем бесстрастии и каким они его видели, мне хотелось постичь не теоретически, не логикой ума, а хотя бы на небольшом личном опыте. Книжные объяснения этого состояния вселяли в меня скорее уныние, чем ревность, ибо я не понимал, как практически подступить к прочитанному. Книги мне сообщали, что демоны не в силах насадить страсти в сердце бесстрастного, но продолжают их сеять, надеясь уловить душу в последний момент. Но как отбиться от них практически, чтобы сердце не принимало страстей? Как я ни усиливал молитву, тем не менее всегда ощущал, что еще не вышел из-под их власти вполне, чтобы ощутить себя в духовной свободе от греха, о которой говорил батюшка.

Я радовался о тех, кто постиг практически, что ум или дух, отпавший от первоначальной чистоты, стал душой, облеченной в страсти, и о тех, кто сумел в конце концов освободиться от их притязаний, обретя прибежище в благодати. Но далее авторитетные подвижники вели трепещущую душу к запредельным для меня вратам бесстрастия, и это вселяло в сердце неуверенность в достижимости изведанного ими опыта, удостоверяющего непреложность духовной истины, говорящей о том, что, лишь отвратившись от созерцания Бога, ум впал в дебелость и облекся в плоть.

Но тогда что такое созерцание? Это было мне непонятно вообще. Я уже знал, что истинная молитва проистекает из чистого ведения Бога и нуждается в ясности и тишине ума. Следовательно, такие состояния, как ясность и тишина, или покой ума, есть некое преддверие созерцания. Но как же действует тогда непрестанная самодвижная молитва? Я читал Добротолюбие и недоумевал: каким образом в благодатном молении сердце, то есть ум, славит Бога в сокровенном молчании или безмолвии? Мое разумение изнемогало в противоречиях, и я заходил в тупик в духовной практике, не представляя, куда двигаться дальше. Сильные сомнения, вызванные неопределенностью в дальнейшей жизни, смущали меня, и я откладывал решение этого вопроса на самое отдаленное будущее, забывая, что смертен и могу погибнуть в горах в одно мгновение.

Прошли мелкие моросящие затяжные дожди, сбивая с кленов последние жухлые листья. По луговинам и тропинкам заблестели лужи. Я вновь спустился на Решевей. Немного распогодилось, и в скиту началась подготовка к зиме: уборка огорода и заготовка сухофруктов. Заодно мы собирали орехи и каштаны. Привыкнув с иноком Харалампием делать перерывы в работе, мы занимали себя в эти минуты молитвой. Если я тянул четку, то он читал Псалтирь или Евангелие. И он, и я с недоумением смотрели на капитана, который, не присаживаясь ни на минуту, носился с огорода то в дом, то на кухню, то к роднику.

— Георгий, что ты так бегаешь, никто же не торопит? Присядь на десять минут, увидишь, какая польза придет от дневной молитвы! — Мой совет, наконец, дошел до послушника. Он притормозил, подумал, потом, махнув рукой, поспешил дальше:

— Не могу. Сами ноги бегут то туда, то сюда, присесть некогда!

Я поразился такому перевозбужденному состоянию ума: люди сами себя вгоняют в суету. Когда Георгий показался из-за дома с корзиной в руках, одно мое замечание удивило его:

— Это у тебя не ноги, а ум такой беспокойный! — заметил я.

— А что я могу поделать, отец Симон? — Капитан остановился, растерянно глядя на меня.

— Вот ты и успокой его молитвой Иисусовой, потому что твой ум пожирает все твои силы и ты много усилий тратишь на суету!

— Это верно, батюшка. Руки чешутся до работы. Чувствую, что-то не так, а остановиться не получается. Буду стараться!

Так он и мелькал весь день до вечера, то тут, то там, не находя в себе решимости успокоиться и мирно трудиться, чтобы «жить тихо и делать свое дело». Немало ему пришлось приложить сил для обуздания своего ума, и кое-что у него начало получаться, если бы не некоторые обстоятельства, которые этот хороший, но надломленный жизненными страданиями человек не сумел пройти без вреда для себя и окружающих.

В начале ноября установилась сухая теплая погода. Жары давно уже не было, и в безлиственных ольховых лесах поселилась небесная голубизна. Взяв спальники и немного продуктов, мы с послушником Георгием поднимались по крутой тропе, ведущей из скита в альпийские луга. Желание помолиться в высокогорье и причаститься Запасными Дарами под синим куполом осенних небес объединило нас в этом походе. Инок Харалампий остался на Решевей, сказав, что ему нужно кое-что сделать после приезда из Москвы.

Когда тропа, миновав пихтовые чащи, вошла в буковый лес, потянуло холодом. Над нашими головами поползли высокие перистые облака. Быстро стемнело. Вскоре нас окутали сырые серые тучи и посыпал мелкий, неприятно стылый дождь. Засунув покрасневшие руки в карманы промокших брезентовых штормовок и втянув головы в плечи, мы вышли в луга и остановились. Поникшие бурые травы были припорошены свежим снежком, а холодная морось дождя перешла в обильный снегопад.

В отдалении виднелся какой-то большой белый сугроб. Им оказался рухнувший первый пастуший балаган, где мы надеялись ночевать. Я попытался подлезть под упавшую крышу, но наткнулся на торчащие колья и балки, перекрывающие невысокое внутренне пространство, и отступил. Оглянувшись на съежившегося капитана, я подбодрил его:

— Не переживай, Георгий! Второй балаган подальше должен уцелеть. Он покрепче этого…

Послушник ничего не ответил.

То и дело сбиваясь с засыпанной снегом тропы, мы добрались до второго балагана. Он тоже упал и поломал своей тяжестью все попирающие его стойки. Свистел ветер, залепляя лицо снегом и сбивая дыхание. Мы сплошь покрылись снегом и напоминали снежных кубарей, из которых мальчишки лепят снежную бабу. Тело начало замерзать, и положение стало угрожающим. Никакого жилья не было видно, а ноги и руки окоченели. Всю необозримую альпийскую луговину затянуло сплошным молоком плотного и вязкого тумана.

— Эй, Георгий! — Мой крик сносило ветром. — Ты не замерзаешь?

— 3-з-замерзаю… — услышал я.

— Держись, друг, есть третий балаган. Он упасть не мог. Очень крепкий. Только ты молись, помогай мне, чтобы туман хоть чуть-чуть разошелся, а то и правда пропадем!

— Пресвятая Богородица, спаси нас, — слабым сиплым эхом донеслось в ответ. Ветер завыл еще громче…

Мир обманов вновь и вновь ловит душу мою лжемудростью его телесным существованием. Страхом и незнанием преисполнена жизнь тела. Блаженством и благодатью изобилует жизнь духа. Слепой хочет указывать, а неразумный — повелевать: так действует плоть моя, плоть гибели. Дух же стремится в смирении уподобиться Господу и соединиться с Ним в кротости и любви через созерцание. Когда по благодати Твоей, Боже, уподобится дух мой солнечному лучу от Солнца Божественной любви, тогда и тело мое уподобится небесной радуге, невесомой и легкой, словно ветер. Душа моя, перестань быть несуществующей, подобно земному, отягощенному грехами телу! Войди в Божественное бытие через священное безмолвие, ибо истинно существующей ты можешь стать лишь в Божественной сущности, не ведающей тлена!

КРЕСТНЫЙ ХОД

Тихо горит Небесная свеча любви Твоей, Боже, но свет ее опаляет огнем своим злобных демонов мрака и далеко светит во все концы земли, во все уголки каждого человеческого сердца. И кто поднимает крохотную свечу души своей навстречу Божественному свету, возгорается тогда душевная свеча, и каждое пламя такой свечи становится единым со всепроникающим и всеозаряющим сверхмысленным светом Отца Небесного. Господи Боже, Душе Всемогущий, укрепи пугливую и робкую душу мою подлинным светом могущественной и всепобеждающей Твоей истины, которая несет в себе действительное знание того, что мой крохотный свет и Твое безграничное сияние едины друг в друге, неслиянно и нераздельно.

Но сколько мы ни вглядывались в крутящийся и летящий навстречу снег, слепивший глаза, смесившийся с пеленой густого тумана, ничего не видели, кроме клубящейся серой мглы. Примерно помня направление к последнему жилью, я продолжал медленно идти вперед, все время опасаясь пройти мимо него, поскольку не мог узнать местность, занесенную снегом. На малое мгновение впереди справа блеснула синева вечернего неба и тут же скрылась. На ее фоне мелькнула хижина, утонувшая в сугробах.

— Георгий, балаган! — указал я своему спутнику, шедшему за мной и опустившему голову из-за резких порывов снежных хлопьев, секущих лицо.

— Где? Где? — Он озирался вокруг, запорошенный снегом и похожий на ледяной столб. Очередная туча накрыла нас снежным бураном, но я уже знал, куда идти.

— Мы уже рядом, и наше прибежище вроде не упало! — Мне пришлось придать своему охрипшему голосу как можно больше бодрости, чтобы воодушевить инока.

Рывком я распахнул дверь балагана: внутри было сухо и тихо. По бокам стояли деревянные топчаны, посередине хижины располагался очаг, рядом лежали дрова. Ничего из брошенных владельцами кастрюль, фляг или муки уже не нашлось — псхувцы унесли все, что можно было взять. Одеревеневшими руками мы сбили снег со штормовок, но пуговицы не удалось расстегнуть. Пока мой друг возился с очагом, разводя огонь, я набрал в котелок снега, достал крупы и чай. Огонь жарко запылал, сделав наш приют уютным. От одежды повалил пар. Мы уселись возле огня, держа в отогревшихся руках штормовки и просушивая их. За стенами балагана бушевала снежная буря, а внутри него и в наших душах оживало мягкое ровное тепло.

— Ну, отец Симон, так близко к смерти я еще не был… Думал, что уже нам труба! Ничего себе ощущение, так сказать… Сейчас сидим у огня так спокойно, словно минуту назад не погибали, — рассуждал послушник, глядя в костер и подкладывая в него сухие ветки. — А вы молодец, не растерялись!

— Георгий, если бы на секунду Господь не показал это жилье, мы бы сами никогда не нашли его!

— Слава Богу! — Он приподнял лицо, освещенное красноватыми отблесками огня. — А я уже было собрался помирать… — Внезапно какая-то идея пришла ему в голову. — Давайте завтра, если погода установится, сделаем крестный ход в честь нашего спасения? А крест я сделаю из бруса, вон его сколько в балагане!

Мы кинули на топчаны спальники и, сидя на них, углубились в молитву.

Солнечные лучи проникли сквозь оторванную ветром дранку и разбудили меня. Тишина стояла необыкновенная. Капитан еще спал. Откинув спальник, я выбрался наружу: волнистая поверхность горных лугов искрилась в морозном воздухе. Метрах в пятистах от нас возвышалась скальная глыба вершины Цыбишха. Снежный покров лег чуть выше щиколотки, но в сухом морозном воздухе он стал снежной пылью, не мешающей движению. Потянул сладкий запах дыма. Послушник разжег очаг и выглянул наружу:

— Ух ты, вот это красота! Душа радуется… До сих пор не знаю, как мы живы остались! После причащения он сколотил внушительный крест и, крепко взяв его в руки, торжественно выступил вперед. За ним след в след отправился и я с пением тропаря Честному Кресту «Спаси, Господи, люди Твоя!». Георгий оглянулся:

— На вершину, батюшка?

Я кивнул головой, не прекращая петь. Послушник подхватил: «И благослови достояние Твое!»

В кристально чистом воздухе наши голоса казались молодыми и звонкими. В груди все пело от непередаваемого счастья. Под вершиной мы обнаружили небольшой грот с нависающей козырьком скалой, установили в нем крест и еще раз пропели тропарь.

Только теперь можно было оглядеться: в глаза сразу бросилось необъятное далекое море, манящее лазурью, сливающейся с горизонтом. Влево уходил Чедымский массив, слово высокий ледяной замок, за ним вдалеке маячили суровые вершины Эрцог и Эльбрус. Мы переглянулись, никаких слов не требовалось… Выбрав в скалах камни, прогретые поднявшимся солнцем, довольный послушник и я вволю помолились, пока холод не взял свое.

За чаем после ужина разговорились по душам.

— Отец Симон, какое, на ваш взгляд, особое, даже преимущественное, занятие для монаха? — обратился ко мне Георгий, вороша в костре угли палкой. — А то я смотрю, везде строят, строят. Думают, вот построим — и все, а потом увлекаются, и конца этому не видно…

— Не на мой взгляд, а опираясь на слова святых отцов, высшее монашеское делание — молитва на всякое время.

— А какая самая лучшая молитва?

— Самая лучшая, конечно, непрестанная молитва. Она есть истинная живая вода благодати, о которой говорил Христос. Эта молитва, словно родник, никогда не перестает течь из нашего сердца, если мы сподобимся ее дара.

Послушник перестал ворошить угля и недоуменно взглянул на меня:

— А разве такое бывает?

— Конечно бывает. Ее стяжали наши кавказские подвижники. Ее заповедали нам преподобные отцы Добротолюбия, и не только они, а также святители Иоанн Златоуст, Василий Великий, Григорий Богослов, великие аскеты — Исаак Сирин, Ефрем Сирин, афонские монахи. Многих ревнителей Иисусовой молитвы Бог сподобил такого дара.

Капитан отложил в сторону обгоревшую палку, которую он использовал вместо кочерги, и заинтересованно произнес:

— Вот оно как… А я думал, что в монастырь нужно идти, чтобы просто от мира отречься. Игумен и вся братия мне постоянно твердили: смиряйся да смиряйся! А мне кажется так: ты, мол, смиряйся, а мы тобой будем командовать, — Георгий усмехнулся.

— Ну это же смешно! Посмотри сам внимательно: эти монахи ведь тоже смирялись перед игуменом, а игумен — перед Патриархом!

Мой протест не произвел на собеседника впечатления.

— А кто их знает… Правда, среди них попадались довольно хорошие монахи, — пожал он плечами.

— А я видел и знаю, что среди братии Ново-Афонского монастыря есть прекрасные, смиренные монахи! Один Арсений чего стоит… Да ими просто любуешься, когда видишь… — Я вспомнил этих людей и разволновался. — С такими монахами не только хорошо жить, но и многому можно научиться!

— А когда и чему у них там учиться? Как игумен запряг меня в послушание баранку крутить, так я оттуда и не вылезал… Вот скажите мне — что такое, по-вашему, смирение?

Послушника мои слова задели за живое.

— Как я читал у отцов, подлинное смирение — это невозможность видеть зло в других людях. Такая добродетель приводит к открытию в человеке ангельского зрения, а не демонического, как в миру, когда замечают только зло. Смиренный человек видит ближних и самого себя соответственно тому образу, в котором мы были сотворены Богом, и вновь по благодати обретает его в великой славе, согласно Евангелию.

— А как понять, какое смирение есть у человека? — Георгий напряженно пытался уяснить для себя этот вопрос.

— Есть смирение тела, когда мы не даем ему совершать действия, вредящие ближнему. Есть смирение помыслов, когда мы стараемся ни единым помыслом не оскорбить и не осудить другого. И есть наивысшее смирение сердца, когда оно просвещено и очищено благодатью…

— Непонятно, отец Симон, как может быть такое сердце, если оно постоянно впадает то в осуждение, то в раздражение?

— Если не начнешь хранить свое сердце от дурного, не укрепишься в благодати, то будешь терять ее после каждого Причащения. Преподобный Макарий, его книга есть в нашей библиотеке, говорил: «Постоянство в молитве, непрестанно устремленной к Богу, — вершина всех добродетелей».

— Спаси вас Господи, отче. Кое-что я себе уяснил. А теперь надо ко сну готовиться…

Он молился долго, покашливая и шурша четками. Я тоже помолился о нем, радуясь близости наших душ.

Ночевать решили в том же балагане, не желая уходить из этого царства горной красоты и безмолвия. На вечерней заре я вышел наружу, чтобы прогуляться по снежной равнине с молитвой. В сиреневом сумраке безбрежные луга стали еще шире. Я остановился и закрыл глаза: вся эта земная ширь, с первыми звездами морозного неба, словно преобразившись внутри, стала безграничной жизнью души, в которой, волна за волной, струилась благодарная молитва. Неземной покой вливался в грудь, тот покой, который неизвестен миру сему. Он стирал один помысел за другим, будто освобождал себе бесконечное пространство духа, который сам являлся сверхнебесным покоем, где пребывает только один истинный Царь, Царь царей — Возлюбленный Христос. Это благодатное живое присутствие Господа постепенно нарастало, набирая силу.

Но оно не исключало меня из своего бытия, а мягко и кротко привлекало к себе мой дух, словно открывая себя, и доверяя и сообщая ему самое сокровенное и неповторимое чудо — свою вечную благодатную жизнь…

Вниз мы спустились ходко и споро. В скиту из трубы шел дым, веяло запахами кухни — Харалампий кашеварил, ожидая нашего возвращения. Услышав шаги и разговор, он выглянул из двери:

— Слава Богу, вы живые! Глазам не верю… А тут такой ливень хлестал, ужас!

— Еще бы, погодка стояла, конечно, не прогулочная! Добрый хозяин собаку из дома не выгонит, — пошутил Георгий. — Но зато мы крест водрузили на Цыбишхе! Такого удивительного праздника у меня еще не было… Красотища!

— Эх, надо было и мне пойти! Чего-то я замешкался, — с сожалением отозвался инок.

— Еще сходим не раз вместе, отец Харалампий, не печалься, — обнадеживал я заскорбевшего друга. — Однако мне рассиживаться нечего. Эта осень что-то рановато снежок наверху подсыпала… Пора и мне начать сборы.

Однако ржанье лошади за калиткой заставило меня оглянуться. Во двор въезжал торжествующий Ванечка. Коня подузцы вел Шишин.

— Вот, паренек о вас соскучился! Приехал помогать вам по хозяйству, — шутливо приветствовал нас лесничий.

— А я батюшке уже в огороде помогал! У меня получается, — зазвенел во дворе тоненький голосок мальчика.

— Ну, раз получается, то теперь попробуешь свой урожай! Огород, поди, весь уже собрали? — Лесничий зорко оглядел усадьбу.

Я помог Ванечке слезть с седла. Этот мальчуган легко вошел в нашу жизнь, ни в ком не вызывая протеста. Но капитан предъявил к нему строгие требования, обучая различным послушаниям и требуя порядка и дисциплины. Малыш с удовольствием подчинялся ему, воспринимая такую опеку как своего рода некую игру. Тем не менее, улучив момент, он подошел ко мне:

— Батюшка, отец Георгий постоянно учит меня смирению, а я иногда устаю. Вообще-то, я не отказываюсь смиряться, а просто что-то устал…

— Так чего ты хочешь, Ванечка?

— Можно я денек отдохну от смирения, а потом снова начну смиряться?

— Можно, можно, дорогой мой, — засмеялся я, погладив его по непокорным вихрам.

За эти дни мы целиком подготовились к зимовке и насушили сухофруктов — яблок и диких груш. Одно грушевое дерево, которое я расчистил на опушке леса, дало огромное количество плодов, которые висели на ветках, словно елочные украшения. Мы терпеливо ожидали, когда наши груши поспеют. Капитан называл их «дули». К сожалению, как раз перед нашим приходом медведь обломал все дерево, оставив лишь изуродованный ствол. Зато ульи, подаренные пчеловодом, дали несколько ведер меду. На Грибзе у меня была припасена фляга «дурного» меда и продукты для долгой зимовки, которые мы успели занести еще раньше. Наконец-то мы накатали свои свечи, которые меня умиляли своим чудесным медовым запахом, благо теперь появился свой воск. Поэтому, не имея нужды в сопровождении, в горы я вышел один, провожаемый друзьями. Мы договорились, что Харалампий отведет попозже мальчика в село.

— Батюшка, а с вами можно на Грибзу? — Он ухватился ручонками за рюкзак.

— Бог даст, весной, Ваня, весной…

— Ну, это еще так нескоро! — протянул он с сожалением.

— Не успеешь глазом моргнуть, Ванечка… — Я подкинул получше на спине увесистый рюкзак и зашагал по тропе. — Прощайте, отцы!

— С Богом, отец Симон! Даже не верится, что до самой весны не увидимся! — крикнул вслед послушник Георгий. Обернувшись, я помахал ему рукой. Харалампий вдогонку крестил меня и дорогу, которая крутым зигзагом уходила в безлюдные молчаливые леса и одиночество.

Зима пришла в одночасье, как будто рухнула обвалом с низкого серого небосклона. Заметалась, забилась по звериным тропинкам пурга, загоняя дым из трубы обратно в келью, метельным кулаком стучала в стены. И так же неожиданно, как началась, утихла. Но я уже не верил наступившему снежному спокойствию зимнего леса. «Всегда до того, как зима действительно установится, кто-нибудь придет», — говорил я себе, глядя в заледеневшее окошко, в которое забрел случайный лучик вечерней зари.

И точно: в сумерках тревожный и хриплый голос Харалампия заставил меня выбежать на порог. Обмотанный рваным шарфом, с растопыренными руками, поскольку из-под поношенного армейского бушлата выглядывали подрясник, свитер и что-то еще, он был похож на небольшую копну сена, занесенную снегом.

— Батюшка, скорей, помогайте! Послушник Георгий гибнет… — прохрипел мой гость.

— Где?

Держась за мою руку, он с трудом взобрался на порог.

— В овраге рядом засел, сил уже нет… Просит принести ему сухие носки и чего-нибудь горячего…

— Присаживайся, обогревайся!

Я быстро кинул в рюкзак шерстяные носки, теплые варежки, налил горячий чай в термос, так как чайник всегда стоял на плите, и поспешил по следам в глубоком снегу к оврагу. Метрах в трехстах от кельи удалось набрести на капитана, утонувшего по грудь в глубоком снегу на крутом склоне.

— Отец Симон, сбились с тропы… Попался в ловушку… Ни вверх, ни вниз! Ноги мокрые… Замерзаю… — Он схватился холодной рукой за мою руку. — Перчатку где-то потерял, — прошептал послушник.

Голос не повиновался ему. Соскальзывая под тяжестью его крупного тела, я полез вверх. Нахлебавшись сыпавшейся сверху снежной пыли, мы кое-как выбрались из крутого оврага. Под пихтой послушник стащил сапоги и снял мокрые носки. Я держал его за плечо, пока он переобувался. С ветвей внезапно рухнул ком снега, попав Георгию в сапог, стоящий рядом, пока он засовывал ногу в другой сапог.

— Ах ты зараза… — не удержался мой друг, раздраженно вытряхивая из обуви снег. — Как это меня угораздило не взять запасные носки?

Выпив горячего чаю, он с удовольствием надел теплые варежки и топнул ногой:

— Вот теперь порядок!

Через полчаса в келье, у жаркой печи мы пили горячий чай с медом. Промокшая одежда, развешенная на гвоздях, вбитых в стену, парила.

— Блаженство-то какое… — вздыхал Харалампий после каждого глотка. Они вынули из рюкзаков свежий хлеб, сыр, сушеные груши.

— Батюшка, вы не хлопочите с кашей, экономьте продукты, вам еще зимовать, а мы завтра вниз рванем, — приговаривал повеселевший капитан, отрезая толстые куски сыра. — Вот попал так попал… Даже не верится! — Он покрутил головой. — Но теперь уж я помолился! Паники не было… Правда, Харалампий? — Георгий шутя подтолкнул его локтем. Инок в ответ улыбнулся. Видно было, что они хорошо ладили между собой.

— Правда, правда, потому и добрались. Чем горы-то хороши? Тем, что в них без молитвы — ни шагу! Теперь, дай Бог, вниз по следам легче будет… — Харалампий перекрестился.

— А зачем вы так рисковали? Что-нибудь случилось? — спросил я.

Гости переглянулись.

— Нет, ничего особенного не случилось… — Георгий подумал и сказал: — Просто потянуло что-то вас проведать, пообщаться… Говорю вчера: «Давай, Харалампий, двинем на денек к отцу Симону!» А он безотказный раб Божий: «Двинем так двинем, Георгий!» Ну, мы и двинули! — Они рассмеялись, понимая друг друга с полуслова. — А если серьезно, так у меня, батюшка, к вам просьба: постригите меня в монахи! Как-то на сердце легло после нашего крестного хода на Цыбишхе… Мне уже сорок пять лет. Хватит по земле ходить неприкаянному… — Он ожидал ответа, весь собравшись и сосредоточившись.

— Это хорошо, что душа твоя к монашеству тянется, Георгий! Но, во-первых, у меня нет здесь чина этого пострига, а во-вторых, у меня к вам обоим просьба: проживите эту зиму вдвоем мирно, по любви. Тогда весной, Великим постом, совершим пострижение, с Божией помощью! Отец Кирилл дал такое благословение — постригать тех, кто не стар, сначала в иноки.

— Ага, понятно. Ну что ж, будем ждать вас Великим постом! А с Харалампием можно жить, он смиренный… — Послушник повернулся к своему другу, сосредоточенно размешивающему мед в кружке чая. Тот покачал головой:

— Нет, я — великий грешник… Мне до смирения еще далеко! Я и ропщу часто, и других осуждаю… Прости меня, Господи! Вот, имею вопрос к вам, отче!

— Слушаю, отец Харалампий!

— Как других не осуждать? — Оба гостя выжидательно повернулись ко мне.

— Как не осуждать? — Я задумался. Мне вспомнились истории про тбилисского старца. — Лучше расскажу, как делал отец Виталий, Царство ему Небесное! Братья пытались его уловить, может ли он хоть разок кого-нибудь осудить? Идут они вместе из сухумского собора по улице. Навстречу девушки попались с сигаретами во рту. Монахи говорят: «Виталий, видишь, как молодые девчата дымят?» А он им отвечает: «Это Ангелы Божии держат свечечки во рту!» Так ни разу не услышали, чтобы этот подвижник осудил бы кого-нибудь. Поэтому для того, кто стяжал такое молитвенное сердце, все видимое становится благом. Подобным образом воспринимал жизнь и отец Виталий.

Матушка Ольга рассказывала еще такой случай: в Сухуми тогда пустынникам худо было. Начальник милиции всех бородачей приказал забирать в участок и сажать на месяц-два или больше. Если они давали деньги, то отпускал, если нет — задерживал. Схватили отца Виталия — и в милицию, а он без денег, да еще больной. Избили его и выкинули на улицу. Приходит к матушке — весь в синяках. Она ужаснулась: «Виталий, кто тебя избил?» А он отвечает и смеется: «Никто меня не избил. Это милиция немного мою физиономию подправила. Да еще поучила уму-разуму: „Смиряйся, Виталий, мало у тебя еще смирения! Не шляйся по улицам, сиди в горах…“».

Эта история всех умилила. Харалампий растрогался:

— Святой человек, воистину святой…

— Его Церковь еще прославит, дай только Бог до этого дожить, — задумчиво произнес я.

Память об этом страннике, подвижнике и замечательном духовнике нахлынула в душу благодарностью к удивительному святому человеку. Он как будто навсегда вошел в мое сердце. После ухода моих друзей начались обильные снегопады. И чем выше росли под окошком кельи снежные сугробы, тем спокойнее становилось на душе: «Господи, наконец-то мы вдвоем… Не нужно ждать ни стука в дверь, ни новостей, ни даже единого слова… Если же говорить, то только с Тобой одним, Иисусе Сладчайший! Хотя уже знаю я, что Тебе милее молчание молящейся души, но что это такое, еще не ведаю я… И тайна эта неведома мне, лишь смутно догадываюсь о ней, однако не желаю придумывать себе пути свидания с Тобою! Ты, Человеколюбие Господи, открой мне Сам дверь ведения того неведомого Бытия Твоего, о котором пишут святые отцы, если есть на это святая воля Твоя!»

Иногда, среди зимней лунной ночи, сверкающей мириадами ледяных искр, я выходил на поляну в снег и стоял неподвижно, не веря своему счастью: молитва обнимала каждое дерево, каждую легкую тучку в небе, лишь слегка закрывающую ослепительно белый диск. Словно волны, исходящие из молящейся души, она достигала молочно-бледных кряжей, морского побережья с милыми сердцу людьми, далекие города, в которых оно словно различало стук каждого бьющегося сердца, заключая в свои объятия континенты и всякую тварь живую. Эта молитва не исключала никого из этой непостижимой всепрощающей любви, дышащей Христом и наполненной Им, единственным Возлюбленным бодрствующего и внимающего Ему сердца…

* * *

Туда глядеть тебе рискованно —

За гор незыблемый каркас!

Опять закатом ты взволнована,

Душа моя, в который раз!

В той стороне закатным сполохом,

Возможно, кто-то удивлен,

Кто безнадежно бьется с городом,

В который раз им побежден!

В той стороне огонь искусственный

Шкодливо зыблется с реклам.

Молись, молись, душа, без устали

О тех, кто мучается там…

Вечное всегда пребывает неизменным. Неизменное всегда вечно. Но вечное и неизменное хранятся в Едином и Безымянном Отце. К Нему нас приводишь Ты, Христе, даруя нам второе рождение, ибо Ты есть путь, истина и жизнь. Второе рождение наше — от Духа Божия в живой передаче благодати, благословение Христово от старца к ученику — тайна, скрытая от мира. Воспрянь же от усыпления, дух мой, свободный и беспредельный в благодати. В твоих духовных очах — Божественное разумение, а в руках твоих — вечность, дарованные тебе Отцом Небесным. Вспомни, что ты сильнее мира сего, каким бы могущественным он ни казался, все это коварные ухищрения его предстать великаном, когда он всего лишь ничтожество. Спокойно и величаво, но без адской гордыни и тщеславия, в достоинстве смиренной Божественной благодати, восходи, дух мой, навстречу нетварному солнцу Троического единства.

ОТШЕЛЬНИКИ С БЕТАГИ

Молись же, дух мой, о вселении в нас Отца и Сына и нераздельного от Них Духа Святого, ибо лишь такое Божественное вселение дает нам единственно верное постижение Бога. Носящий в себе всецело Божество, ты станешь навеки носителем Божией вечности. Земля поднимется на цыпочки, дух мой, желая узреть твое второе рождение, и Небеса опустятся на землю, чтобы осиявать запредельным своим светом возрастание и восхождение Твое в горняя. Возлюбленный мой Господь, исполняющий дух мой Небесным светом благодати Твоей и водою живою Божественной любви Твоей, — слава Тебе!

В мартовские оттепели я выходил на солнечный пригрев горного склона, где от обнажившейся от снега земли поднимались дрожащие струи горячего воздуха. Растирая в пальцах первую молодую травинку, какое счастье было вдыхать ее сладкий живительный аромат, наполненный дыханием весенних зорь. И все же понемногу накапливалась усталость от нескончаемых снежных завалов возле кельи, промозглой сырости мартовских дождей, туманов, заползающих в двери и окна, и от дырявых резиновых сапог, в которые постоянно попадал снег во время переходов. Щурясь на полуденный солнечный овал, резко выскакивающий из быстро летящих серых облаков и вновь ныряющий в них, мне хотелось мечтать о теплом климате и менее тяжелой жизни, где не пришлось бы выживать и бороться за нее — но я отгонял эти мечтательные приступы молитвой, отдавая свои скорби стихам.

Снега рыхлели на глазах, небольшими пятнами серея в зелени просыпающихся лесов, и я забывал о перенесенных лишениях, радуясь милому звонкоголосому весеннему раздолью. К празднику Благовещения я спустился в скит. Зимовка у наших насельников прошла благополучно: братья встретили меня как одна душа, настолько они сблизились и притерлись друг к другу. Некоторые новости меня опечалили: поскольку иеромонах перебрался в новую келью на Серебряном хуторе, то мои друзья остались без Причастия.

— Ничего, отец Симон, не печальтесь! Все равно ни с этим батюшкой, ни с его послушником у меня нет контакта… Ничего не выходит! — заявил капитан.

Харалампий промолчал.

— А где сейчас Евгений?

— Он высоко забрался, почти на макушку хребта. Строится теперь. Говорит: «Поставлю келью выше, чем у отца Симона!» Ночует на нашей ореховой поляне, а на ночь уходит наверх. Теперь сидит там, как сыч. Сюда я его не пускаю, — твердо заявил Георгий. Он явно был им недоволен.

— Почему так? — меня удивило его решение.

— Разные мы с ним люди! Как встретимся, я ему одно, он мне другое. Решили полюбовно, что лучше нам меньше общаться! — Послушник в сердцах махнул рукой.

Заметив, что я огорчился, он подбодрил меня:

— Ну, это все ерунда! Попробуйте наш новый хлеб из печки, не оторветесь!

Хлеб действительно вышел на славу — хорошо выпеченный, не сырой, как выходил у меня, а настоящий вкусный деревенский хлеб.

— Золотые руки у тебя, Георгий! Только, ради Бога, не гордись…

— А гордиться тут нечем, батюшка! Чем гордиться-то? Поломанной жизнью? — Он замолчал, глядя на меня строгим взглядом серых глаз. — Вот, Харалампий утешал меня всю зиму своими рассказами. Слушаю его и диву даюсь: бывают же такие рабы Божии!

Я обернулся к молчащему и улыбающемуся иноку.

— Отче, а какие у тебя отношения с братьями?

За него ответил капитан:

— А у него все братья! Со всеми ладит… Ему и в грязи сухо, и в мороз тепло!

Харалампий улыбнулся, тая в себе какую-то сокровенную думу.

— Слава Богу за все! — отозвался он. — Читали, отец Симон, Акафист Серафима Вырицкого? Я сейчас по нему молюсь, прямо до слез… До чего же хорошо написано! А по Причастию я уже прямо истосковался… Когда послужим литургию?

— Можно ночью послужить, если сегодня приготовимся, — предложил я.

— Отче, помните, вы меня обещали Великим постом постричь в иноки? — напомнил послушник.

— Помню и слово свое сдержу. Сегодня же нужно иноческую одежду приготовить и положить в храме. Там мы ее освятим. Рад, что вы сумели по-братски вдвоем прожить зиму! Как раз завтра праздник Матери Божией…

На Благовещенской всенощной и утренней литургии веяло чем-то необычным: лица инока Харалампия и послушника Георгия излучали торжественность и понимание важности происходящего. Совершая постриг послушника в иноки в честь святого мученика Евстафия Плакиды, мне хотелось соединить их жизни в духовное единство, находя в них некоторые соответствия по трагичности жизненного пути. Во время чтения постригальных молитв неожиданно сошла такая обильная благодать, что я остановился… Как будто сверху через мои сердце и руки сходила необыкновенно добрая и мужественная сила, в которой чувствовалось присутствие святого Евстафия. Нисходя на голову новопостриженника, она неким удивительным образом включала и меня в это Таинство. Молитва в груди словно вспыхнула, подобно пламени, раздуваемому ветром. Молчание и тишина в храме затягивались…

Инок Евстафий поднял голову.

— Батюшка, что-нибудь случилось?

— Нет, ничего, отец Евстафий, просто молюсь…

Харалампий стоял за аналоем и шептал молитвы. В этой проникновенной благодатной тишине как будто сам святой пребывал с нами в храме. В лесу громко куковала кукушка, каким-то образом вписываясь в торжественный постригальный чин, словно предвозвещая всем нашим жизням многая лета. Над церковью в окне громоздились ярусами высокие белые облака, словно паруса небесной флотилии…

Вечером я спросил:

— Отец Евстафий, ты что-нибудь чувствовал, когда тебя постригали?

Он подумал.

— Волновался сильно, ожидая, каким именем меня назовете… Еще вся моя несуразная жизнь прошла перед глазами, прости меня Господи! Вообще-то, знаете, в сердце тепло какое-то пришло, как после Причастия…

Поздним вечером, взволнованный непростой судьбой этого парня, я записал в тетрадь стихотворение, посвященное ему.

* * *

С юга белые фрегаты

Режут неба зыбь морскую.

От людей терпя утраты,

В Небесах Тебя взыскую.

Только беды бьют наотмашь,

Сокрушая и бушуя.

Как слепец, Тебя на ощупь

На земле, смирясь, ищу я!

Дух в печалях ободряя,

Пью напраслину людскую.

О фрегате белом рая,

О Тебе — в раю тоскую!

Уже стемнело, когда Харалампий постучал в притвор церкви:

— Отец Симон, благословите! До утра не вытерпел, простите. Можно сейчас с вами поделиться своей идеей?

— Можно. Рассказывай, что у тебя?

Мы присели на пороге.

— Есть у меня мечта. Вы, батюшка, помните, как я хотел под камнем на Грибзе пещерку выкопать? Теперь понимаю — не судьба мне, здоровье не такое как у вас, чтобы такие грузы в горы таскать, и под камнем не выжить. Поможете мне подыскать местечко для кельи где-нибудь поблизости, но чтобы никто не знал? — Он вопросительно взглянул на меня.

Я задумался. Долгая весенняя заря неторопливо потухала за Шапкой Мономаха, разливая зеленый свет по небосклону. Но вот погас и он, погрузив нас в темноту ночи, оставив на западе трепетную золотую каемку.

— Ты же нормально живешь с иноком Евстафием, зачем тебе келья?

— Нет, отче, вдвоем — это не то! Поплакать хочется — в соседней комнате все слышно. Поклоны положить — тоже неудобно. Сосед в одно время молится, а мне привычнее в другое, да мало ли что еще… Вы же понимаете… — Он глубоко вздохнул.

— Понимаю, отец Харалампий. Помогу, конечно. Мне еще покойный Илья рассказывал: есть поблизости одно ущелье, туда никто не ходит. Там где-то ореховая полянка находится с родничком, где у монахов келья стояла. Если ее отыщем, это будет твое место!

— Господи, помоги нам! Матерь Божия, укажи нам нашу поляночку! — горячо взмолился мой ночной собеседник. — Прямо с утра давайте отправимся на поиски?

Похоже, он побежал бы искать свою поляну даже ночью.

— Хорошо, утром так утром… А сейчас молись, чтобы мы нашли это место…

Инок ушел обрадованный, высвечивая лучом фонарика клубы тумана, ползущие с реки.

Утро встретило нас обложным холодным дождем, который не переставая шел всю неделю. Еле-еле распогодилось, но погода стояла неустойчивая. На вершинах хребтов лежали, свешиваясь в долину, длинные белесые пряди облаков. Мы с иноком уже собрались выходить на поиски поляны, как в дверь постучали. На пороге стоял Валера: улыбчивый, молодой, красивый, с автоматом за спиной.

— Батюшка, странник на Бетаге сильно разболелся, вас срочно зовет!

— А что с ним, неизвестно?

— Кто ж его знает, у нас докторов нету…

— Валера, не стой на пороге! Заходи, попей чайку, — пригласил я его.

— Некогда, отец Симон. Жена на охоту ходила, завалила в горах козу, а нести тяжело. Мне за добычей спешить надо. Ну, бывайте здоровы, увидимся!

Он бодро зашагал по грязной, непросохшей тропе. Я оглянулся на Харалампия: мой друг не сдавался:

— Можно я тогда один пойду искать место?

— Если не заблудишься, то можно. А вместе сходим в другой раз!

Евстафий, прислушивающийся издали к нашей беседе, подошел к нам:

— Возьмите и меня с собой! Засиделся за зиму…

— Куда тебя взять? — засмеялся я.

— На Псху, куда же еще? Вы же о Псху говорите?

По дороге я спросил у инока:

— Отец Евстафий, почему ты Валеры сторонишься?

Мой попутчик нахмурился:

— Я, батюшка, всегда от милиции подальше держусь, чтобы не связываться…

— Да он хороший парень! — возразил я, недоуменно глядя на инока.

— Это для вас хороший, а для меня все одно — милиция…

Монахини встретили нас на крутом обрыве хуторской поляны.

— Как мы вас заждались, батюшки вы наши! Плох отец Лазарь, очень плох! А кто это с вами, отец Симон?

— Инок Евстафий, матушки…

— Какое имечко-то хорошее… Такой великий святой — Господа в кресте увидел!

Они завели нас в низенький дряхлый домик, хлопотливо гремя банками и кастрюлями, с ходу пытаясь угостить нас.

— Ну вы, курицы, чего раскудахтались? Батюшка пришел? — Послышался из соседней комнаты густой бас монаха Лазаря.

— Он самый, отец, и с ним инок Евстафий, бравый такой, — оповестили его сестры.

Монах полусидел на высоких подушках. Лицо его сильно отекло.

— Отец Симон, я так рад! Благослови… Наконец-то Бог услышал наши молитвы! А я что-то приболел, должно быть, время пришло, знать, уже и на тот свет пора… Мне в ад надо, таких, как я, в рай не пускают!

— Ну уж скажешь, отец Лазарь! — испуганно перекрестились монахини. — Придумал же, в ад…

— А что? Там тоже есть людишки интересные! Хе-хе-хе! — Он засмеялся, довольный, что напугал старушек. — А если серьезно, батюшка, то мне бы пособороваться, а потом всем нам причаститься? Ты все захватил, что надо?

— Все принес, не беспокойтесь, — не удержался я от улыбки. — Можно вечером пособороваться, а утром причаститесь, согласны?

— Согласны, согласны! — обрадовались сестры. — Угоститесь сначала нашим деревенским угощением…

— Отец Евстафий, поможешь читать службу? — обратился я к молчащему другу.

— Благословите… — проявил инок полное послушание.

После соборования и причащения старец почувствовал себя значительно лучше. За чаем потекла беседа.

— Отец Лазарь, расскажи батюшкам, как ты воевал! — попросили бывшего фронтовика сестры.

— Да я уж рассказывал… Нет, сколько можно? — отнекивался старец.

— Расскажите, отче, очень интересно, — подал голос Евстафий.

Я поддержал его.

— Привел меня Бог войну в разведке пройти. Так до Берлина и дошел…

— А про молитву, про молитву расскажи, отец!

Монахиня Марфа поставила на стол пирожки и приготовилась слушать у печки. Мария сидела в сторонке, молясь по четкам. Монах Лазарь, не торопясь, начал рассказывать:

— В общем, чтобы попусту не болтать, в окопах-то я и уверовал. Начал молиться как Бог на душу положит: «Матерь Божия, помоги!» Эту молитву я от верующих еще мальчонкой услышал. Она сама на языке вертится, чую нутром: помогает, да еще как! Потом сама как-то в сердце спустилась… — Монах постучал по груди крупной тяжелой ладонью. — Пойду за языком — всегда одного фрица приволоку, а то и двух… Бывало, ходили в разведку боем, там уж без молитвы ни шагу… Или грудь в орденах, или голова в кустах! Но меня, видать, Богородица пожалела, не знаю как, — цел остался! Ни одного ранения за всю войну… — Монах Лазарь задумался, теребя на груди рубаху. — В Берлин уже вошел как верующий. Немцы честь отдают. Начальство уважает. Ладно. Войне конец, а дома-то нету, родных тоже, только сестры вот остались. Мы и подались в Глинскую пустынь… Я уж про это рассказывал!

— А что с молитвой стало? — спросил я.

— С молитвой-то? — переспросил монах Лазарь. — Вскорости на Иисусову молитву нас наставил отец Серафим. Там много было отцов великой жизни, а более всех старец Серафим. Я сильно его любил… — Голос отца Лазаря задрожал. — Вот как вас, отец Симон… Ладно. Он и растолковал нам, как ею молиться, и благословил нас троих на странничество. Ну, молимся и молимся, заодно странствуем, а я смотрю да приглядываюсь: чудеса, да и только! Проходим без паспортов мимо милиции, молимся — а милиция нас не забирает. Молимся — и еда какая-никакая находится. Молимся — и кое-какая одежонка не переводится, не совсем в тряпье ходим. И всегда хорошие люди встречаются…

— А разве вам не трудно было странничать? — с интересов спросил я.

Старец откинул свою крупную беловласую голову на подушку.

— Ну как же, не без того, трудно тоже бывало, иной раз даже очень… То дождик всю ночь мочит на вокзальной скамейке, то морозом в степи морозит. А как зимой в товарняках ездили — не приведи Господь! Страшная холодина и сквознячок вдобавок, чуть не померли. Охранники тоже, бывало, ружьями пугали… Зато молитва тогда огнем горела! Правда, иной раз сердце поворачивало к Богородице молиться, на старую молитву как бы… Но трудней всего стало, когда Глинскую пустынь закрыли и старцы поразъехались. А пустынь для нас была как дом родной!

Тогда-то наш отец Серафим, святой жизни человек, и духовник хороший, и святой молитвенник, в общем, духовный отец наш, благословил на Псху ехать: «Там, — говорит, — ваше место! Там и Христу Богу души предадите…» Мы еще немного по пустынничкам поездили поначалу: у Кассиана были, у Меркурия, у Мардария. У них с отцом Кириллом познакомились. Он еще молодой тогда был. А потом все-таки на Псху остались, на этой самой Бетаге. Вот, видно, приходит этот часок, к иному миру приготовиться…

— Не пугай, отец Лазарь, смилуйся! Царица Небесная, продли его и наши годочки, дай нам еще Тебе помолиться и послужить, — взмолились истово монахини. — И наших батюшек сохрани и от антихриста убереги!

— А что отец Кирилл-то про этого антихриста говорит? — полюбопытствовал монах.

— Говорит, что тяжкие времена идут, каких раньше никто представить даже не мог. Начинают на товары штрихкоды вводить, потом всем номера дадут и поставят на руку и на лоб, — рассказал я то, что услышал от старца.

— Вот оно куда все идет-то, понятно. Держись Абхазии, отец Симон, как старцы держались. Здесь они и косточки свои сложили по горам-то Кавказским, — внушительно произнес старый молитвенник.

— Слушай, слушай его, батюшка, внимательно. Это он пророчество говорит! — подсказывали мне старушки.

— Не пророчество, болтуньи, а дело говорю! Правда, отче Симоне?

— Правда, отец Лазарь, — подтвердил я. — Все в жизни бывает, никто не ведает, где кому умирать, но, если Бог даст, хотелось бы в Абхазии жизнь закончить…

— В Абхазии, конечно, в Абхазии, и думать нечего! Другого такого места на свете не сыскать… Косточками русских подвижников все горы и даже моря освящены. Сколько мучеников дала Абхазия! Вон, в Сухуми топили монахов целыми баржами… — Монах устало закашлялся.

— Батюшка, благословите вместе с вами Акафист Иверской Матери Божией почитать на прощание, а отец Лазарь послушает! — попросили сестры…

На Псху мы спускались молча, растроганные встречей с отшельниками Бетаги.

В селе нас встретили родственники заболевшей молодой женщины.

— Отец Симон, не проходите мимо, наша Ксения тяжело заболела…

Я взглянул на своего спутника.

— Ну как, Евстафий, силы еще есть?

— Немного еще есть, батюшка.

В изголовье, на иконном столике рядом с больной, горело много свечей. В углу отблескивали иконы в дешевых киотах. По-видимому, нас давно ожидали. Кто-то известил этих людей о том, что мы поднимались на хутор Бетага. Больная очень страдала и жаловалась на сильные боли «где-то внутри». Родственники из деликатности вышли в сени.

— А фельдшера вызвали из Сухуми?

В моем вопросе прозвучала тревога.

— Вызвали, а погода-то нелетная, вертолет не смог прилететь… Вы, батюшка, насчет меня не волнуйтесь, Бог даст, все обойдется, — успокоила меня больная.

— Тогда, если можете, молитесь вместе с нами! — сказал я, расставляя на столике все необходимое для соборования.

— А как молиться, батюшка? Своими словами?

— Лучше читайте про себя Иисусову молитву, знаете ее?

В ответ на мой вопрос Ксения даже улыбнулась, несмотря на плохое самочувствие.

— Конечно знаю! Моя родня ведь вся, как здесь говорят, «имябожники».

На чтении канона, от усталости ли или же от проникновенных слов чинопоследования, я не выдержал и расплакался. Золотистый трепет самодельных свечей умилительно освещал старинные иконы, от которых в комнате распространялся такой покой, такая сладкая тишина, что мне показалось, будто это не мы соборуем больную, а через нее всех нас исцеляет Христос Своей горячей врачующей благодатью. Инок Евстафий тоже украдкой вытирал слезы, бегущие по его щекам, пряча в смятый платок красный от слез нос. Еще до окончания помазывания елеем у нашей больной наступил перелом в болезни.

— Слава Тебе, Боже! Мне так полегчало, батюшка. Может, я сейчас даже встану, — неожиданно сказала больная Ксения.

Я испугался:

— Лежите, лежите, прошу вас! Завтра встанете… Вам нужно отлежаться. А утром мы зайдем, проведаем вас.

Она подчинилась моей просьбе.

— Спаси вас Господь, батюшка, и отца Евстафия. Буду вас ждать…

Совершенно уставшие, мы с иноком переночевали в церковном доме. Утром я постучался в окно дома, где жила наша больная. К моему удивлению, дверь открыла она сама.

— Уже хожу, отец Симон, все прошло. Болезнь как рукой сняло. Я вам с отцом Евстафием очень благодарна. Возьмите деньги… — Она протянула деньги, завернутые в платок.

— Нет, такие подарки мы не берем. Давно уже в селе об этом объявили, — строго отказался я.

— А можно я у вас всегда буду исповедоваться? — упрямо тряхнув головой, спросила Ксения.

— Я теперь редко прихожу на Псху, а вот отец Ксенофонт служит здесь, у него исповедуйтесь, — постарался я деликатнее объяснить свой отказ, не желая связывать себя обещаниями.

— Тогда моя мама вам хочет сделать подарок!

Ксения, обернувшись, крикнула в глубь дома:

— Мама, иди сюда…

Оттуда вышла пожилая женщина, торжественно обратившаяся ко мне:

— Дорогой отец Симон, спасибо вам за помощь моей дочери! вообще-то, мы давно уже хотели подарить вам кое-что, но случай не представлялся. А теперь Сам Бог привел вас в наш дом. Пройдемте со мной!

Мы с иноком вошли за ней в дальнюю комнату, где хозяйка указала нам на большую икону, в толстой раме под стеклом, стоящую на столе. На ней было изображено Распятие Господне с предстоящими Богородицей и Иоанном Богословом.

— Эту икону мы передаем для вашей церкви на Решевей. Она досталась нам от прежних монахов, на обратной стороне даже надписи есть.

Взглянув на обратную сторону, я прочитал имена монахов и дату — 1920 год. Приподняв икону в руках, я почувствовал, что будет тяжело нести ее по тропе.

— Пожалуй, я ее не дотащу, очень тяжелая…

— Я возьму, отче. — Инок взял икону мускулистыми руками и затем вновь поставил ее на стол. — Нет, правда тяжело… Нужно на лошади везти!

От всей души я поблагодарил хозяев за подаренную икону, и мы с иноком отправились к пчеловоду. Он, как всегда безотказно, вывел для нас коня из конюшни.

— Вам верующие люди еще мешок сухарей насушили. Да вот крупы еще пожертвовали. Берите, берите! — запротестовал он, видя, что мы хотим отказаться. — Вы же не на себе, на лошадке повезете.

— А как сестры поживают, Василий Николаевич? — спросил я.

— Сестры у нас хорошие, живут неплохо, не бедствуют, в огороде возятся. На службы ходят. Мы им понемножку продуктами помогаем. Только их сейчас нету, в Сухуми зачем-то подались. Должно быть, скоро прилетят. Ваня уже прибежал бы, если бы узнал, что вы здесь…

Мы упаковали у Ксении икону в несколько мешков, обернув ее старым одеялом, и закрепили на седле. По бокам привязали мешок с сухарями и крупой. Провожая нас, молодая женщина спросила меня, стесняясь:

— Батюшка, мне очень хочется монахиней стать. Как это сделать, подскажите!

— Ксения, для такого дела нужно как следует помолиться. И если ваше решение серьезное, Бог все устроит…

Через год она приняла монашеский постриг от иеромонаха Ксенофонта.

Разбрызгивая лужи по дороге, мы, счастливые, двинулись неторопливо через село, ведя лошадь под уздцы. Но неожиданности только подстерегали нас.

Воскресшая душа моя, хвали Господа со скорбной земли сей, дабы впоследствии восхвалять Его непрестанно в вышних. Как Христос взошел на Небеса и воссел одесную Отца, объедини, самосущный Отче, всецело дух мой с жизнью Возлюбленного Христа. Наполнись вечной жизнью, сердце мое, ибо наполнение пустым миром не имеет в себе никакой жизни. Стань единой, душа моя, с жизнетворной и оживляющей святостью Божественной благодати, воскресни до последнего предела ум мой, и весь превратись в прозорливые очи Небесной мудрости, чтобы всегда и всюду зреть в совершенстве Бога, Всего во всем.

МИНЫ

Без Тебя, Боже мой, не нужен мне этот воздух земной, отравленный и ядовитый, и нисколько не нужен даже воздух Небес, где обитают Ангелы, если я не зрю Тебя всецело в сокровенных недрах духа моего. Без Тебя, Иисусе, не знаю, есть ли кто иной, более страдающий, чем я, грешный сын земли сей? А с Тобою, Сладчайший Христе мой, не ведаю, есть ли кто-либо более блаженный, чем я, неведомо как сподобившийся неизреченной милости Твоей. Оживи меня, Спасе мой, всецело и всесовершенно, ибо если тело мое, ум мой или сердце останутся хотя бы единой частью своей мертвыми, то как воскресшему духу пребывать в них? Ты — святость, Ты — источник жизни моей, в руки Твои полностью и безраздельно предаю все, что я считал до этого времени своим: тело, чувства, ум, сердце и дух мой, — освяти их истиною Твоею!

Когда мы проходили мимо сельсовета, нас остановил новый глава Псху, худощавый высокий мужчина лет сорока пяти, имевший поддержку у абхазов.

— Эй, эй, Георгий, постой-ка минуточку! Ты мне три месяца назад обещал паспортные данные представить, где они? Хочешь, чтобы я тебя законом прижал? — грозно накинулся он на инока. Тот с усилием сдержал свой гнев:

— Некогда было, Зиновий. В следующий раз принесу…

— Я тебя выгоню отсюда к… — Председатель выругался, не обращая внимания на то, что рядом священник. Евстафий набычился. Его скуластое лицо подернулось бледностью.

— Да ты сам туда катись, куда меня хочешь отправить… Чего ты меня законом пугаешь?

Они стояли друг против друга, нервно дыша и сжимая кулаки. До этого мирно стоявшая лошадь, которую капитан держал за поводья, вдруг повалилась на спину вместе с иконой и нашими мешками, с хрустом давя сухари, которыми они были набиты. Инок начал тянуть животное за уздечку, пытаясь поднять его с земли. Но лошадь каталась на спине, нелепо дергая ногами. Я молился изо всех сил, пытаясь изменить ситуацию.

— Зиновий, под мою ответственность: обещаю вам, что он обязательно принесет паспорт, как только придет на Псху в следующий раз!

Председатель перевел угрожающий взгляд на меня и неожиданно смягчился.

— Ладно, верю. А что это ваш конь тут разлегся? — Он ударил коня сапогом в круп. Тот покорно встал как ни в чем не бывало. — А Уголовный кодекс, Георгий, я лучше твоего знаю: шесть лет в Магадане отсидел, — бросил нам вслед новый глава администрации.

Через село мы прошествовали молча. Уже в лесу до сих пор молчавший Евстафий сказал мне, обернувшись:

— А иконе-то нашей, должно быть, полный каюк.

— Наверно, — печально ответил я, не представляя, как могла уцелеть большая икона под стеклом, если на ней катался на спине здоровенный конь. Дома мы с трепетом развернули узел, ожидая, что из него посыплются осколки стекла и части поломанной иконы. К нашему изумлению, мы обнаружили совершенно целый киот, и даже на стекле не было ни единой трещины.

— Выходит, икона сама себя уберегла. Похоже, она чудотворная… А я думал, что одни щепочки да стеклышки привезем! — задумчиво высказал инок предположение.

Харалампий ожидал меня в радостном возбуждении:

— Батюшка, нашлась отличная полянка под келью! Только само место расчистить надо. Благословите заняться подготовкой к стройке! Я возьму себе кое-какой инструмент?

— С Богом, отец, только не теряй его в лесу. Из Москвы это железо возить непросто! — разрешил я. Евстафий крикнул из кухни:

— Только мои топоры не трогайте! Потеряете, потом век не найдешь…

Он ценил свои инструменты. С топорами у нас действительно бывали недоразумения. Частенько, шаря повсюду в поисках топора или колуна, я расстраивался из-за пустой траты времени. Москвич и вправду был рассеян.

— Харалампий, ты видел топор? Ты же рубил им дрова?

На мой прямой вопрос я получал неопределенный ответ:

— Видел, отче, а где — не помню. Попозже, думаю, найдется…

Верно, спустя несколько месяцев я находил в лесу вытаявшие из-под снега инструменты, забытые незадачливым лесорубом. Харалампий, видя, как я несу из лесной чащи обнаруженные топоры и пилы, обычно приговаривал:

— Надо же, нашлись… Я же говорил, что попозже найдутся!

Инок Евстафий, заметив, что я начал укладывать рюкзак, вызвался помочь мне поднести груз на Гризбу. Но я отклонил его помощь, сославшись на то, что у него полно работы по хозяйству, а наш друг будет занят расчисткой поляны под келью.

— Тогда благословите, я займусь виноградом! Хочу сделать из нашего осеннего урожая для церкви вино кагор.

Это предложение порадовало меня.

— Неужели сможешь? Отец Пимен делал церковное вино, но на него ушло много сахара, которого у нас уже нет.

— Ничего, батюшка, этот сорт «изабелла» даст свой сахар, еще лучше будет — настоящий кагор! — уверенно заявил Евстафий. — А насчет пьянства не беспокойтесь, я полный трезвенник.

— Если так, давай делай, очень интересно! — поддержал я своего друга.

— Только мне придется вино делать в церковном доме, там электричество есть. Для кагора необходимо поддерживать ровную температуру — ни больше, ни меньше, — объяснил он, заботливо осматривая виноградные лозы.

— Ты, отец, заодно паспорт председателю отнеси, зачем себе неприятности на голову собирать?

Капитан почесал затылок:

— Ох, как с ним не хочется встречаться… Ну ладно, раз вы пообещали ему, отнесу свой паспорт.

Под бойкий пересвист синичек легко и ходко шлось по давно знакомой тропе. Наверху стояло безмолвие, нарушаемое лишь шумом ветра в верхушках высоких пихт, крепко вросших в скалы узловатыми корнями. Я увлекся поиском выхода из верхней кельи в альпийские луга. Кустарниковые дебри сменились папортниковыми полянами с причудливо перекрученными стволами сосен. Гул водопадов Грибзы стал слабее.

В лицо повеял привольный воздух с широких лугов верховьев реки. Выбравшись в зеленую речную пойму, радующую глаза пестротой луговых ромашек, я поставил палатку на галечниковой отмели. На противоположной стороне реки, спокойно текущей в низких травных берегах, примерно в километре от моей палатки, стоял балаган Шишина, откуда вился сизый дымок. Я посмотрел в бинокль: из-под темного навеса, где горел очаг, кто-то целился в меня в окуляр оптического прицела винтовки. Пока я закреплял палаточные растяжки камнями, хлынул сплошной стеной летний ливень, не оставив на мне ни одной сухой нитки. Я забрался, в свое хрупкое жилище и выкинул мокрый подрясник наружу. От сильной усталости глубокий сон прервал мои молитвы.

Ранние крики разбудили меня на заре. Лесничий выгонял коров на луга. На солнце у балагана ярким блеском блестели молочные ведра, рядом с ними возвышалось недостроенное строение сеновала. Я выжал мокрый подрясник и, разложив его на речных камнях для просушки, отправился к Шишину, накинув на плечи куртку и взяв рюкзак. Под навесом хозяин заливал кислое молоко в большой закопченный котел — варил сыр.

— Ага, отец Симон пожаловал! Ну что, замели следы? Умудряюсь, как вы проходите по таким стремнинам? Вчера абхаз у меня ночевал, разглядывал вас в оптический прицел. «Не диверсант ли палатку ставит?» — очень беспокоился. «Почему диверсант?» — спрашиваю. «С бородой, — говорит, — и весь в зеленом!» — «Это наш батюшка!» — успокоил я своего гостя. А он не верит: «Разве батюшки из такой пропасти приходят?» Лесничий добродушно рассмеялся. «Наш, — говорю ему, — приходит!» Куда собрались?

— Хочу прогуляться по хребту вдоль Бзыби, посмотреть на Сванетию с этой стороны, Василий Ананьевич!

Я знал, что тропа начиналась недалеко от балагана и уходила среди сосен высоко вверх, на длинный пологий кряж.

— Вот незадача! — поскреб бороду Шишин. — А мы же ее заминировали еще в войну! Мины как стояли, так и стоят. Очень опасно, отец Симон…

Заметив мое огорчение, лесничий смягчился.

— Слушайте внимательно, я вам все объясню. Первое опасное место на тропе там, где стоит наклоненная пихта. Обойдите ее стороной. А второе место не пропустите: как поднимитесь на самый верх, увидите ложбиночку, тогда сразу уходите в сторону, место узкое и все заминировано. А дальше уже ничего нет, можно спокойно идти, если только сваны свои мины не поставили… Запомнили?

— Запомнил, Василий Ананьевич, спасибо.

Мне показалось, что в этом описании нет никаких трудностей.

— Ну, в таком случае перекусите на дорогу свежим сырком! Гриша, ставь чайник!

Из балагана выбежал розовощекий малыш лет шести и бойко принялся хлопотать у костра. В нем я узнал того мальчугана, который щипался с Ваней на исповеди в молитвенном доме. Пока мы с лесничим пили чай и закусывали сыром, отмахиваясь от надоедливых мух, мальчик взобрался на стропила сеновала и звонким голоском затянул детскую песенку, закончив ее заразительным смехом. Утреннее солнце обливало его лучами со спины, и казалось, что взлохмаченная голова его сияет в светлом ореоле каштановых волос. Мгновение как будто остановилось и стало вечностью. В этом милом озорнике я вдруг увидел самого себя в далеком розовом детстве…

* * *

Там, на стропилах,

Мальчик смеется,

Весь в ореоле

Солнечном!

И все это

Вместе —

Июлем зовется,

Синим,

Безоблачным!

И мухи стеклянные

В воздухе носятся,

В солнечной сини

Отечества,

И мальчик смеется,

Как будто

Из космоса, —

Маленький бог

Человеческий…

— Хороший пацан растет, — заметил мой давний знакомый, видя что я с улыбкой смотрю на мальчика. — Внучок мой, попросился ко мне на лето.

— А как жизнь, Василий Ананьевич? После войны полегче стало? — Дым от костра назойливо лез в глаза, и приходилось прищуриваться, отмахиваясь от него рукой.

— Вроде полегче, а с другой стороны, — не совсем, — покачивая головой, в раздумье произнес собеседник. — Куда все катится, не пойму… В стране все наперекос, и нам от этого, конечно, несладко! Были грузины, кажется, ладили с ними неплохо… Они сами жили и другим жить давали. Был Советский Союз, и был порядок! А сейчас… — Шишин горестно махнул рукой. — Одни искушения! Даже вот, чего раньше отродясь не было, убийства… У всех автоматы дороже людей стали. Никого не тронь. Так вот и живем, словно не люди, а бесы. А от бесов, как от дыма, не отмахнешься руками, батюшка! Помолитесь о нас, грешных, путаница в души пришла, словно Бог забыл людей…

— Бог не может забыть ни одного человека, Василий Ананьевич. Это люди забыли Бога и пытаются устроить счастье без Него на свой лад. А выходит, как ни крути, одно несчастье…

Шишин устремил на меня внимательный прищуренный взгляд:

— А что, раньше, когда народ был с Богом, не было несчастий?

— Когда все государство жило как один человек, сколько святых на Руси было! А начали жить каждый сам по себе, то и одного святого стало трудно найти… Вот, прошла по Абхазии война, сколько бед принесла тем же самым грузинам! Но причина ведь не только в том, что государства не стало. Сами себе они такую жизнь устроили: хлеб едой не считали, на улицу выбрасывали, разврат за геройство почитали, им хвастались, и все на наших глазах происходило. Вот и дожили до войны… На Псху еще как-то люди через веру удержались, души уберегли, поэтому война стороной прошла, только напугала, даже на фронте никто из псхувцев не погиб, потому что Бог уберег…

— Это так, батюшка. Будем и впредь Церкви и Бога держаться…

Я встал и попрощался с Шишиным и его внучонком, который улыбался мне со стропил чистой детской улыбкой. С пригорка я оглянулся: мальчик махал мне ручонкой. Лесничий возился у котла с сыром, помешивая его большим черпаком.

— Ложбинку-то, ложбинку не пропустите! — прокричал он мне вдогонку.

Наклонную пихту заметно было издали. Мне легко удалось обойти этот неприятный участок. Дальше начался крутой подъем по глинистой, с мелкой щебенистой крошкой тропе. Запыхавшись, я вылез на хребет и огляделся вокруг.

Напротив, на той стороне Бзыби, словно невесомые и беззвучные, висели в воздухе водопады. Густой пряный воздух наполнил легкие силой, а сердце — счастьем простого чистого бытия. Над Марухским перевалом четко и резко выстроились белые башни облаков с синими зубцами вершин, с зеленым прибоем сплошных пихтовых лесов вдоль скал. Немного было жаль, что остается еще столько прекрасных мест на Кавказе, куда я, возможно, никогда не попаду и эта часть горной природы не соединится с моей душой, жаждущей вобрать в себя не только все эти бесчисленные перевалы, но и весь необъятный мир, который впоследствии оказался таким хрупким и уязвимым.

Мой взгляд опустился вниз, и лишь затем пришло осознание, что я любуюсь грандиозной панорамой с той самой узкой заминированной ложбинки, о которой предупреждал меня лесничий.

Сердце захолонуло. Тело словно оцепенело. Едкий цепкий страх смерти проник в душу. «До чего же гадко и глупо бояться смерти и в то же самое время не знать что делать!» — с отчаянием подумалось мне.

Я попытался среди мелкого рассыпчатого гравия отыскать свои следы, чтобы вернуться по ним обратно. Но, сколько я ни вглядывался, на каменной крошке не обнаружилось никаких отпечатков. Только молитва мягко и осторожно что-то пыталась мне сообщить. Как озарение пришла догадка: прыгнуть в сторону, собрав все силы, и — будь что будет! Очень, очень старательно молилось тогда мое сердце! И тихий ручеек молитвы стал подобен раскатам грома в сердечном пространстве… Эта молитва советовала мне предпринять мою единственную попытку со всей решимостью, целиком возложив надежду на единого Бога.

Прыжок в пропасть не был удачен: поскользнувшись на каменной крошке, я упал боком на крутой склон, в двух шагах от меня поросший хвойным стлаником, и покатился вниз, обдирая руки о колючие ветви. «Жив, слава Богу!» — это первое ощущение сильного ликования вспыхнуло в груди. Цепляясь за колючие побеги, я смог остановить беспорядочное падение и выбраться из этого опасного места, обогнув его по большой пологой дуге. «Господи, как хорошо жить на земле, когда Ты здесь, рядом со мной! Слава Тебе за все, даже за эти жуткие мины, через которые я учу Твои самые жизненные, самые насущные уроки — уроки духовного внимания и смирения!»

Кляня себя за рассеянность и упоенность красотой мира, которая может оборваться в любой момент, я снова и снова каялся Богу, сидя на вершине хребта. Но чувство удивления и ощущения удивительного общения с неведомой жизнью, открывшейся в молитве, заставило меня вслушаться в нее и запомнить этот опыт. «Вот оно как… 3начит, ты можешь ясно и понятно вразумлять меня, неразумного, и давать мудрые советы из своей непостижимой глубины, мне — невежде и неучу? — говорил я, обращаясь к молитве. — Тогда нужно все это запомнить как следует: если в другой раз мне придется попасть в трудную ситуацию, я буду слушать лишь твои советы, а не свои глупые умозаключения! Разве была хоть когда-нибудь польза от тех решений, к которым приходил путем логических размышлений? Лишь досадные ошибки… Одно только трудно, — признался я себе с горечью, — вспомнить об этой чудесной способности Иисусовой молитвы — как она может учить и наставлять, когда что-нибудь случается…»

Василий Ананьевич долго крутил головой, слушая мой рассказ об опасном приключении с минами.

— Это, батюшка, вас какое-то чутье выручило, что вы остались с ногами и руками! Одни только лесные звери обходят мины, понюхают землю, — и в сторонку… А сколько грузин и сванов здесь повзрывалось! Все хотели нам диверсии строить. Не успевали мины ставить для них. Достроились на свою голову… А вам Бог помог, конечно. Как в Священной Книге написано (Пс. 78:15): Ты ecu Бог творяй чудеса! Но и таким рассеянным нельзя быть, вот вам мой совет со всем нашим уважением…

Костер потрескивал, крутя винтом голубоватый дым под низким навесом, иногда постреливая в нашу сторону багровыми искрами. Гришутка посапывал у огня, улыбаясь даже во сне своей чудесной улыбкой. Густые сумерки придвинулись почти к самому балагану, черным силуэтом стоящему на речной луговине. Я поднялся, собираясь уходить.

— Ну, бывайте здоровы, отец Симон! Фонарик есть? — слышался из темноты неспешный, с легкой хрипотцой голос лесничего, словно отсвет погасающего костра. — Вам еще реку переходить… Проводить вас?

— Спасибо, Василий Ананьевич. Тут недалеко, не заблужусь…

Утро выдалось жаркое. Кусты стояли стеной. Пришлось снять цепляющийся за побеги ежевики подрясник и остаться в белой монашеской рубахе, заправив ее в солдатские брюки. Потный и усталый, я пробирался сквозь густые заросли, наметив прорубить в них скрытую тропу до самого верха. Часто приходилось наклоняться, чтобы пролезть с рюкзаком под низко растущими ветвями. Они, соскальзывая с головы, иногда царапали шею.

В одном месте меня привлек отчаянный птичий писк, и я резко остановился, пытаясь разглядеть в непролазной чащобе причину этой суматохи. Две пичужки в тревоге вились над низкой веткой лавровишни, перекрывшей мне путь. Приглядевшись, я замер: по ней ползла большая гадюка, совсем незаметная в густой листве. Лишь птицы, в панике вьющиеся над змеей, спасли меня от ее укуса. Она бы непременно свалилась мне на шею, когда я пролезал бы под веткой. Обойдя это неприятное место, я вновь остановился, чтобы поблагодарить Бога.

«Господи, любимый мой, лишь в уединении, где только Ты и больше никого, можно ясно увидеть и ощутить Твою заботу! Не дай мне никогда забыть о нескончаемой Твоей милости и любви! Пресвятая Богородица, храни и Ты меня, грешного, а также всех людей Твоих Твоей неусыпаемой любовью!»

Все лето прошло в молитве и каком-то самозабвении, словно начался вечный день, не имеющий ни начала, ни конца. Несколько раз я спускался на Решевей за продуктами, служил Литургии и снова уходил в верхнюю келью. Солнце как будто застыло в небе, и в памяти осталось ощущение, что ночи не было. Беспрерывная молитва захватила меня целиком.

Холодные ночи, сверкающий утренний иней росы на поникших травах напомнили мне, что осень не за горами, В скиту отец Евстафий с гордостью дал мне отведать своего вина:

— Это так, на пробу! Не настоялось еще как следует, отец Симон… — Он выжидательно смотрел на меня, пока я пробовал вино из маленького стаканчика.

— Великолепно! Намного лучше магазинного кагора! — восторженно отозвался я.

— Ну еще бы! Там только спирт да сахар… А тут виноградинку к виноградинке отбирал! — похвалился винодел.

— Ты говоришь как мой отец! Он тоже делал в Душанбе вино по особому рецепту, руками виноградины отбирал. Даже добавлял дубовые листья!

Инок, выслушав мои воспоминания, снисходительно заметил:

— Нам этот рецепт ни к чему! У нас же церковное вино. А ваш отец делал настойки…

— Без сахара, Евстафий, заметь! — защищал я виноделие своего старика.

— Так в Душанбе виноград не чета абхазскому. Из «изабеллы» трудно кагор получить. Но все равно вино вышло на славу, можно будет отцу Кириллу подарить! — внезапно предложил Евстафий. — А для скита я еще сделаю…

— Знаешь, давай наместнику тоже подарим! Пусть порадуется, он в кавказских винах знаток, — вспомнил я об отце Феофане. — Сколько он мне в жизни добра сделал, спаси его Господи!

— Это можно. Ведь я в наше вино специально крещенскую воду добавил для вкуса! Такого напитка нигде не найдешь, — обрадовался капитан.

— Как крещенскую? — ужаснулся я. — Так на нем же служить нельзя!

Инок сильно пригорюнился, затем, придумав что-то, приободрился:

— Вот как? Я не знал… Ну ничего, пусть наместник так вино пьет — натощак! Однако у меня дело к вам есть, отец Симон! Давно собираюсь вам сказать… — Инок придвинул ко мне табурет. — Да, вы присаживайтесь, не стойте.

Когда я присел, он взял пень и устроился напротив.

— Вот какое дело: что мы все время в должниках у Василия Николаевича? То нам лошадь нужна свой груз отвезти, то лошадь нужна огород вспахать, то снова просим лошадь ремонт делать. А ведь можно самим ее приобрести — и никаких проблем не будет! Харалампий сейчас, к примеру, келью строит. Носится с рюкзачком то в скит, то на Псху. А с лошадью мы бы ему сильно помогли.

— Боюсь, что с ней еще больше проблем появится, Евстафий! — начал высказывать я свои опасения. — За животным нужно ухаживать, подковывать, упряжь нужна, седла. К тому же лошади еще болеют.

— Не переживайте, батюшка! Я старый лошадник, все беру на себя: и уход, и упряжь, и подковы, и все такое… — Голос у капитана стал умоляющим. По-видимому, он к лошадям имел особое пристрастие. — На самом деле я их очень люблю. Подумайте, все грузы и походы — сами будем решать… И зависимости от села меньше…

Установилась выжидательная тишина. Доводы инока покорили меня.

— Если так, то было бы неплохо. В Таджикистане у нас тоже кобыла была, белая, добрая, очень нас выручала. Даже от смерти спасла… Только где денег взять? И сколько это будет стоить?

Сомнения вновь одолели меня.

— Насчет стоимости я узнаю. А коня можно купить у черкесов с Северного Кавказа. Они сюда стали гонять табуны на горные пастбища. Думаю, миллион рублей будет стоить лошадка!

— Миллион? — опешил я. — Кто же нам даст такие деньги?

— Батюшка, какие же это сейчас деньги? Бумага, и только! Там же одни нули… По нынешним ценам не так уж и много. Это же не машина, отец Симон, а лошадь! — Капитан даже поднял указательный палец. — Дело серьезное…

Мне вспомнилось, что наместник тоже любит лошадей, и такая идея перестала казаться нереальной.

— Если отец Кирилл благословит, то, возможно, лошадь у нас будет, — сказал я, улыбаясь. — Ты лучше молись, чем мечтать. Для всех нас тогда больше будет пользы.

— Понятно, батюшка. Что благословите делать? Собираться в Лавру? — Любитель лошадей даже встал со своего пня, полный воодушевления.

— Ты сначала разузнай обо всем на Псху. Как соберешь сведения о покупке, только точно, сколько всего денег нужно, так, с Богом, и поедем в Москву. Харалампий присмотрит за огородом…

Идея с лошадью вдохновила наше братство: Евстафий мечтал о новой жизни, которую подарит ему доброе животное, Харалампий представлял, как быстро пойдет строительство его кельи с помощью лошадки, подвозящей ему разный полезный груз, а я вздыхал о том, как мне просить благословения у батюшки и деньги у наместника… Время, мудрое время все расставило по своим местам.

Если я попытаюсь без Тебя, Боже, узнать, кто же я в своей сущности, то не найду ответа. Если же дерзновенно устремлюсь исследовать кто Ты, Господи, по сущности Твоей, и попытаюсь поднять свой оземлянившийся ум до Тебя, то изнеможет он и устыдится, не имея ни сил, ни возможностей для этого. Слова Твои превышают восприятие мое и разумение. Дела Твои исполняют меня трепетом. Свет Твоей благодати своим пришествием свидетельствует, что не свободны мы от тьмы страстей и греха. Лишь познание Твоей истины, Христе, сделает меня единым с ней и сотворит прозревшим и крылатым духом. Дай мне, жаждущему, пить Тебя, Боже, словно воду живую, и зреть Тебя, несозданную вечную Реальность, пребывающую за пределами пустоты и мрака, и постичь Тебя, Превысшую Мудрость, земному сердцу моему, возлюбившему Тебя навеки.

«ЛЯГУШКИ И ЛУНА»

Поистине, тот, кто увидит Христа, увидит и себя самого так, как он был задуман Отцом Небесным. Если же мы не поступаем сообразно тому, как жил и поступал Христос, как нам стать подобным Ему в вечности? Оставь же всякую суету, душа моя, и горячей любовью своей сумей привлечь к себе Истину — Сына Божия. Если видишь в себе ночь грехов и каешься, а каясь, смиряешься, то скоро коснется тебя рассветный луч благодати Божией. Стены заточения твоего созданы твоими же грехами, скорбная душа моя. Если вернешься ко благу, не увидишь вокруг себя никаких стен, а узришь лишь нескончаемый свет благодати, славу Иисуса Христа, Сына Божия. Разве может что-либо существовать кроме Тебя для сердца моего, Господи Боже?

Лесничий и пчеловод, услышав о нашем желании приобрести коня, серьезно задумались. Они долго судили и рядили, потом лесничий со всей ответственностью сказал:

— Покупка коня — дело нужное. Есть у нас на примете конь-трехлетка, вроде подходящий. Надо будет с черкесами потолковать, когда табун вниз погонят.

Василий Николаевич тоже вставил слово:

— Если в цене с пастухами сойдемся, то лошадка у вас будет то, что надо!

Цена, указанная Евстафием, соответствовала рыночным отношениям на Псху. Осталось завершить разные дела в селе. После того как закончилась исповедь сестер, Ваня взял меня за руку:

— Когда вы меня на Грибзу возьмете, отец Симон? Вы же обещали… — Он смотрел снизу умоляющими глазами.

— Возьму, Ванечка, непременно возьму! Как вернусь, пойдем в горы вместе. А ты помолись о нас, путешествующих.

— Хорошо, батюшка. Изо всех сил буду молиться!

Нагруженные кагором и подарками мы улетели вертолетом в Сухуми. В поезде пассажиры с любопытством присматривались к нам, задавали вопросы. Чувствовалось, что люди постепенно меняются и вид человека в подряснике уже не пугает их.

В Лавре отец Кирилл, рассматривая наше вино на свет, долго качал головой.

— Ну нет, служить на таком вине, с крещенской водой, нельзя ни в коем случае!

Мы с иноком переглянулись: привезли пять литров лучшего вина, — и напрасно.

— А что же с ним делать, батюшка? — спросил я.

— Жалко, столько трудов пришлось приложить, — подал голос инок, сидя на стуле сбоку от меня.

— Не знаю, не знаю… Отдайте наместнику, пусть ему будет подарок. Только на мое благословение на ссылайтесь! — улыбнулся духовник- С чем еще приехал, отец Симон?

— С заботой, батюшка. Посоветуйте, как поступить…

Я не знал, как получше изложить свой вопрос и умолк. Евстафий нетерпеливо ерзал на своем стуле.

— Слушаю, слушаю, — старец наклонил седую голову, ожидая вопроса.

— Отче, мы в основном в скиту носим грузы на себе. Но когда нужно обменять, к примеру, нашу картошку, орехи или кукурузу на крупы, то просим лошадь у села. Опять же, пахать огород, боронить или келью строить, чтобы бревна из лесу подтаскивать, снова просим людей о помощи. Сейчас у нас инок Евстафий знает, как содержать лошадь и как с ней работать. Поэтому от всех спрашиваю, батюшка: можно нам приобрести коня для скита? С ним мы вроде будем более независимы от села, и не нужно будет ставить наших друзей в затруднение, каждый раз прося у них помощи.

Старец подумал и, не спеша, промолвил:

— Что ж, дело хорошее, дело хорошее, да… Только откуда же у вас деньги, если вы обменом продуктов живете?

Легкая смешинка тронула его губы. Старец открыл ящик стола.

— Возьми, отец Симон. — Он протянул толстый конверт. — Хватит на коня вашего? Здесь около миллиона рублей. Как раз вчера один добрый человек на монашеские нужды пожертвовал.

В растерянности я не знал, как благодарить духовного отца.

— Но к лошади еще многое требуется, это все к наместнику… Теперь к нему идите, с Богом!

Мы с благословением поцеловали руку старца и отправились в кабинет к настоятелю монастыря.

— Что это у вас? Вино? С Кавказа? — отрывисто и кратко встретил нас вопросами архимандрит.

— Это вино сделал наш инок, Евстафий, отец наместник. Очень вкусное, лучше всякого кагора! Но, не зная правил, мы влили в него «для качества» немного крещенской воды. Служить на нем, к сожалению, нельзя, но угощать гостей натощак можно, — оправдывался я, красный от смущения.

— Эх вы, виноделы! Ну отдайте ваше вино келейнику!

Я достал из рюкзака копченый сыр сулугуни и мед.

— А вот за это спасибо! — Наместник с удовольствием вдохнул сырный запах. — Кавказом пахнет! Чем же вас отблагодарить?

— Отец Феофан, нам батюшка дал деньги на коня для скита. А на сбрую, подковы, седло — не хватает, — набрав в грудь воздуха, выпалил я.

— Коня хотите приобрести? Это хорошо… Как же в скиту без коня? Идите к казначею, он выдаст вам нужную сумму. Пишите прошение, я подпишу!

Евстафий от радости толкнул меня в бок локтем. Я сделал страшное выражение лица, показывая иноку, что лучше в кабинете начальства не давать волю такому ликованию.

— Кстати, у нас на конюшне можете подобрать то, что нужно для упряжи… — Настоятель поднял трубку и распорядился, чтобы нас обеспечили всем необходимым. — Если чего не хватит, то докупите в Москве…

— Благословите, отец наместник!

— Ну, везет нам, так везет! — повторял мой спутник, глядя, как белый конверт из окошка казначея перешел в наши руки. — Благословите, сейчас на конюшню поедем, посмотрим, что у них есть.

Вместе с конюхом мы долго перебирали пахнущие кожей лошадиные сбруи, смотрели подковы и кое-что выбрали, предполагая сделать основные закупки в Москве. Евстафий взял адрес конного магазина у нашего помощника и обратился ко мне:

— Разрешите, отче, я сегодня в Москву поеду и закуплю все, что нужно? — Он нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

— Отец Евстафий, ты пока помолись в Лавре, попричащайся. В магазин вместе поедем. Мне еще нужно с отцом побыть и у старца поисповедоваться.

Счастливые и радостные от удачного разрешения насущных вопросов мы отправились на Соловьевскую улицу. После приветствий, устроив гостя, мы наконец остались вдвоем с отцом.

— Что ж, сын, вот и снова свиделись… А ты ничего себе, держишься молодцом! — Старик гладил меня по плечу, припав седой головой к моей груди. Мне было слышно, как бьется его сердце.

— Ты тоже, папа, хорошо выглядишь. Не болел?

— Нет, не болел, слава Богу! А вот зуб сильно разболелся.

Он показал мне пальцем несколько торчащих обломков коренного зуба.

— Ты его сломал, папа? — отступил я на шаг, пытаясь разглядеть разрушенный зуб.

— Врачи сломали, сынок. Пошел я в больницу. Посадили меня в кресло. Тянули-тянули, не смогли вытянуть. Одни женщины кругом. Взяла одна из них настоящее зубило, приставила к зубу и как махнет молотком по этому зубилу! У меня чуть голова с плеч не слетела… Я вскочил, все пузырьки их перевернул. «Что же вы, злодеи, — говорю, — со старым человеком делаете? С ума посходили?» Они что-то мне толкуют, мол, зуб у вас, дед, какой-то не такой… А я им: «Это у вас зубы не такие! Осталось только их повыбивать вам!» — и вышел. Так и хожу теперь с обломком. Потом, правда, заходил, просил прощения…

— Болит зуб, папа? — с состраданием спросил я.

— Вроде нет, если больной стороной не есть. Ну, от холодного или горячего, конечно, побаливает, — пожаловался отец.

— Мы с тобой к хорошему стоматологу сходим, к которому лаврские монахи обращаются. Нужно вырвать эти корни, папа, а то беды потом не оберешься…

— Хорошо, сын. Вместе, значит, вместе… — согласился старик. — А ты, сынок, как живешь на своем Псху? — Он поднял не меня голубые глаза, полные любви.

— Не на Псху, папа, а на Решевей! Так наш хутор называется, — поправил я отца. — Жизнь у меня прежняя: одни хвалят, другие ругают. Особенно тяжело с теми, кто подозрителен. Вот такие мне совсем не верят. Что ни скажу, перетолковывают по-своему.

— А ты сам всегда держись правды, какой бы она ни была! Одному человеку понравился дом, выставленный на продажу. Он спросил о цене. «Один рубль», — отвечает управляющий. «А почему так дешево?» — поразился покупатель. «Видите ли, в чем дело, — сказал ему продавец. — Покойная хозяйка приказала продать дом по самой минимальной цене, при условии, что покупатель, во-первых, пожертвует на содержание ее кошки один миллион, а во-вторых, сохранит в тайне условия сделки. Таково завещание». Человек купил дом за один рубль, пожертвовав на кошку покойной хозяйки миллион. Когда знакомые спрашивали его, за какую сумму приобретен такой красивый дом, он отвечал: «Всего за один рубль». — «К чему говорить такую ложь? Этого не может быть!» — упрекали нового хозяина все знакомые. «Нет, это правда», — настаивал тот, но ему никто не верил, и все утвердились во мнении, что он чудовищный лжец. Поэтому, сын, не всякую правду людям объяснишь. Но нужно помнить, что настоящая правда всегда добрая. И за нее, бывает, нужно бороться…

— А как же тогда жить, папа? С такой правдой?

— Всегда будь повернут к людям одной стороной, — усмехнулся отец.

— Это какой же? — недоуменно спросил я.

— Доброй стороной, сынок! К людям нужно быть только добрым. И к хорошим и к нехорошим. Вообще, все люди хорошие. Это только обстоятельства бывают плохими. Поэтому в плохих обстоятельствах и нужно бороться за доброту, чтобы правду не потерять…

К иноку Евстафию отец отнесся доброжелательно.

— Толковый человек, но сильно нервный. По лицу видно. Но к тебе он всегда с уважением относится, это хорошо… Ты в горсовет собираешься идти?

— Теперь нет горсовета, папа. Теперь это называется — мэрия.

— Как название ни меняй, а содержимое одно и то же.

Постояв в различных очередях, выстроившихся у кабинетов в мэрии, я смог разузнать следующее: в документах нашего дома обнаружились неточности, и теперь следует в них внести поправки и изменения. Для выявления расхождений мэрия пришлет инженера и замерщика, о чем нас известят. А пока нужно ждать.

— Что они там, с ума посходили? Так мы никогда с тобой рядом не будем! — Отец начал надевать пальто и искать шляпу. — Сам пойду и найду на них управу!

Мне стоило больших усилий его остановить.

— Папа, не нужно ходить и волноваться! Сказали же, придут инженер и замерщик. Дело наше движется потихоньку, слишком много подано заявок на эту приватизацию…

Улучив свободное время, я пришел в отцу Кириллу, который возлежал на своем диванчике с деревянной спинкой, укрытый одеялом. В келье стоял запах лекарств. Батюшка все чаще прихварывал, и келейник делал все возможное, чтобы не обременять старца посетителями.

— Батюшка, еле к вам попал… Отец Никанор говорит, чтобы я вас не тревожил плохими новостями… Я просто посижу немного, на вас посмотрю и уйду, если благословите…

— А ты все новости говори — и хорошие, и плохие… — Духовник через силу улыбнулся, видимо, чувствуя себя не совсем здоровым.

— Дорогой отче, по вашим молитвам все произошло как нельзя лучше! Наместник выделил средства на упряжь, конюшня помогла кое-чем, а грузовое седло в магазине купим. Лошадь нам обещали на Псху присмотреть как раз за такую цену, сколько вы передали в конверте. Инок Евстафий и я очень вам благодарны! — Старец, слушая, молча кивал головой. — Одно только жаль…

При этих словах отец Кирилл внимательно взглянул на меня.

— Вроде послушников много на Псху приехало, а послушания не признают. Тут же и клевета достает… Из-за этого трудно, батюшка. Одному одно надо, другому — другое: на всех не угодишь.

Старец усмехнулся:

— Послушай, отец Симон, кто не способен ладить с разными людьми, не достиг духовной зрелости. У такого человека, как водится, тяжелый характер, да… Неужели ты хочешь завязнуть в этом?

— Нет, батюшка.

— А раз так, то запомни: когда мы всем желаем спасения, тогда каждый человек будет вызывать у нас сострадание. Это тебе мой совет.

— Спасибо, отче.

— Так испокон века ведется, каждому свое, — продолжал отец Кирилл. — Ты о своем спасении думай, тогда и остальные подтянутся! Как-то весной сидели лягушки в луже во время полнолуния и квакали: «Прыгали мы на луну, да не допрыгнули! Глупость все это! Зря только силы и время потратили. Где теперь те, которые подались луну искать? Их и след простыл… А здесь хоть и мелко, да спокойно!» Но вот наступило жаркое лето, и высохла лужа, а те лягушки, которые за луной погнались, хотя на нее и не забрались, нашли большое привольное озеро. Очень они переживали об оставшихся собратьях, которые разочаровались в поиске и погибли в пересохшей луже, но уже ничем не могли им помочь. Так-то, отец Симон… А насчет всякой напраслины никогда не беспокойся: на кого клевету не лили, тот еще Богу не молился! — Старец лежал, полуприкрыв глаза. — Ведь все дело в любви: любить людей — значит не осуждать их. Они живут как могут, а ты живи как должно жить, — ради любви! А как у тебя дела с молитвой?

Он повернул ко мне лицо, еще больше похудевшее, со впалыми щеками. Седые волосы на его голове еще поредели. Вид у батюшки стал как у милого доброго ребенка, только очень мудрого и седого. Я кратко сказал старцу о том, как непрестанная молитва учила меня и наставляла, и спросил его мнение об этом опыте.

— Это есть вторая вера, отец Симон. Первая вера — от слушания наставлений, вторая вера — от непосредственного опыта. Набирайся ума-разума. Теперь эта молитва — твой постоянный учитель. Через нее подает Господь силу разумения. Если все, что сотворил Бог, хорошо, весьма хорошо, тогда все видимое есть благо. И только ум, ослепленный эгоизмом, воспринимает в этом благе угрозу для себя и страх. Из чего следует, что нужно бороться не с людьми и обстоятельствами, а с проявлениями эгоизма собственного ума. Каждый человек живет в мире сем, глубоко погруженный в свой эгоизм, накопленный с самого рождения. Если мы не боремся с эгоистическими наклонностями, они становятся греховными мыслями и поступками, таким образом убивая нас. Поэтому, отец Симон, чтобы «возлюбить Бога до ненависти к самим себе», нет смысла искать виновников вне себя, потому что истинные виновники всего дурного и греховного и есть мы сами, как несколько лет тому назад я тебе говорил, но ты тогда еще не был готов принять этот совет. Когда ум очистится от эгоизма, он видит мир таким, каким он был сотворен Богом, — чистым и совершенным, как одно всеобщее благо. К этому образу умного благодатного видения и ведет твое сердце непрестанная Иисусова молитва.

— Батюшка, дорогой, простите меня за то, что я очень медленно усваиваю все то, что вы мне говорите! Иной раз даже с трудом вас понимаю, — смущенно признался я старцу.

— Медленное, но глубокое усвоение истины полезнее скоропалительного и поверхностного понимания. Последнее быстро теряется и плохо усваивается. К действительной духовной жизни душа возводится Богом постепенно, сама того не замечая, потому что «не приходит Царство Небесное с ожиданием». Внутреннее хранение — единственно стоящее делание в жизни. Ум страшится такого делания. Поэтому для благодатного стояния в различных скорбях, которые создает нам безблагодатный ум, необходимо мужество. Затем, конечно, требуется разумение. Сам Господь дает нам способность Духом Святым понимать слова духовного отца, сказанные им по благодати, иной раз — для опыта, а иной раз — для утешения.

— Отче святый, сомнения часто обуревают меня в уединении, правильно ли я поступаю. Одни помыслы говорят, что правильно, а другие сбивают с толку, утверждая, что мои поступки греховны.

— Есть сомнения по уже совершившемуся обстоятельству, а есть иные сомнения по предстоящему действию. — Проникновенный голос отца Кирилла окреп и налился силой. — Когда факт совершился, мы не должны роптать и противиться, чтобы не запутаться в сомнениях. Если ошиблись, то каемся и просим у Господа прощения и вразумления. Когда же нам предстоит что-то сделать и мы сомневаемся, а духовник не находится рядом с нами, для этого есть молитва Иисусова, как свидетельство свыше. Вот ею и предваряй каждое свое дело и поступок. Верь только молитве, а не помыслам, которые лживы и лукавы. Из-за греховности ум видит все шиворот-навыворот, а когда он чист, то видит все как оно есть — как мир, существующий в Боге.

— Забывчив я, отче, враг выкрадывает у меня через рассеянность памятование о том, что всякое дело следует предварять сугубой молитвой! Неоднократно корю себя за невнимательность и хорошо знаю, что всякое дело следует предварять сугубой молитвой, а внимание все еще у меня хромает.

— Конечно, конечно… Греховный ум согласен делать все что угодно, только бы не внимать сердечной молитве. Господь истребляет грех, а не души. Все беды существуют для нашего вразумления и возвращения к покаянию. Ими Бог пресекает всеобщую греховность. Если мы болеем, то больше для пользы душевной, а если здоровы, то здоровы для служения Богу и людям.

— А умираем для чего, батюшка?

— А умираем для нашего смирения, чтобы встретиться со смиренным Богом! Потому что для нас жизнь — Христос, и смерть-приобретение (Флп. 1:21). Как же нам извлечь из всего непосредственную пользу? Конечно, постоянной покаянной молитвой до последнего вздоха. Но мы знаем, что она и там не заканчивается… Почему? Потому что молитва становится сладостным делом для того, кому она открылась. Разве не так? Кавказские отцы-пустынники только ею жили и с ней ушли ко Господу… — Отец Кирилл говорил эти слова закрыв глаза, словно беседовал со своей душой. Тем не менее каждое его слово, словно гвоздь в стену, вонзалось в мое сердце.

— Даже умереть в подвиге молитвы лучше, чем бессмысленно жить, изменяя Христу в греховных помыслах, тем самым предавая Его любовь. Почему мы так поступаем? По забывчивости, потому что забываем, что предстоим пред Христом каждое мгновение. Забывчивость — большой грех для монаха, когда он забывает Бога! Борись за внимание, отец Симон, борись изо всех сил… Что для этого нужно? Конечно терпение! Как отцы нам советуют? Упал, поднимайся. Снова упал? Снова поднимайся! Так стяжается смирение. Точно так же поступай с умом. Отвлекся? Возвращай его назад. Снова ум отвлекся? Снова возвращай его в себя. И так до конца, до самого спасения…Как сказано: Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его (Мф. 11:12).

— Понимаю, отче. Помолитесь, чтобы мне Господь дал смирение, хоть каплю… — Я глубоко вздохнул, вспомнив свои горделивые и тщеславные замашки.

— Господь наш Иисус Христос, будучи Богом, смирился до смерти крестной. Мы же из крайнего смирения нашей смертной плоти восходим к обожению, благодаря Его любви. Без благодати мы становимся смертны, с благодатью — бессмертны. Она трудно приобретается, но легко теряется. Учись хранить эту Божественную милость и беречь. Благодать есть залог нашего бессмертия во Христе…

— Батюшка, прошу прощения, но в этой земной жизни трудно верится в бессмертие…

Отец Кирилл приподнялся на локте и открыто и ясно посмотрел мне в глаза:

— Это потому, что ты еще не пришел в духовную меру. Чтобы постичь это, требуется великое разумение… Живя в теле смерти, мы видим, что страсти временами тянут нас отпасть от Божией благодати, в которой единственно мы можем действительно ощущать себя бессмертными, победившими смерть и воскресшими прежде своей смерти. Земная жизнь, отче Симоне, неизбежно поворачивается к нам одним своим лицом, и это лицо скорби. В мире скорбны будете, — так говорил Спаситель (Ис. 16:33). Не омраченная скорбями духовная радость возможна лишь на «краю желаний», то есть в вечности. А до той поры, непостижимой и истинной, с нами пребывает одно покаяние. К любой радости всегда примешивается скорбь о ее утрате. В чем состоит наш монашеский подвиг? В отречении от мира и обретении Божественной благодати. Она и есть реки воды живой, которые потекут из нашего чрева, победившего плоть. Всякое духовное знание, которое мы собираем, усваивается лишь в уединении. Совершенная мера монашества — безмолвие. Непреходящий плод — чистота сердца. Полнота монашеского совершенства — бесстрастие. Бесстрастие — это и есть сокровенный вход в бессмертие, оно само есть бессмертие, ибо Божественная любовь бесстрастна, можно сказать, без-страстная страсть… Чтобы быть человеком в истинном смысле этого слова, спасение должно стать высшей целью…

Старец умолк. На колокольне гулко пробили часы.

— Батюшка, благодарю вас, отдыхайте. Простите меня и благословите! Опять забывчивость подвела…

Я осторожно вышел из его кельи, сознавая, что старец отдавал в этих беседах последние силы. Рядом отворилась дверь: келейник молча укоризненным взглядом проводил меня.

У проходной монастыря встретился отец Филадельф, ходивший взад и вперед вдоль скамей монастырского садика.

— А я вас давно дожидаюсь. Мне батюшка благословил в ваш скит перебираться! — Он говорил это с легкой улыбкой, сдерживая свою радость. — И не только меня, еще одного монаха, Иосифа, благословил. Я вас с ним познакомлю.

Со скамьи поднялся незнакомый монах и подошел к нам.

— Я, отец Симон, давно о пустыне думаю. Мне другого пути не нужно. Только я бы хотел сначала попробовать свои силы не в скиту, а где-нибудь в сторонке, — рассудительным баском заговорил этот коренастый крепкий сибиряк, внимательно присматриваясь ко мне.

— Кто ж этого не любит, отец Иосиф? Но сразу в уединение непросто попасть. Можешь для начала в скиту пожить, определиться на будущее и место подыскать…

— Договорились. Тогда благословите нам собираться в путь!

Условившись с монахами о дате отъезда, я поспешил на встречу с иеромонахом Игнатием и Валерой, а также москвичом Михаилом, пожелавшим присоединиться к поездке. То ли по молитвам старца, то ли так уж получилось, — с нами собрались ехать на Псху еще пять человек. Моего давнего друга Андрея уже не было в Лавре, и это окрасило печалью мои сборы.

Когда отец увидел всю нашу команду в полном составе, он заулыбался.

— Вот это я понимаю! Молодцы, что так дружно собрались на Кавказ! Может и мне с вами махнуть? — Он как будто помолодел, глядя на нас.

— Папа, а замерщики?

Отец шутливо ударил себя по лбу ладонью.

— А… ну, конечно, все забыл, эх я, Семен Семеныч…

* * *

Теплый воздух дробит очертанья.

С непокрытой иду головой.

Отрешаюсь от воспоминанья

Недоверия встречи с Тобой!

Оставляю дурные привычки,

Отвергаю свой мысленный хлам.

Воссоздай меня, Господи, лично,

Как разрушенный варваром храм!

Воссоздай на ромашковом поле,

Там, где теплого воздуха дрожь,

Отрешаюсь от собственной воли,

Чтобы путь мой на Твой был похож!

Принимаю Твои укоризны

И, не в силах себя побороть,

Отрешаюсь от собственной жизни,

Чтоб к Твоей приобщиться. Господь!

Пока не придет укрепляющая и спасающая благодать Твоя, Боже, все дела мои — словно песок морской, из которого дети строят, играя, свои крепости. Тленны они и ничего не стоят в вечности. Не желаю я мзды за суетные дела мои, Господи, чтобы не удовлетворилась этим ленивая душа моя. Но углуби во мне покаяние, сделай огненными мои молитвы к Тебе. Ты — Тот, на Которого она уповает и Которого ожидает. Ни день ни ночь не принесут мне Тебя, поэтому отрекаюсь я не только от ночи и дня, но и от всякого времени, ибо Ты — единственный властитель Его, и отказываюсь от всех иных путей, ибо все они без Тебя — беспутья и тупики. Отрешаюсь от ничтожной жизни моей, которая вся есть смерть, ибо только Ты — жизнь моя и любовь.

«АФОН»

Нет иных виновников всего зла, что творится в мире, кроме меня, Боже! Ибо если бы я с юности моей уразумел смертельную опасность всякого греха, то не давал бы воли испорченному моему уму и не потворствовал бы бесчисленным своим помыслам. Тогда хотя бы малая часть этого мира очистилась от греха, и сам мир стал бы немного чище. А ныне не покладая рук исправляю я совершенные мною злые дела, подобные множеству трав по лицу земли, и с горечью вижу, как многоветвисты они и сколько корней поросло из них, и это убивает меня отчаянием. Теперь не верю я мыслям моим и не верю даже душе моей, а всю надежду возложил на Тебя, Господи, Трисиянное мое Божество, и жду, окаянный, свидетельства Твоего (Лк. 2:29): Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему с миром. Да не осмелюсь я ни по дерзости, ни по упрямству, а лишь по благодати Твоей, надеюсь, войти в несказанный свет Твой и да не опалюсь им, окаянный я грешник.

Пока мои друзья занимались сборами, позвонил из Москвы отец Пимен, радостный и взволнованный.

— Ты в Москву собираешься?

— Собираюсь, не один, с иноком. Нам старец благословил лошадь купить и денег на покупку дал, еще наместник помог. Нужно теперь седла купить и всякие конские принадлежности.

— Вот как, обзаводитесь хозяйством? Серьезная вещь. Я вечером на «Волге» к вам заеду. Потом в Москву отвезу, — великодушно предложил архимандрит.

— Спаси тебя Христос, отче! Будем ждать…

За чаем все вместе мы еще раз обсудили наше решение — перевезти отца в Адлер.

Мой друг, откинув назад голову, изучающее всматривался в нас.

— Значит, вы серьезно решили переехать? А не жалко от Лавры уезжать и от старца? А, Федор Алексеевич?

— Жалко, конечно, а что делать? Хочется к сыну быть поближе, — решительно ответил отец.

— Что ж, в этом деле есть что-то интересное… Вы пока дом приватизируйте. У меня, Симон, дел полно, сам понимаешь… Придется тебе этим заняться. Когда документы в мэрии будут готовы, тогда и я подключусь. — Архимандрит посмотрел на отца и пошутил: — Что, Федор Алексеевич, на Черном море, может, будете жить? Все к этому идет…

— Как Бог даст, отец Пимен, как Бог даст, — рассудительно ответил тот. — Получится переехать — хорошо, не получится — останемся здесь жить.

Вечером мы с архимандритом сидели в келье у духовника. Ему стало получше, и он полулежал на диванчике, опершись спиной на высокие подушки.

— Когда оформите дом, продавайте его и переезжайте в Адлер, как наметили. Бог вас благословит! А ты, отец архимандрит, помогай отцу Симону. Один он не потянет. — Старец с любовью смотрел на нас, радуясь нашей редкой совместной встрече.

— Есть у меня одна задумка, батюшка, — промолвил мой товарищ, слегка выгнув бровь и выжидательно смотря на отца Кирилла.

— Говори, говори, какая задумка!

— Помолитесь, отче, чтобы получилось открыть скит под Адлером! Хочу в горах подыскать место для полного уединения. Есть у меня большие любители уединенной жизни, особенно отец Херувим. Снова хочет на Кавказ переехать…

— Отец Херувим? На Кавказ? — Духовник задумался, сосредоточенно и глубоко. Затем сказал: — Передай ему, пусть ко мне приедет, побеседуем. А твоя задумка хорошая. Такое скрытое место в горах не помешает, да… А когда вы домом займетесь?

Мы переглянулись с отцом Пименом.

— А мы занимаемся, батюшка. Пока на стадии приватизации застряли. Если ее удастся оформить, то весной попробуем продать наше жилище. Сейчас нужно коня купить, братию в зиму продуктами обеспечить, также отцам Филадельфу и Иосифу устроиться на новом месте, — объяснил я положение дел.

— Бог вам в помощь, отцы!

Мы попрощались со старцем и уехали в Москву, забрав инока, искать конный магазин. В магазине конного завода пахло кожей и железом. Обилие всякой упряжи привело Евстафия в умиление.

— Боже мой, чего здесь только нет! И седла, и уздечки, и вожжи, и хомуты… Нужно выбрать самое подходящее! Дайте мне время, отец Симон…

После долгого осмотра удалось купить подковы, гвозди к ним, уздечки и вожжи. Больше всего капитану понравился хомут, который он сразу надел себе на шею. Однако седел для грузовых лошадей, как мы не расспрашивали продавцов, где их достать, по всей Москве не оказалось.

— Не унывай, отец Евстафий, еще раз навестим отца наместника. Он что-нибудь придумает! — посоветовал я приунывшему другу.

Услышав о нашем затруднении, отец Феофан вновь взял трубку:

— Это конюшня? Найдите седло для рабочей лошади! Есть? Выдайте два нашим монахам! — Он положил трубку. — Поезжайте на подсобное хозяйство, там возьмете два седла: одно грузовое, другое — для верховой езды!

— Отец наместник, не знаем, как вас благодарить, слов нет! — попытался я выразить свою благодарность, слегка подтолкнув локтем растерявшегося инока. — Благодари, Евстафий!

— Благословите, отец наместник! Очень вам благодарны, — оробел инок от неожиданности.

— Бог вас благословит! Ну, кто там у нас из водителей свободен? — обратился настоятель к келейнику. — Пусть отвезут их в скит…

Нагрузившись тяжелыми седлами, каждому по одному, мы, пыхтя, втащили их в машину. — Ну и дела… — крутил головой капитан. — Вот это наместник! Орел!

— Да, человек очень благородный… — согласился я. — Повезло нам с настоятелем, что и говорить… Недаром его отец Кирилл уважает!

Разложив дома свое имущество, мы принялись его упаковывать. Отец ходил рядом, недоумевал:

— Как же вы все это потащите, ребята?

— Нас много, папа, довезем как-нибудь… Ты, главное, не разболейся до моего приезда! — ответил я, возясь с длинными вожжами. Инок ревниво следил за тем, как я укладывал их в мешок.

— Аккуратнее, аккуратнее, отец Симон, а то спутаются, потом не распутаешь…

— А я буду ждать, сын, буду ждать, — приговаривал отец, взволнованно ходя вокруг нас.

— Вы что, снова сюда собираетесь, отец Симон? — Евстафий приподнял голову от седел, которые он обертывал старыми простынями, оберегая их от царапин.

— Батюшка благословил перебираться с Федором Алексеевичем в Адлер, поближе к Абхазии…

— Ага, вот как… Рад за вас! — Он отволок тяжелый мешок к другим мешкам, которых собралась уже целая куча.

В этот раз прощание с отцом не было уже таким грустным, как раньше.

— Буду ждать, сын, буду ждать… Вот, истинный Христос, верю, что у нас все получится, как отец Кирилл сказал! — говорил он, крепко потрясая мою руку. — Соловьевская улица еще увидит наш отъезд.

Нас радушно принял Ново-Афонский монастырь, где мы отслужили литургию. Игумен благосклонно разрешил нам съездить на монастырской машине в Команы, посетить место упокоения святого мученика Василиска и окунуться в небесно-голубые воды святого источника. При отъезде из Лавры нам выдали со склада гуманитарную помощь — шинели моряков образца 1918 года и такую же обувь. Ботинки монах Иосиф сразу же надел и теперь сильно хромал, вызывая у всех сострадание. Вернувшись в монастырь, он тут же выкинул эту древнюю обувь, а братия подобрала ему походные ботинки по размеру.

Матушка Ольга всплеснула руками, увидев нас всех сразу:

— Вот какие бравые хлопцы! А какие монахи-то хорошие — загляденье! На Псху всех везешь, отец Симон? — хлопоча у стола, сыпала она вопросами.

Иеродьякон Григорий сдержанно спросил:

— Лошадь покупаете, значит? Ну-ну… — Отведя меня в сторону, шепнул: — Ты не слишком-то с этим… — Он кивнул в сторону, намекая на что-то. Видя, что я его не понимаю, отец Григорий продолжил: — С Георгием, как ты его теперь именуешь — Евстафий? Вот-вот, с Евстафием будь осторожен. Сильно обидчивый, смотри, Симон, я тебя предупредил…

— Отцы, дорогие, а к нам Валера-милиционер заезжал на «Урале». Он сейчас в Гудаутах. Ловите его, пока не уехал…

Этим сообщением матушка нас сильно порадовала. Вдвоем с капитаном мы разыскали милиционера.

— Завтра еду, отец Симон! Если чего, места в кузове много, все рассядетесь! Везу муку на Псху. Дорогу, говорят, размыло, но с Божией помощью прорвемся, так? — весело говорил он, разглядывая нас с улыбкой, сверкая белыми зубами. — Ах ты! Чуть не забыл! — вспомнил Валера. — Вам железные ящики не нужны, от крыс продукты хранить? На военной базе полно, могу помочь…

Я согласился. Майор-абхаз подвел нас к складу, где возвышалась гора пустых металлических контейнеров, размером с большой чемодан.

— Все «б.у.», берите любой, не жалко! — распорядился майор и ушел.

Я долго выбирал среди множества ящиков, осматривая их и желая выбрать контейнер покрепче. Когда я нес его к машине, то удивился тяжести своей ноши.

— Валера, почему этот ящик такой тяжелый?

— Он железный, батюшка, потому и тяжелый. Не бойтесь, крысы зато не откроют…

В пути началась страшная болтанка. Постоянно раздражал лязг какой-то железки под кузовом. Ею оказалось подвешенное на крюк цинковое ведро. Дорогу действительно размыло так, что тяжело груженную машину качало с боку на бок, словно большую лодку. На перевальном подъеме мы остановились и попрыгали из кузова прямо в грязь. Недавно прошедшие ливни вызвали сильный оползень, и от дороги осталась лишь узенькая полоска, гораздо уже расстояния между колесами.

— Вот незадача! — пробормотал Валера. — Недавно ехал, дорога еще была. Но ничего, у меня две лопаты есть!

Мы по очереди кидали грязь, смешанную с камнями, в глубокий обрыв слева, освобождая место для проезда нашей огромной машины. Некстати начал моросить мелкий дождь. Водитель рычагом, сделанным из большой буковой ветки, сталкивал валуны в пропасть, одним глазом поглядывая на все более хмурящееся небо.

— Хватит, отцы, надо ехать! Только вы в сторонке стойте, пока я не проеду… Может, мне выпрыгивать придется!

Холодок прошел у меня по спине: как будет выпрыгивать Валера, если у него пропасть слева под боком, куда должен падать «Урал»? Тяжело завывая мотором, машина медленно двинулась по узкой колее. Пройдя метров пять, она начала заваливаться набок в сторону обрыва. Милиционер остановил грузовик и вылез на подножку, хмуро рассматривая крутой склон. Машина, словно раздумывая, покачивалась над пропастью.

— Евстафий, Михаил, тяните крюк лебедки вон к тому большому буку у дороги! — скомандовал он с решимостью. Те с готовностью потащили крюк. — Обвяжите трос вокруг дерева. Так! А теперь молитесь…

«Урал» тихо, миллиметр за миллиметром, пополз по раскопанной нашими лопатами раскисшей дорожке, кренясь еще больше набок. Из кузова в обрыв полетели какие-то мешки и рюкзаки, кувыркаясь по склону. От волнения я присел на корточки, боясь глядеть на Валеру и молясь за него всем сердцем…

Но крюк помог. Включив лебедку, смельчак удержал грузовик от падения, вырвав с корнем высокий бук, за который был укреплен трос, и выбрался на ровный широкий участок… Братья полезли в обрыв собирать попадавшие туда мешки и рюкзаки, застрявшие в кустах. Я запрыгнул на подножку «Урала».

— Валера, ты — молодец! — Все, что смог, я вложил в это слово.

— На войне как на войне, батюшка! Нам не привыкать… — Он взъерошил рукой свои густые волосы и усмехнулся. — Садитесь, чего там на подножке висеть…

Машина, разбудив собак, не торопясь въехала в спящее село, выхватывая светом фар то заборы, то маленькие домики в черной темени садов. Мы заночевали у хозяина на сеновале. Лежа на спине, я слушал, молясь, некоторое время голоса ночи: дремотную беседу моих товарищей, возбужденных и не остывших от дороги, затихающее стрекотание осенних сверчков и тонкий с подвыванием лай какого-то молодого щенка, выводящего одну и ту же жалобную ноту, должно быть, страдающего от привязи, на которую его впервые посадили…

Проснулся я от яркого солнца, ударившего в глаза через треугольный проем в чердаке. Некоторые из братий уже умывались во дворе, фыркая от утренней свежести, как молодые жеребята.

Мне захотелось проверить свой железный ящик, чтобы узнать, отчего он такой тяжелый. Открыв его, я обомлел: в нем лежали мины и гранаты. Друзья столпились рядом, удивленно разглядывая содержимое.

— Что смотрите? — К нам подошел милиционер.

— Валера, погляди, что я взял на складе… — Он заглянул внутрь и расхохотался. — Отец Симон, это я обратно не повезу! Должно быть, кто-то из солдат себе для дома припас и припрятал, а вы взяли… Не унывайте, мины и гранаты нам пригодятся. Мы ими дорогу будем расчищать, если завалит…

На утренний чай всех нас пригласил Василий Николаевич.

— Ну, отцы, дай Бог нам покупочку сегодня совершить! В десятом часу пригонят коня с перевала, с самого Северного Кавказа. Справный конь, я вам скажу. Все честно, законно. Здоровый жеребец, трехлетка, без всякого обмана! Не то что со мной в Сухуми сотворили… Как говорится, глупее дурака только старый дурак!

— А что случилось в Сухуми, Василий? — спросил Михаил, давно уже знакомый с пчеловодом.

— Как-то поехал я с супругой корову продавать на рынок. Продали нормально, три тысячи чистыми по тем деньгам взяли, все чин чинарем. Деньги я аккуратно пересчитал, сунул за пазуху. Идем, значит, с рынка по улице. Какой-то абхаз подходит ко мне и толкует: «Видел я, как ты корову продал. Хорошая корова. Сам хотел купить. Пока к ней присматривался, ходил вокруг да около, а ты уже продал. Слушай, — говорит, — сам жалею, что не купил…» Пока он мне так растабаривает, смотрим, какой-то богач в белом костюме и шляпе, с папкой под мышкой, нам дорогу перебегает. Бежит, значит, куда-то, а папку-то и выронил. Наш абхаз хвать ее и раскрыл! А там новенькие сотки, одна к другой. Считает, ровно три тысячи рублей. «Вот, брат, как нам с тобой повезло! — говорит. — Давай пополам возьмем: полторы — мне, полторы — тебе!» «Нет, постой, — говорю, — мне чужих денег не надо!» А тот глаза выпучил, не понимает. «Как не надо? Даром же, бери, ну!» Я — ни в какую. А он поглядел на меня с кривой усмешечкой и злобно так: «Эх ты, лопух! Скажи спасибо, что тебе повезло! Если бы ты эти деньги взял, мы твои три тысячи из тебя здесь на улице вытрясли бы!» Мафия, одним словом…

К чаю подошел лесничий и присоединился к нашему разговору. Пока мы сидели за столом, черкесы-пастухи привели коня. В десять часов совершилась покупка. Серый в яблоках жеребец-трехлетка был красив. Издали он казался серебристым. Евстафий смотрел на него влюбленными глазами. Старик-черкес цокал языком, приговаривая: «Эх, конь! Серебро!»

— Сильная лошадка, ничего себе! — высказал свое мнение пчеловод. Лесничий тоже несколько раз обошел коня вокруг и одобрительно звонко хлопнул ладонью по крупу. Тот присел на задние ноги, пугливо поводя ушами.

— Диковат еще…

— Батюшка, как его назовем? Благословите! — взволнованно спросил инок.

— Давай назовем его Афон! — Не знаю почему, вспомнилось мне это слово.

— Отлично! Ах ты, наш Афонюшка! — Капитан звучно чмокнул коня в морду, от чего тот дернулся в сторону, однако Евстафий крепко держал его за уздечку. Но под седло он не давался никому.

— Учить его надо, вот что! — вмешался егерь. — Сумеешь, отец Евстафий?

— Василий Ананьевич, если расскажете как его учить, я сумею!

Длинным караваном, который замыкал инок, тянущий упирающегося Афона за уздечку, мы шли по известняковой тропе, в белых камнях и зарослях вечнозеленого самшита, вдоль лазоревой Бзыби наверх в скит. Рядом со мной вприпрыжку бежал Ванечка, радуясь свободе и множеству интересных гостей. На двух лошадях впереди лесничий и пчеловод везли седла, хомут, подковы, гвозди и упряжь. Валерий, рабочий из Лавры, с которым мы сдружились еще во время строительства церкви на Грибзе, как обычно, путался в своих длинных ногах:

— Чего это я сегодня так спотыкаюсь?

Распахнувшиеся просторы долины не отпускали взгляд: горные перевалы синели над рекой, такие родные и знакомые, словно заждались нас. Вслед за нашим караваном летела какая-то одинокая сойка, смешно вскрикивая и торопливо перелетая с ветки на ветку.

Не воображением, не мечтанием возбужденного ума вниду за сокровенные завесы священного бытия Твоего, Господи, но сердцем своим, осиянным несозданным Твоим светом, Возлюбленный Иисусе, туда, где дух мой по дару Твоему станет единым и цельным, постигая Твою неизреченную любовь и всецело становясь ею. Перестал я слушать рассказы слепых о том, как должно выглядеть солнце любви Твоей, ибо становились их слова свинцом в душе моей. А те из них, кто пытались показать мне пути Твои, показали мне лишь бездны и пучины. Воскреси меня из небытия, Воскресший Иисусе, иссеки во мне все, что чуждо Святому Духу Твоему, мечом премудрой мудрости Твоей, а пожаром неугасимой любви обрати в пепел мои дурные страсти и мечтания, чтобы узрел я Тебя незамутненным чистым оком преображенного благодатью духа и навеки соединился с Тобой, Богом живым, Победителем смерти.

БЗЫБСКИЕ ПЕЩЕРЫ

Когда я пребываю в любви к Тебе, Боже, тогда весь целиком пребываю в Тебе Самом, Любви беспредельной. Когда в сердце моем вспыхивает Христова любовь ко всем, пришедшим в этот мир и изшедшим из него, то бытие всех людей становится поистине моим бытием. Сладчайший голос Твой, Иисусе, да услышу я: Прощаются тебе грехи твои! (Мф. 9:2), ибо не желаю возвращаться к тем, кто прощает сам себе грехи свои. Жажду услышать святые слова эти из благодатных уст Твоих, ибо без озарения Твоего сокровенных глубин души моей я даже не смогу во всей полноте увидеть грехи мои, а увидев, без Твоей помощи не вынесу такого ужасающего зрелища, ибо видеть свой грех, по благодати Твоей, есть начало созерцания.

Росистый луг и сверкающие капли на крыше церкви красноречиво свидетельствовали о том, что осень становится полноправной хозяйкой в притихших лесах. Сладко веяло дымком из кухни, где кашеварил капитан. Ржанье коня за домом означало одно — наш конь прижился и просит куска хлеба с солью. И правда — когда я вышел из притвора церкви, Афон пасся в садовых клеверах, насторожив уши в сторону кухни. Приятно было подойти к красивому животному и погладить его теплую вздрагивающую морду с крупными темными глазами.

— Отец Симон, осторожней с конем! Он еще дикий! — крикнул капитан, выглянув в окно.

Евстафий ревниво относился ко всем попыткам гостей и братии подружиться с конем, утверждая, что хозяин должен быть у лошади один. Только мне и Ванечке разрешалось угощать коня сахаром. В несколько дней наше увеличившееся братство подтянуло все дела по скиту и заготовке дров на зиму. Рюкзаки с вечера стояли наготове. Ваня проверял свои рыболовные снасти, засыпая меня вопросами:

— Отец Симон, а на Грибзе много рыбы? А когда мы придем туда, то сразу пойдем на рыбалку? А там удилище хорошее найдется?

Его звонкий голосок разносился по скиту и очень пригодился на литургии — Ваня обладал отличным слухом и слаженно пел с лаврскими отцами. В завершение он поразил всех торжественным перезвоном на наших церковных «железках», висящих на поперечной стропильной балке. Харалампий, причастившись, ушел в свою келью, сославшись на занятость. Иеромонах Филадельф и инок Евстафий ходили неразлучно вместе, обсуждая пчеловодство, коневодство и поварское искусство. Казалось, между ними возникло полное взаимопонимание и началась дружба навеки, что не предвещало, как водится, ничего хорошего.

За день до нашего ухода приехал лесничий, и наши коноводы, взяв коня, до вечера гоняли его по саду, приучая к седлу. Вечером они оживленно обсуждали свою работу:

— Я говорю вам, отец Евстафий, толк из коня будет! — говорил степенно Шишин, прихлебывая чай и щедро заедая его булкой с медом.

Инок суетился у стола, стараясь услужить гостю:

— Вы постарайтесь, Василий Ананьевич, я вас отблагодарю.

— Нам благодарности не надо, всегда рады монахам помочь! Еще денек здесь побуду, помогу…

— Хотите, я для вас икону напишу святителя Василия Великого? — не отставал капитан.

— Что ж, это можно, напиши… А я до зимы разок в неделю заезжать к вам буду, проверять, как идет учеба… — благодушным говорком отвечал егерь, сознавая свою полную ответственность за обучение коня.

Поднявшись на Грибзу, все братство единогласно устремилось на рыбалку. После шумной, не по рыбачьей традиции, рыбной ловли отличился Ванечка — восемнадцать форелей было записано на его счет. У остальных леска путалась в кустах, крючки цеплялись за донные камни или рыба срывалась, с плеском падая в воду. Ваня старался больше всех, но тем не менее общий улов снова составил чуть больше двух десятков положенных нам форелей. Когда мы разбрелись по берегу, то неожиданно набрели на самодельную коптильню в виде шалаша. Возле костра хлопотал сын Василия Николаевича, подбрасывая в него хвойные ветки. На жердях над костром висело множество крупных рыб. Отец Филадельф и Ванечка остолбенели:

— Это надо же, столько рыбы здесь поймать!

— Вася, ты уже сколько дней здесь находишься? — спросил я, озадаченный таким уловом, хотя сам давно уже перестал ходить на рыбалку.

— Сегодня третий день, завтра домой. — ответил тот, отмахиваясь рукой от повалившего густого дыма.

— А в день сколько ловишь?

— Штук сто — сто двадцать, минимум, — ответил Василий, с усмешкой смотря на наш улов. — Возьмите у меня десяточек.

Он протянул мне связку копченой форели.

— Как же ты умудряешься ловить столько форелей? — Иеромонах не находил слов от удивления. — Какой-нибудь секрет есть?

— Места надо знать… — Рыбак рассмеялся.

Отец Филадельф не нашелся что ответить. Эта тема послужила причиной долгого обсуждения способов и секретов рыбной ловли у местных рыбаков.

После общей ухи и чая мы уединились с иеромонахом на скамье под высокой пихтой с чудесным видом на заснеженный Чедым. Свежий снежок припорошил скалы, и они сияли над темно-лиловым пихтарником багряными закатными всполохами.

— Я, отче, никак пока не выберу, что мне больше по душе: скит или Грибза. Но, кажется, пока мне лучше пожить в скиту. Как вы думаете? Хочу научиться работать с пчелами, — говорил иеромонах, любуясь остроконечной вершиной, возносящейся над нашими головами.

— Давай начнем со скита, отец Филадельф. Обживись пока на Решевей, а за это время потихоньку подыщем местечко на Грибзе, где-нибудь на этой поляне. У вас, похоже, с Евстафием сложились хорошие отношения? — осторожно спросил я.

— Он очень толковый человек, и у него многому можно поучиться. Только он несколько странный… — Иеромонах задумался. — В общем, поживем — увидим… Можно, я у вас останусь, когда братья уйдут на Решевей?

— Конечно оставайся. Нам нужно тропу прорубить в альпику, треть уже готова. Тут верховья реки рядом, но повсюду сплошь густые заросли. Этой тропой можно будет спускаться сверху, если придется через хутор Санчар ходить, кто знает…

Братья стали готовиться к спуску на Решевей. Мальчик ни за что не хотел уходить, прося оставить его жить на Грибзе вместе со мной.

— Батюшка, мне нравится быть отшельником! Вы увидите, я смогу, — говорил он, чуть не плача.

— Ваня, мы уходим с отцом Филадельфом высоко в горы. Там тебе быть опасно. Отшельником станешь, когда школу окончишь. А сюда придешь со мной в следующий раз, хорошо? — уговаривал я приунывшего друга.

— Да-а-а, следующего раза, может, не будет… Это вы так говорите, — протянул он уныло.

— Откуда ты знаешь? Бог даст, мы же не расстаемся навсегда…

Этот довод победил уныние мальчика.

— Ну ладно, отец Симон, я вам верю!

Неделю мы с иеромонахом рубили толстые ветки замшелых кустарников, пробивая скрытую тропу в верховья Грибзы. За эти дни Филадельф мне нравился все больше и больше своей внутренней чистотой и сокровенной красотой целомудренной души. При работе с топором он проявил упорство и настойчивость, удивившие даже меня. Кавказ ему сразу стал родным, словно он всю жизнь провел в горах.

— Отче, а топор ты ловко в руках держишь, видно, не впервые? — спросил я, удивленный тем, что мне не удается догнать его в работе.

— Я же вырос в деревне. С отцом много поработал, сами дом срубили. Мне бы на Грибзе келью построить: очень здесь нравится. Эх, времени до зимы немного осталось… Может, сейчас начнем валить стволы, не будем откладывать это дело до весны, правильно, отец Симон?

Я согласился, поскольку моя предстоящая поездка в Россию внушала мне серьезные опасения, что до конца осени не успею вернуться на Псху. В азарте работы мы успели заготовить достаточно бревен на половину венцов для кельи отца Филадельфа, пока затяжные дожди не согнали нас вниз на Решевей.

В скиту инок продемонстрировал нам первые успехи в обучении коня:

— Наш Афоня смекалистый, уже под седлом ходит…

— А можно проехать? — не утерпел я.

— Можно, только недалеко. Вдруг понесет… — осторожничал капитан.

— Евстафий, я же ездил раньше и лошадей немного знаю. У самих белая кобыла была в Таджикистане, — привел я свои доводы.

— Так то кобыла, а это — конь! — Он ласково потрепал коня по морде. — У меня на них чутье есть. Если в глазу у коня синий огонь, значит, он дурной, бешеный… А этот, у, дурачок! — Евстафий потянул жеребца за узду, когда тот мотнул головой, ловя губами его руку. — Этот у нас нормальный…

Я сел в седло и выехал за калитку. Словно в далекой юности, мы помчались по лесной тропинке, раскидывая в стороны опавшие рыжие листья. Афон легко слушался команд и своими повадками показывал, что он понимает человека. Проскакав километра полтора, я повернул обратно. У калитки, за которой маячило лицо Харалампия, меня ожидал встревоженный инок:

— Отец Симон, так далеко даже я не ездил…

— Ладно, Евстафий, не бурчи… Молодец, обучил коня! А вот как он под плугом будет ходить?

— Это сложно, батюшка. Всю зиму придется учить. Надеюсь, до весны что-нибудь получится, — осторожно ответил он. — Зато грузы на нем уже можно возить!

— И то слава Богу! Отвезешь наши рюкзаки на Псху? — Евстафий вспомнил, что мне предстоит поездка в Москву, и опечалился. — Ну, это же не скоро? Месяцок-то побудете?

— Побуду, но хочу с отцами на Пшицу сходить. Еще одну церковь хочется там заложить, как батюшка благословил. Ты пойдешь с нами?

Инок задумался:

— Пойти-то хочется, но надо с конем остаться. Считайте, у нас еще один человек добавился, а я как бы к нему приставлен…

— Отец Симон, у меня груз лежит на Псху: печка железная и еще кое-какой инструмент. Поможете на келью забросить? — Харалампий весь ушел в свои келейные дела и теперь ожидал от нас помощи.

— Как, отец Евстафий? Теперь-то уж конь действительно пригодится, поможем?

— Это можно, хоть сейчас, — добродушно ответил капитан, похлопывая по крупу коня.

Обрадованный строитель кинулся обнимать Евстафия:

— Мне еще несколько бревнышек нужно из лесу подтащить. Срубить-то срубил, а забрать не могу…

Несколько дней мы занимались кельей нашего друга вместе с Афоном, когда конь прошел настоящую проверку на подтаскивании бревен волоком. Эта работа оказалась для жеребца непривычной — он пугался и путался в постромках. Здесь я впервые заметил, как нервничает капитан: лицо его побледнело, он переживал больше своего подопечного.

— Евстафий, спокойнее, ты же так еще больше коня пугаешь! — пришлось мне сделать замечание иноку. Тот стойко промолчал.

Настали чудесные тихие осенние дни. Жара ушла, и солнечное тепло приятно грело лицо. Сладковатый запах опавшей листвы наполнил окрестности. Давно подбирался я к Пшице, и теперь, похоже, все устраивалось как нельзя лучше. Наш Афон повез самые тяжелые рюкзаки: мой, с богослужебными книгами в молочной фляге, и Михаила — с продуктами: лущеной кукурузой и красной фасолью. Отец Евстафий довез наши рюкзаки до Псху и попросил отпустить его обратно, сославшись на то, что конь молодой и устал за эти дни. Большим палаточным лагерем мы заночевали на лугу в пойме Бзыби. Дальше быстрая река, заворачиваясь в воронки, с шипеньем срывалась с гранитных глыб в узкое горло темного каньона.

Еще один утомительный переход — пыльный, потный и душный, из-за отсутствия движения воздуха в каньоне, привел нас в известняковые скалы к подножию монашеских пещер. С благоговением мы поцеловали большой литой крест в углу грота и пропели литию о всех подвизавшихся и убиенных на Псху монахах. К вечеру стали устраиваться на единственно ровном месте — бугристой и шершавой, как наждак, серовато-белой скале, слегка покатой в сторону реки. Каждый начал выбирать и устраивать себе ложе поудобней: стелили мох, подкладывали пихтовые ветви. Я наблюдал за лаврским Валерием: он бросил походный коврик на камень и теперь спокойно лежал на боку, подперев голову рукой и добродушно посматривая на суету своих товарищей.

— Валера, а ты почему не устраиваешься? — Я положил коврик рядом с ним и с облегчением присел, вытянув ноги в тяжелых пыльных ботинках.

— Зачем устраиваться? Мне и так хорошо… — улыбнулся он в ответ, проявляя полную непритязательность. Его поступок показался мне очень красивым по своему простому аскетизму и неприхотливости. Для себя я решил во всем подражать такому образу поведения. Очагом и кашей занялся Михаил, расторопный и смышленый москвич.

— Батюшка, завтра у нас подъем по этому обрыву? — Все посмотрели вверх, задрав головы и разглядывая нависающие глыбы.

— Возможно, Михаил. Нам натоптанная тропа не нужна. Попытаемся подняться по звериным тропинкам, как зверь ходит. Там поищем место для церкви Иоанна Предтечи. Но у меня ко всем просьба: прошу сохранить наши поиски в тайне!

— Батюшка, поживем здесь, помолимся, а? — выжидательно спросил отец Филадельф. Все молча поддержали его и ждали моего ответа.

— А сколько у нас продуктов осталось?

— На неделю вполне хватит! — отозвался москвич, проверив содержимое своего рюкзака и прикинув на глаз количество пакетов с продуктами, лежащих у очага.

— Хорошо, неделю поживем… — согласился я, вспомнив, что у меня остался небольшой мешочек ржаных сухариков. За неделю, которую мы ползали по обрывам, разыскивая скрытые гроты и пещеры, аппетит у нашего братства сильно увеличился. Вечером монах Иосиф удивленно спросил:

— Миша, а почему порции стали такие маленькие?

— Думал, что продуктов хватит на неделю, но, видно, ошибся… Все уже съели! — сокрушенно ответил тот, перетряхивая свои пакеты.

— Так что же? Голодными будем пещеру искать? — подал голос отец Игнатий, до сей поры усиленно молившийся по четкам.

— Не совсем голодными, но около того… У меня есть небольшой мешочек черных сухариков! — Я достал его из рюкзака. У всех вытянулись лица.

— Да он же совсем небольшой… — приуныл высокорослый Валера.

— Батюшка, дайте мне сухари, будем делить, чтобы всем досталось поровну! — сказал математик, взяв у меня сухари и внимательно их пересчитывая. — Кусочков по пять на всех будет.

Мне пришлось взять слово:

— Отцы и братья, у нас завтра последний день, чтобы разыскать подходящую пещеру для церкви Иоанна Предтечи! Помолитесь, прошу вас…

— Отче, как раз завтра день Усекновения его честной главы! — сообщил отец Филадельф, посмотрев в маленький церковный календарик.

Продираясь сквозь колючие кусты вдоль гигантских карстовых обрывов и стараясь не смотреть в бездну под ногами, мы неожиданно вылезли к кристально чистому ручейку, лепетавшему в узкой расщелине. По-видимому, он тек с альпийских лугов и исчезал чуть ниже в скальных щелях. Попросив усталых спутников отдохнуть у ручейка, я в последней надежде устремился в карстовые лабиринты. Метрах в пятнадцати от ручья мое внимание привлек удивительно красивый полог из плюща, свисающий со скалы. Откинув его, я перестал дышать от удивления: за зеленым пологом, словно маленькая сухая келья, находился грот, вполне подходящий под маленький храм. Внутри стоял зеленоватый полумрак, солнечные лучи рисовали на стенах красивый узор из листьев плюща.

— Слава Тебе, Боже! — прошептал я пересохшими губами. — Наконец-то…

Всем братством мы прочитали Акафист святому Крестителю и Предтече Иоанну и стали поздравлять друг друга с неожиданной удачей. Братья поглядывали на меня, ожидая, когда мы начнем спуск на тропу.

— Михаил, ты самый опытный, помнишь как мы спускались?

Тот оглядел склон и почесал в затылке:

— Вроде помню…

— Тогда помоги отцам спуститься, а я немного помолюсь и догоню вас. Жалко уходить…

В пещере стояла полная тишина. В нее не залетали даже голоса моих друзей, спускающихся по скалам. Я встал на колени: невыразимое счастье обняло мою душу, вместе с благодарностью к святому Предтече, которого всегда любило мое сердце. Покой, великий жизнеутверждающий покой овладел всем моим существом. Исчез зеленый плющ перед глазами, исчезла пещера, и даже сам я потерял представление, где нахожусь. Тот зеленый полусвет, в котором я молился, превратился в мягкое голубоватое сияние, мерцающее во всех направлениях, открывал ли я глаза, или закрывал их. «Останусь здесь навеки, Господи! Разве можно уйти от Тебя?» — мелькнуло в душе, охваченной молитвой. Я не ощущал ни рук, ни ног, ни даже самого тела и не представлял себе, как я пойду к братьям, если оно исчезло.

Слабые крики — «С-и-и-и-м-о-н! С-и-и-и-м-о-н!» — медленно извлекли меня из забытья, и я вновь обнаружил себя стоящим в пещере на коленях перед зеленым занавесом плюща. «О Боже! — вспомнилось мне. — Ведь еще нужно спуститься со скал!» А сил идти, и даже желания двигаться, не было совершенно. Последним усилием я заставил себя подняться и тоскующим взглядом обвел в последний раз пещеру святого Предтечи. «Я вернусь сюда, непременно вернусь, если Ты, Господи, позволишь! Святой Предтеча, помоги мне!»

В затекших ногах, особенно в правой, ощущалось сильное покалывание. Пришлось даже несколько раз постучать ботинком по скале, чтобы восстановить кровообращение.

Флягу с книгами я оставил в углу, завалив ее камнями. Путаясь в направлении, я наконец выбрался на тропу вниз, но обнаружил там только Михаила и иеромонаха Филадельфа.

— А где же остальные? — недоуменно спросил я у москвича.

— Не знаю, спускались за нами… Куда они подевались? — Он принялся кричать, зовя товарищей. В скалах заметалось пугливое эхо.

Ответные слабые крики послышались неожиданно далеко впереди от того места, где мы спустились. Волнуясь за своих товарищей, мы устремились на их поиски. Исцарапанная и усталая тройка пробиралась сквозь непролазные заросли самшита. Сверху сыпались камни. Цепляясь за деревья, по круче спускался отец Игнатий, за ним монах Иосиф, последним, неуверенно балансируя руками, лез Валерий.

— Куда вы подевались, отцы? — недоуменно встретил их Михаил.

— Это вы куда подевались? — сердито ответил монах. — Как в воду канули… Ну, мы и полезли сами. Куда ни глянем, всюду пропасть… Так и ломились вдоль обрыва по зарослям…

— Простите, где-то я вас упустил… — Москвич сильно сокрушался. — Думал, вы за мной идете. Простите, не заметил… Давайте здесь заодно перекусим, как раз всем по сухарику осталось!

На этих сухариках мы добрели до Псху, где наши последние силы подкрепил обильным ужином Василий Николаевич, усадив всех за длинный стол во дворе. Любознательный математик расспрашивал хозяина о Святой горе, возле хутора Санчар.

— Как же, гора истинно святая! — Пчеловоду приятно было поделиться своими сведениями. — Говорят, в прошлом веке там было явление Матери Божией! С тех пор хуторские частенько там слышат то монашеское пение, то колокольный звон, а некоторые даже видели в пещере, как монахи службу служили. Позвали потом людей, искали-искали пещеру, да не нашли, не тут-то было… Кстати, батюшка, то старинное Добротолюбие, что вам моя родня подарила, там и нашли — на Святой горе, в сундучке лежало. Были и еще какие-то книги, но я запамятовал…

— А что, там тоже монахи жили? — спросил я у пчеловода.

— Да, как раз под горой у них монастырек стоял, но от него ничего не осталось…

Взволнованные услышанным, все стали бурно обсуждать наш предстоящий поход на Святую гору. Решено было пойти на Санчар утром.

Несмотря на усталость, мы забрались на лесистую вершину по узенькой тропинке. На небольшой поляне у обрыва стояли три деревянных креста с букетиками засохших цветов: кто-то ходил сюда молиться. Место было красивое: на север, рукой подать, возвышался Санчарский перевал, на юг открывалась долина Псху, вплоть до Серебряного хребта. После Акафиста Иверской иконе Матери Божией всеми овладело желание обрести немедленно чудесное явление монахов, служащих литургию в невидимой церкви. Но сколько мы ни облазили гротов и потаенных мест, никакого храма не нашли, и даже не услышали монашеского пения, хотя Михаил прикладывал ухо к скале и уверял, что слышит колокольный перезвон.

Утром в дом Василия Николаевича послушница Надежда привела своего сына.

— Отец Симон, мальчик совсем заждался вас! Говорит, что вы обещали с ним пойти еще раз на Грибзу.

— Хорошо, пусть идет. Вместе будет веселее! — пошутил я, потрепав Ванечку по плечу. В шестом часу вечера мы уже снимали рюкзаки с потных плеч, принюхиваясь к запахам из кухни. Ваня сразу же побежал к ручью пускать кораблик. На следующий день наши гости начали готовиться к отъезду.

— Батюшка, благословите вас дождаться на Псху, если вы поедете в Сергиев Посад. Нужно в Москву взять сыра и орехов для знакомых, — попросил меня Михаил. С ним отправился Валера, а также монах Иосиф, спросив разрешения осмотреть Псху и окрестные хутора. Они ушли, а ко мне подошел Евстафий:

— Отче, есть одно серьезное дело! Помогите мне с отцом Филадельфом коня подковать. Вы с иеромонахом держите его ногу, а я буду набивать подковы, а то без них конь копыта на камнях посбивал.

Инок привязал коня к столбу и подал нам знак приступить к работе. Передние ноги жеребца он подковал быстро, точными ударами вбив гвозди в копыта. А с задними ногами нам пришлось помучиться: как только мы брались за ногу, а Евстафий прицеливался молотком, держа в руке гвоздь, конь легонько дергал ногой. Мы с Филадельфом летели на землю, а инок ударял себе молотком по пальцам.

— Ах, чтоб его! Не знаю, что-то во всем этом я упускаю, а что — не пойму, — пыхтел капитан.

Еле-еле мы подковали две задние ноги, совершенно выбившись из сил, и конь, фыркая, убежал в сад, где начал щипать траву, сердито посматривая на нас темным глазом. Приехавший в гости Шишин недовольно поморщился:

— Евстафий, надо было ногу ему подвязать, и все дела! Что это ты не догадался?

Тот развел руками:

— Виноват, Василий Ананьевич…

— Как жеребец вас не поубивал, удивляюсь… — Лесничий внимательно осмотрел всех нас. — В грудь попадет копытом — считай, конец.

С небосвода лучилось последнее убывающее тепло, и я собрался на Грибзу, чтобы прибраться в келье. В скиту остались иеромонах, занявшийся пчелами, и капитан, обучающий коня ходить под хомутом и упряжью для плуга.

Меня заставили оторваться от укладывания рюкзака угрожающие крики:

— Стоять! Стоять! Ты куда-а-а-а? Стоять, кому сказал? — В окошко я увидел, что это Евстафий учит своего коня, держа в правой руке хворостину, а в левой — уздечку.

— Евстафий, что это ты так строго с конем? Лучше лаской обучай! — посоветовал я.

— Обучишь его лаской, как же… Норовистый, шельмец! Но к весне, я обещаю, пахать научится, — повернув голову, через плечо ответил капитан.

Ваня, подпрыгивая от радости, бежал впереди меня.

— Батюшка, я тропу хорошо запомнил, хотите, без подсказки вас приведу?

— Давай, действуй! — я шел позади, с удовольствием вдыхая аромат осеннего леса. Пока я занимался заготовкой дров, мой друг довольно удачно ловил рыбу. К вечеру он всегда возвращался с небольшим уловом. За ужином Ваня вдруг сказал:

— Батюшка, а почему отец Евстафий говорит, что в скиту он старший, а вы с отцом Филадельфом на Грибзе будете жить? Он что, вас выгоняет?

— Если мы, Ваня, поселимся с иеромонахом на Грибзе, он и будет тогда в скиту старшим!

— Нет, не так! — наморщив лоб, пытался разобраться мальчуган. — Он говорит, что он все равно старший!

— Это он шутит, Ваня! Не обращай внимания…

Убрав инструмент под камень и спрятав богослужебные книги в тайник, я обратился к моему другу:

— Ну, Ваня, три дня уже прошло, пора домой!

— Как три дня прошло? Мы же только что пришли!

Я рассмеялся, вспомнив, что так же терял представление о времени в своем далеком детстве:

— Пора, пора, дорогой! Нужно вниз идти… — Я погладил приунывшего мальчика по голове.

— А я, батюшка, вот так всю жизнь могу в лесу прожить, запросто! Мне нравится! — восторженно воскликнул он.

— Мне самому нравится, Ваня, да нужно в Москву ехать.

При воспоминании о поездке я погрустнел. Как специально, посыпал мелкий осенний дождик, который словно провожал меня в далекий нелегкий путь. «Когда еще свидимся с тобой, милая моя церквушка?» — в последний раз обернулся я назад. Все скрылось за мелким бисером дождя, в котором рассыпались туманные очертания моей любимой поляны на Грибзе.

Ни бегство в пустыню, ни глубокие пещеры, ни удаление от людей не составляют сути спасения. Если Ты, Господи, даруешь мне благословенное уединение, приму его как драгоценную привилегию, хорошо зная, что вращение души моей в суете мало полезно для спасения. Открыл Ты мне, недостойному, Иисусе, что, чем полнее и глубже покаяние, тем больше и всеохватнее Ты находишься во мне и являешь Себя в свете неприступном, что и возводит душу в священное безмолвие, ибо Ты Сам Себя приобщаешь моему духу. Безгрешный, приобщившись духу моему, Ты делаешь и его безгрешным, а как Даритель жизни, ты умножаешь ее во мне. Прикосновение чудотворной десницы Твоей придает мне силы противостоять всякому злу. Встань же, распрямись, дух мой, ибо Господь Твой владычествует в тебе над жизнью и смертью.

ПОТЕРЯВШИЙСЯ В МИРУ

Ты открыл мне, Господи, что жизнь всякого верующего в Тебя есть повторение Твоего крестного пути. Но это не ввергает душу мою в безысходное отчаяние, но, наоборот, освобождает ее от всякого страха и малодушия. Много есть путей на свете, и конец их — тьма кромешная, но этот путь крестный — единственный, так как прямо и верно приводит к Тебе, Иисусе, ибо Ты есть путь жизни. Кто победит на этом пути, Боже? Кто дойдет до конца, где дошедшего ожидает вечная свобода? Тот, кто не отводит ни на миг любящего взора своего от Тебя, Сладчайший Иисусе, не исходит ни на мгновение из священного богозрения! Просвети и укрепи очи мои сердечные, Боже, чтобы беспрестанно созерцать прекраснейший Лик Твой, красота которого спасет мир!

Когда я приехал в Сергиев Посад, моя уверенность в быстром завершении всех дел сильно поколебалась. Отец радовался моему приезду, но озабоченно рассказывал о приходе инженера и замерщика, не понимая, для чего все это и с чего нам нужно начинать. А когда при хождении по кабинетам обнаружилось, что мне необходимо заново сделать план дома и участка и собрать кучу справок, я понял, что засел крепко. Началась затяжная бумажная волокита. К тому же в Лавре монахи поразили меня удручающей новостью: отец Кирилл находится в закрытой больнице, называемой «Кремлевская». Как мне попасть к нему, никто не знает, без знакомых к батюшке не пройти. Я сильно расстроился, тем более, что дела с документами словно не двигались.

По утрам уже подмораживало. Внизу в балке на голых липах кричали, не смолкая до вечера, горластые вороны. Багровый диск солнца садился за пустым промерзшим полем, потухая в далеком лесу, чернеющем на краю горизонта. Молитва как будто уменьшилась, съежилась, и ее голос стал таким же слабым, как голос сверчка где-то под полом. Осталась одна отрада — писать стихи, и в них душа моя словно немного оживала, вспоминая простые радости горной беспечальной жизни.

Каждое утро я шел в мэрию, в безликие бесконечные коридоры, пропитанные табачным дымом, и стоял там под каждой дверью в медленно двигающейся очереди. Некоторые чиновники смотрели на меня с усмешкой, но уже встречались в кабинетах верующие женщины. Они смело брали у меня благословение, не смущаясь присутствием народа. Среди них-то и нашел мне Бог верных помощниц, которым в виде благодарности я приносил небольшие иконки и первые лаврские книги, отпечатанные в типографии отцом Анастасием. В документах по дому началось какое-то движение.

Заметив мое уныние, мой добрый товарищ предложил съездить вместе с ним на два дня на издательской «Ниве» в Оптину пустынь, где у отца Анастасия было какое-то дело с оптинскими монахами. Не помню, как это вышло, видимо, срезая путь на Калугу, мы сбились с пути. Необозримо пустынные поля окружили нас. Указателей не виделось ни в одном направлении, людей тоже. Наконец далеко на горизонте показались две человеческие фигуры. Это были старичок со старушкой, которые возвращались с поля с котомками за плечами. Они толково и доходчиво объяснили нам, как выбраться на Калужское шоссе.

Когда мы проехали по полям час или два, стало ясно, что мы снова заблудились. Повернув обратно и плутая на перекрестках, мы неожиданно вновь выехали на наших старичков. Их удивление отпечаталось на добрых морщинистых лицах. Нам пришлось опять услышать долгое и толковое объяснение. Сконфуженные, мы отправились в указанном направлении.

— Если еще раз на этого деда с бабкой выедем, я уже не смогу спрашивать у них дорогу, — сердито проворчал архимандрит.

— Я тоже, — уныло пришлось подтвердить мне. Как бы там ни было, мы все же с огромным облегчением к вечеру въехали на территорию Оптиной пустыни, позабыв о дорожных приключениях.

Игуменом монастыря состоял наш лаврский духовник, опытный и рассудительный монах, с которым мы перевозили в Лавру святыни преподобного Серафима.

— Расскажи, расскажи, как пустынничаешь, отец Симон! — Игумен рассадил нас в глубокие кресла в своем кабинете. — Как Иисусова молитва? Пробивается?

— Пробивается, отче, но, к сожалению, только, пока я живу в лесу. А вот приехал в мир и сильно приуныл: все начинаю терять! Своего отца нужно перевозить поближе к Абхазии, и я засел с документами.

— А чего ж ты к начальству не обратишься? У них же везде знакомые! — Архимандрит недоуменно развел руками.

— Неудобно как-то, отец игумен.

— Чего там неудобного? А то совсем молитву потеряешь!

Он был прав, и мне пришлось впоследствии решиться следовать его совету.

— Знаете, отче, опасаюсь одного — попадешь к наместнику, а он передумает, возьмет да и оставит в Лавре, — высказал я открыто свои страхи.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся, не удержавшись, архимандрит. — Это верно, но ты молись, молись, молись, ты же пустынник!

В Оптиной мы долго тянули четки у могилок преподобных отцов, из которых моим любимым был преподобный Амвросий. В его келью нас проводил друг издателя — монах-иконописец, благообразного и смиренного вида.

— Хороший какой батюшка! — шепнул я на ухо своему другу.

Тот согласно шепнул мне в ответ:

— Очень! Тут все хорошие.

Вернувшись на Соловьевскую, я с отцом погрузился в долгое ожидание сообщения из мэрии. За время моего отсутствия в доме развелись полчища тараканов. Старик бесстрастно сметал их со стола рукой.

— Пошли прочь, дармоеды! Развелись тут… Надо же, никакая гадость их не берет! А так они безобидные…

Но оказалось иначе. Со мной у них началась настоящая война. По утрам я обнаруживал под коленками кроваво-красные шишки, которые жутко чесались! «Непонятно, откуда они берутся?» — задавал я себе вопрос.

Вечерами, после молитвы, я немного читал перед сном. Особенно полюбилась вышедшая тогда книга архимандрита Софрония «Старец Силуан». Поглядывая поверх книги, я замечал, как тараканьи усики выглядывают из-за шкафа, но, как только я шевелился, они исчезали. Однажды я заснул с книгой в руках. Проснулся внезапно от ощущения укуса под коленками. Я нервно шевельнул ногами, и из моих широких монашеских штанов выбежала впопыхах куча тараканов.

«Ага, понятно… Днем вы прикидываетесь, что питаетесь хлебными крошками, а ночью кровь сосете!» — Я разгорелся на них сильным гневом. Но каким бы ядом я ни заливал углы кухни и своей комнаты, количество тараканов не убывало, а даже как будто возросло. Эта тараканья война стала моим затяжным кошмаром.

В конце концов от хождения в мэрию и обратно в ногах стала ощущаться болезненная слабость, в пальцах рук появилась дрожь, я простыл на морозе и заболел. Поднялась температура, и пришлось слечь. Отец Анастасий принес антибиотик ципролет, расхваливая его как самое действенное средство против гриппа.

Действительно, эти таблетки мне помогли, но неделю я провалялся без сил на моем топчане.

От отца Игнатия обо мне узнал молоденький иеродиакон Агафодор. Он стал периодически навещать меня, принося фрукты, по пути из Лавры на подсобное хозяйство, где он служил в храме преподобного Сергия. Помощница издателя и художественный редактор с большим сочувствием отнеслась к моему положению и приносила нам с отцом из лаврской кухни горячую еду в кастрюльках, чем сильно выручила нас. От болезни осталось чувство благодарности к этим людям и множество стихотворений.

Иеродиакон нравился мне своей искренностью и открытостью. Он чистосердечно делился со мной своими недоумениями:

— У меня, батюшка, наверное, на лбу написано: «Дайте мне совет!» Все кому не лень советы мне дают, даже чудно…

— Но, дорогой отец Агафадор, я же не даю тебе советов? — невольно засмеялся я.

— Это точно, только вы не даете почему-то.

Восстановление от болезни шло медленно. Слабый, задыхающийся, в свободные от мэрии дни я ходил в Лавру к преподобному Сергию, где сослужил с лаврскими отцами воскресные и праздничные литургии.

Состояние моего здоровья стало таким, как будто я никогда не жил в горах, а все, что было со мной на Кавказе, казалось прекрасным, чудесным сном. Даже горное село Псху виделось из Сергиева Посада невообразимо далеким и недосягаемым. Молитва сделалась слабой и вялой, словно душа моя до этого никогда не молилась.

В одну из таких отчаянных вылазок из дома в Лавру мне встретился наш монастырский врач. Когда эта сострадательная женщина увидела меня, то воскликнула:

— Отец Симон, да у вас налицо нервное истощение!

В эти же дни дома раздался звонок от отца Пимена:

— Как идут наши дела с приватизацией дома, Симон?

— Никак не идут, отче.

— Почему? — задребезжала трубка.

— Решают, решают и снова откладывают. То одну справку нужно, то другую. Первая эпопея была с покупкой дома, а приватизация — это вторая эпопея. Я уже совсем без сил, устал…

Голос архимандрита потеплел:

— Сочувствую… Хотелось бы тебе помочь, но у нас в обители такая стройка, некогда даже позвонить тебе! Не высыпаюсь, и все такое… Впрочем, у меня есть для тебя утешение!

— Какое утешение, отче? — не понял я.

— Хочешь батюшку навестить в «Кремлевке»? Ему сделали операцию на сердце, вставили батарейку. Теперь с ним можно даже общаться. Я у него недавно побывал… Ну так что?

— Еще бы, отец Пимен! — разволновался я. — А как же попасть к нему?

— Есть у нас знакомые врачи, они тебя проведут к старцу…

Мой друг дал мне телефоны докторов и сказал, что договорится с ними о моем посещении. Я в спешке собрал подарки отцу Кириллу: сотовый мед со Псху, который, по уверениям Василия Николаевича, «самый-самый», и пакет колотых грецких орехов. Врач, милая верующая женщина, привела меня в палату к старцу. Он лежал в больничной пижаме, худенький, бледный, с заострившимся носом. Но глаза его смотрели молодо и зорко.

— Благословите, батюшка! Я сильно за вас переживал… — Слова застряли у меня в горле. Молчание говорило само за себя. Старец рукой показал мне на стул возле кровати. Незнакомая мне келейница-монахиня вышла из комнаты, осторожно притворив за собой дверь. Достав из сумки угощения, я попытался скрыть свою боль и волнение за старца.

— Это, отче, сотовый мед со Псху. Самый лечебный, говорят. Вам очень полезно его отведать. Это грецкие орехи…

— Хорошо, хорошо, отец Симон. — Духовник набросил на себя короткую мантию и надел епитрахиль.

— Батюшка, вам же нельзя сейчас принимать исповедь.

Но отец Кирилл поправил меня:

— Можно, можно. Теперь буду долго жить…

Я посмотрел на него, полагая его слова обычной шуткой старца. Но он был строг и серьезен. Легкая печаль скользила в его словах:

— Рад бы уйти к Господу, да чада не отпускают. Устраивают совместные молитвы. Не понимают, что мне гораздо лучше выйти из тела и водвориться у Господа, как говорит апостол (2 Кор. 5:8).

На исповеди я, захлебываясь слезами, мучаясь и терзаясь, поведал, что теряю молитву и слабею душевно, не ведая, где же конец этим скорбям.

— Скорби — наши учителя, отец Симон, — наставил меня духовник, сняв с моей головы епитрахиль после разрешительной молитвы и присев на больничную койку. — Никогда не оставляй покаяния, никогда. Во всех наших испытаниях оно незаменимый друг и помощник. Исповедующихся много, а кающихся — мало, да… Церковь учит людей и ведет их к Богопознанию, а не к одной только нравственности, как ее понимает мир. Наша цель — постижение Бога, а исправление греховных привычек — это средство для обретения благодати. Поэтому покаяние состоит в изменении, исправлении себя, а не только в раскаянии в содеянных грехах. Чем крепче в нас добродетели, тем меньше у нас препятствий на духовном пути… Почему ты так приуныл при малейших затруднениях, отец Симон? — внезапно спросил старец.

— Грешен, батюшка, изнемог… — Я опустил голову.

— Не так нужно помышлять, отец Симон, не так… Тот, кто познал, насколько душегубительны страсти, понимает и то, что всякое зло, что есть в мире, исходит из нашего сердца, как его обиталища. По сути, понимая все это в полноте, мы обнаруживаем себя заживо в аду. Но такое разумение без помощи Божией выдержать человеку невозможно. Много скорбей у праведного, да… (Пс. 33:20).

— Так старец Силуан писал, что ему было откровение от Господа: «Держи ум свой во аде и не отчаивайся,» — вспомнил я, не понимая, куда клонит отец Кирилл.

— Так, так, это все о том же… Необходимо крепко-накрепко запомнить, что всякие страсти, которым время от времени предается наш ум, подобны граду, побивающему добрые всходы в душе! Что есть причина скорбей? Страсти человеческие… С благодатью сердце освобождается от бремени мира сего и его страстей, постигая Христа в самом себе. Освобождение же от гнета страстей и есть бесстрастие. Если мы не теряемся сами и держимся за Христа, то никакое искушение не сможет сбросить нас в пропасть.

— Отче, дорогой, я полностью разбит и подавлен, не знаю, смогу ли я еще когда-нибудь приблизиться вновь к тому, как вы благословили мне жить, — утверждаться в непрестанной Иисусовой молитве. Мне кажется, что я ее теряю… — В сильном томлении духа сами собой изливались мои сокровенные душевные терзания.

— Когда ты болен и болезнь не проходит, помни, что она поистине послана тебе Богом для духовного обучения в искреннем смирении, поэтому не пугайся таких обстоятельств, возрастая в молитве, когда здоров. Если ты подавлен скорбями, напоминай себе, что твои несчастья пришли к тебе по твоим грехам для твоего упражнения в покаянии, потому сделай покаяние и обуздание ума своей духовной практикой. Неисходно следуй евангельским заповедям и взойдешь к полноте благодати Божией. Будь неизменно терпелив и через смирение придешь к Христовой Любви. Если молитва вошла в сердце, то ее уже не утратишь, даже если очень захотеть… Так говорили Глинские светильники Божии. Когда суровые обстоятельства ослабляют твое усердие, нужно всегда возгревать молитву, возгревать, отец Симон, чтобы она не остыла. — Старец приподнялся и приблизил ко мне голову. — Мир души, которому я учил тебя, со временем приводит к бесстрастию, а бесстрастие — это дыхание бессмертия… Истинная любовь во Христе приходит только в бесстрастии. Корень этого бесстрастия, или мира души, — смирение, плод — бесстрастная любовь. Стяжи бесстрастие, Симон, даже ценой своей жизни, ибо, утратив жизнь, обретешь ее во Христе. Сказано святым апостолом: Воля Божия есть освящение ваше (1 Фес. 4:3).

Я молчал, пытаясь осмыслить услышанное, затем сказал, волнуясь:

— Батюшка, родной, спасибо за наставление! Но я никогда даже не помышлял о том, что бесстрастие можно достичь таким грешникам, как я! Ведь это привилегия лишь великих святых, — в отчаянии выпалил я свое соображение, не решаясь взглянуть в лицо старца.

— А святые и бесстрастные откуда же брались? Из таких же грешных людей, как и мы… Ревнуй о бесстрастии, если желаешь узнать, что такое возлюбить Бога всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всею крепостию твоею, и всем разумением твоим, — промолвил отец Кирилл, твердо и ясно выговаривая слова.

Но меня охватили сомнения.

— Отче, это стяжание бесстрастия в моем нынешнем устроении может растянуться на долгие годы… Успею ли я?

— Не на долгие годы, а на всю жизнь монашескую, отец Симон, должно стремиться к достижению бесстрастия. Разве страстная душа может возлюбить Бога и ближнего всеми своими помышлениями? Разве Христос любил страстно? Или страстно описание любви у апостола Павла? Помнишь, как сказано: Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не безчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине, все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит (1 Кор. 13:4:7) Именно поэтому любовь никогда не перестает… — Духовник устало откинулся на подушки. — Христос любил всех бесстрастно, как Бог, и сострадал всем, как Человек. Так и нам подобает стремиться к тому, чтобы уподобиться своим любящим сердцем Господу и прийти в меру полного возраста Христова! (Еф. 4:13) К примеру, отец любит своих детей всегда, что бы они ни совершали. Такова должна быть и наша любовь к людям, как одной большой семье! Так любит своих детей их Создатель — Бог, так должны любить и мы.

— А как живет бесстрастный в этом мире, батюшка? Мне это непонятно.

— У бесстрастного уже нет браней, у него остались только приражения. Учись шествовать по жизни духом, мой дорогой, да, шествовать духом… Если мы созданы Господом для совершенной любви, а продолжаем ненавидеть ближних, мы оказываемся вне Бога в то же самое мгновение. Благодать оставляет небрежного и покидает ненавидящего, но прилепляется воедино к тому, кто кроток и трепещет словес Божиих, Его заботы и милости… А искушений с домом не бойся! Если есть воля Божия, все получится… Бог тебя благословит, отец Симон! Кланяйся от меня Федору Алексеевичу… Как он там? Переживает? — Батюшка улыбнулся.

— Читает Евангелие, по четкам молится, как умеет. А переживает о вас, отче…

— Передай-ка ему от меня коробку конфет в утешение, а вот эту коробку тебе… — Старец вручил мне две большие коробки шоколадных конфет, перевязанных алыми лентами.

— Благословите, я эту коробку от вас братии привезу в скит, батюшка!

— Хорошо, хорошо… И братии дадим утешение! — Отец Кирилл нагрузил меня коробками сладостей. — С Богом…

Дома я торжественно вручил конфеты отцу:

— Папа, это тебе от батюшки!

Отец растрогался:

— Вот уж поистине дорог не подарок, а внимание…

В Сергиевом Посаде меня ожидал вызов на заседание горсовета. В большой комнате за длинным столом сидело человек десять ответственных лиц, рассматривающих документы по нашему дому. Началось голосование. Помощник мэра, властная деловая женщина, встав, неприязненно взглянула на меня:

— У нас тут попы понакупали себе домов и еще хотят их приватизировать! Мое заключение — отказать.

Я вышел несолоно хлебавши, не решаясь сказать отцу, что мы получили отказ.

— На следующем заседании будут решать, папа! Нужно подождать, — как можно бодрее объяснил я отцу наше положение.

— Из-за лесу, из-за гор едет дедушка Егор! — отвечал прибауткой отец. — Столько ждали, да ничего. Еще потерпим, сын. Тот, кто Ждет, лучше того, кто догоняет. Гналась, вот так, лиса за зайцем. Не догнала, запыхалась. Спряталась под елку и сидит, авось заяц мимо будет пробегать. А заяц, когда за ним волк или лиса гонятся, что делает? Закладывает большую петлю и по старому следу обратно. А потом — прыг в сторону и залегает в сугробе! Вот он и прыгнул под елку, а там уже лиса дожидается… Так и мы с тобой — нервничать не будем, горсовет от нас не уйдет, а мы станем спокойно дожидаться решения на Соловьевской улице. Куда этот горсовет от нас денется?

Уверенность старика внушила мне некоторую надежду:

— Тогда молись, папа. Мы же не старые лисы… — Я рассмеялся. — Нам с молитвой нужно дела делать!

— Верно, верно, сын… Пойду Евангелие почитаю.

Шаркая ногами, он уходил к себе в комнату, а я брал четки и забирался на свой деревянный топчан, поближе к теплой батарее, где сидел с четками до тех пор, пока не потухало в окне сияние декабрьского месяца. В конце концов, собравшись с духом, я пришел к наместнику, страшась того, что меня могут оставить в Лавре. Но отец Феофан не собирался ломать мне жизнь. Он взял трубку и набрал номер эконома.

— Отец эконом? Сейчас к тебе придет иеромонах Симон, помнишь его?

— Ну как же, как же, — зарокотал в трубке бас эконома. — Вместе постригались…

— Помоги ему с мэрией, позвони куда надо! Он расскажет, в чем дело… — Наместник положил трубку и пристально взглянул на меня, словно проверяя:

— Вы лошадь для скита купили?

— Купили, отец наместник. Черкесский жеребец, серый, в яблоках, трехлетка. Теперь он наш верный помощник, грузы возит. Может, к весне пахать научится, — трепеща под рентгеновским взглядом архимандрита, отвечал я.

— Ну а сам-то как? В Лавру не хочешь вернуться?

— Лавру я очень люблю, отец наместник, но уединение люблю еще больше…

— Ну, раз любишь, там и сиди! Заканчивай с домом и давай в скит…

— Спасибо, отче!

Я вышел из кабинета не чувствуя под собой ног. «Слава Богу, пронесло!»

Эконом ждал меня у себя, в отделе кадров. Он вручил мне икону преподобного Сергия и стопку книг лаврского издания.

— Я уже позвонил мэру. Он тебя ждет. Это ему от меня передашь, а также поклон…

Мэр, человек лет пятидесяти, энергичный, с седой шевелюрой, принял меня в кабинете с глазу на глаз. Взяв подарки и стряхнув с них какой-то волосок, он сухо и деловито спросил, просматривая бумаги:

— Как здоровье отца эконома?

— Хорошее. Передает вам поклон! — Я наблюдал, как он лист за листом подписывает бумаги.

— Ваши документы на приватизацию готовы. Сдайте их в отдел регистрации.

Мэр поднялся из-за стола, передавая мне пачку документов. Я осмелел:

— Простите, а как же решение комиссии с их отказом?

— У меня право решающего голоса, и на этом основании аннулирую их постановление… — Он протянул мне руку. — Всего хорошего.

Я не верил своим глазам и ушам. «Вот здорово! Спасибо отцу Кириллу за молитвы! Все-таки выручил отец наместник в очередной раз!» Все произошло так быстро, словно во сне. Я поспешил домой поделиться с отцом своей радостью.

— Победили, сын, победили! — Он обнял меня с любовью.

— Папа, что бы сами смогли сделать, если бы не батюшка и лаврские отцы?

— Это так, сын, это так… Всех их отблагодари от меня, спасибо им!

* * *

Мне бы дорогу твою неширокую,

Мне бы звезду над тобой синеокую,

Сердце твое, молодое, беспечное,

Дело твое, золотое, сердечное,

Путник, прошедший вечерней порой

Мимо окна, где лежу я больной…

* * *

Серое небо слегка голубеет —

Такая отрада!

Вижу, как сердце немного светлеет, —

За скорби награда!

В воздухе колокола сигнал,

Как отторженье ненастья,

Много я книг перечел, пока не узнал

Непознаваемость счастья…

* * *

Вы в жизнь мою вошли,

Как входят в дом,

В котором даже я

Живу с большим трудом!

В котором я подчас изнемогаю,

И тем не менее я дверь не закрываю.

Живите так, как ближе вам, родней.

Вы в жизнь мою вошли,

Подумайте о ней.

Есть безумство мира сего, и есть духовное безумство, и отстоят они друг от друга как небо от земли. Безумная алчность к теням пустого и жалкого мира — безумство обезумевших душ, привязавшихся к плоти. Безумство духовной жажды к освобождению от мира теней и рабства страстей ради соединения с Тобой, Боже, — безумство Божественной мудрости. Так безумство проповеди Христовой спасает тех, кто верует всем сердцем в вечные глаголы Твои, Христе, отвергающие разум разумных и превращающие в безумие мудрость мира сего. Мечется ум человеческий между раем и адом, ибо он есть врата, через которые вошел грех. Ум — всего лишь дырявая заплата на рубище земной мудрости, душевной, бесовской, живущий самообманом и обманывающий беспрестанно других несчастных наследников ада. Но ум, преображенный благодатью, становится Божественным духом, всеблагим сознанием, вратами вечности, через которые приходит вечное спасение, и наследует не только рай, но и Тебя Самого — Трисиянное Божество, Святую Троицу.

СКИТ В ЕРМОЛОВКЕ

Как скрытая в недрах гор вода ищет путь на свет, где упадает звенящим ручьем в чьи-то ладони, так любовь моя к Тебе, Боже, ищет путь наверх, из земной тьмы в сияющее Царство Небесное. Как погонщик каравана никогда не поведет его в безводные места, где нет никакого питья, так стремление сердца моего к Тебе, Господи, пусть никогда не повернет в бесплодные учения и без-благодатные воззрения, ибо в Тебе одном обрел я глаголы жизни вечной, подобные рекам воды живой, утоляющим всякую жажду истомившейся о спасении души. Не пустые лжеучения мудрецов земных, но лишь Дух Твой Святой пусть всегда вдохновляет меня. Рассеянный ум мой утверди в истинном бесстрастии и безмолвии и любовью Горней уязви внутреннее мое, Боже! Да пребудет ум мой в животворящем воздухе Царства Христова, в Царстве священного безмолвия!

Играя солнцем и расписывая окна морозными узорами, декабрь завершился праздничным Рождеством и литургией в любимой Лавре. Промелькнули Святки, со столпотворением съехавшихся отовсюду на Богоявление паломников, отшумев оживленной суматохой и отзвенев многоголосьем колоколов. В благодарность за помощь и поддержку я подарил все стихи, написанные мною, отцу Анастасию и его помощнице, надеясь ими выразить давним друзьям свою признательность, не рассчитывая, что они могут кому-то понадобиться. С архимандритом о стихах мы никогда не говорили, но, зная его чуткую художественную натуру, хотелось духовной поэзией порадовать и его душу.

Время шло, а мы с отцом все еще сидели на чемоданах. Продажа дома шла очень туго — покупателей не было. Приехал отец Пимен и сразу взял дело в свои руки.

— Начнем с главного! — заявил он. — Необходимо сделать независимую объективную оценку дома! Сколько выставят за него, за столько и продавать надо.

Оценка дома дала сумму в сорок тысяч долларов. И это мертвое дело неожиданно сдвинулось с места. Отец Кирилл пришел к нам на помощь, не забывая о нас даже в больнице. Он сообщил архимандриту, что его чадо — настоятель одного из московских монастырей — ищет в Сергиевом Посаде дом для своих родителей. Сестру настоятеля привела в дом помощница нашего лаврского издателя, и наше жилище пришлось по душе покупательнице. По благословению батюшки отец Пимен и я встретились с этим уважаемым монахом и его сестрой. В несколько дней покупка была совершена. Оставалось подыскать жилье отцу в Адлере. Архимандрит отправился со мной, надеясь заодно подыскать место для скита.

Ласковое солнышко с теплым веянием морского ветерка, солоноватого и ароматного, встретило нас в южном городке, когда мы вышли из поезда.

— Ну и благодать стоит! — порадовался мой друг. — А то все мерзнем и мерзнем… Климат для твоего отца очень подходящий!

— Для меня тоже!

Я всей грудью вдыхал свежий морской воздух, когда мы вышли на набережную. У архимандрита в Сочи оказался знакомый — экономист Филипп, крепко сложенный парень, неспешный, рассудительный, окончивший Плехановский институт. Он и его мама оказались знатоками всех районов побережья и самоотверженно взялись за поиски жилья. Они быстро отыскали подходящую однокомнатную квартиру с двумя лоджиями. Цена тоже оказалась подходящей — восемнадцать тысяч долларов.

— Теперь надо нам, отец Симон, реализовать батюшкино благословение, — доверительно вел беседу мой друг, когда мы сидели за вечерним чаем. — На оставшуюся сумму нужно скит для братии организовать. Поможешь мне?

— С удовольствием! — загорелся я. — Ведь эти места мне с юности знакомы. Поищем, конечно. Это ты здорово придумал! Можно поискать участки по Краснополянскому ущелью.

— Вот ты этим и займись, когда отца сюда перевезешь! — заключил архимандрит.

На Соловьевской улице я застал отца в волнении: он упаковывал вещи, продукты, мебель, бегая из дома в подвал и обратно.

— Ну что, сын, нашли квартиру?

— Нашли, папа, однокомнатную, в хорошем районе, море совсем рядом, — порадовал я старика. — Только ты, пожалуйста, не простудись к отъезду, а то уехать не сможем.

— Я еще крепкий, меня хворь не берет! — радостно засмеялся отец. — Жалко, что Лиды с нами нет, она бы порадовалась… — Он внезапно погрустнел, слезы выступили на его глазах. Такой быстрый переход от радости к печали не был свойствен отцу и встревожил меня.

— Да ты уже заболел, папа! — Я потрогал рукой его лоб. — Вот видишь, горячий…

— Пройдет! Чайку выпьем с ромашкой, и как рукой снимет…

Но рукой простуду не сняло. Хотя отец не слег, он ходил, сморкаясь в большой клетчатый платок и оглушительно чихая.

В маленькой фирме по продаже недвижимости меня принял молодой парень в очках, бывший инженер-конструктор. Среди сотрудников в углу за столом сидела угрюмая личность с квадратным подбородком, листающая какие-то бумаги. Директор, зорко перехватив мой взгляд, шепнул:

— Проверяющий из местных криминалов… А что делать? Но вы не волнуйтесь, батюшка, у нас фирма честная. Поможем вам быстро и правильно оформить документы на продажу дома!

В этот период развала России начались жуткие времена засилья уголовников. На площади перед Лаврой взорвали автомобиль с каким-то главарем. Шел бесконтрольный передел имущества и денег. Постоянно общаясь с директором фирмы, я незаметно подружился с ним. Он понравился мне своей порядочностью:

— Работал я конструктором на ракетном заводе. Работа интересная, увлекательная. И в один час ее не стало. Мы всем отделом и создали фирму, кормиться-то надо. Теперь платим дань бандитам…

В последний день, передавая мне папку с документами, он неожиданно спросил меня:

— Батюшка, можно я приду вас провожать?

— Приходите, буду рад! — пожал я руку новому другу, с которым уже предстояло прощаться. Он же помог мне отправить контейнер с вещами в Адлер.

Новая хозяйка дома ужаснулась, увидев полчища тараканов.

— Напасть какая! Смотреть не могу… Нужно дом выморозить, обязательно нужно выморозить!

Я попытался уговорить испуганную женщину:

— Подождите, пожалуйста, когда мы с отцом уедем!

— Но как же мои родители въедут в дом с тараканами? Наши вещи уже на товарной станции стоят, — воспротивилась она.

Вечерняя метель завывала за окном, наметая большие сугробы. У дома собрались провожающие — работники издательства во главе с отцом Анастасией, чада отца Пимена из Москвы, сотрудники фирмы, которые тоже пришли проводить нас. Фонарь на столбе, скрипя, раскачивался под порывами ветра, отчего казалось, что вся зимняя декорация качается и летит куда-то вместе со всеми нами. В нетопленом доме стоял страшный холод. Новая владелица дома, завернувшись в шубу и обвязавшись по глаза теплым платком, сидела в зале на единственном табурете. Провожающие носили чемоданы и отцовские узлы в машины, которых на улице собралась целая кавалькада. Я заметил, что лицо у отца воспаленное и болезненно красное. Он ходил, пошатываясь.

— Папа, да ты страшно болен! — ужаснулся я.

— А? Что? Что такое? — озирался мой старик, плохо соображая, что творится вокруг него.

— Господи, вот беда, и еще на дорогу! Что мы с тобой делать будем, папа? Ты хотя бы понимаешь, что происходит? — тормошил я отца.

Из толпы суетящихся людей ко мне подбежал молодой послушник невысокого роста, с добрым лицом и маленькой черной бородкой:

— Александр, — представился он. — Батюшка, берем Федора Алексеевича под руки и ведем в машину! Там хоть теплее будет…

Я недоуменно посмотрел на него. Он понял мой молчаливый вопрос.

— Отец игумен взял билет и для меня, чтобы я помогал вам в пути. Нас ожидают в Адлере, я все устрою, — бойко рассказал он.

— Спасибо тебе, Саша! Ты вовремя появился. Тут, сам видишь, что творится!

На прощание руководитель фирмы долго тряс мою руку:

— Честное слово, очень рад был познакомиться с вами, батюшка! И жалко расставаться…

— Мне тоже очень жаль… — Я как мог ответил на его крепкое рукопожатие. Инженер, осмелившись, решил сказать мне самое приятное, что смог придумать:

— Я даже в Лавру теперь ходить буду на все службы, вот увидите! — пообещал он с воодушевлением.

— Вот этому буду очень рад, помоги вам Бог!

Мы обнялись на прощание. Последовали дружеские объятия с провожающими. Метель сыпала на нас искристые звезды, пороша глаза снежной пылью. Под жалобный скрип качающегося фонаря мы расселись по машинам. Отец Анастасий в микроавтобусе и еще две «Волги» с вещами поехали с нами на Курский вокзал. Отец сидел на заднем сиденье и тяжело дышал. Я положил его горячую голову себе на плечо.

— Папа, выпей таблетки, прошу тебя…

Он не отвечал, заснув на моей груди. Из-за метели ехали медленно и еле успели на готовый к отправлению поезд.

— Отец Анастасий, спасибо за все! Помолись, чтобы отец выздоровел. Просто не знаю, что с ним делать? Совсем разболелся…

Мой друг, прощаясь, посоветовал:

— Дай Федору Алексеевичу ципролет — лучшее лекарство! Помогай вам Бог! — Мы попрощались у двери вагона, поторапливаемые проводницей. — До встречи в Абхазии! Надеюсь еще увидимся… — Голос архимандрита заглушил гудок электровоза.

— Скорей, скорей прощайтесь, батюшки! Поезд сейчас отойдет… — волновалась проводница. — Что это с вашим стариком? Совсем больной!

В купе я с трудом уговорил отца принять антибиотики и еще долго сидел, глядя в морозное окно, где расплывались уходящие огни заснеженной Москвы.

Послушник Александр сладко посапывал на верхней полке.

Утром мне страшно было открывать глаза: если отец болен, мы пропали. Собравшись с духом, я взглянул на соседнюю полку- старенький Федор Алексеевич еще спал. Его лоб уже не пугал своей температурой. На одной из стрелок вагон качнуло, и отец проснулся.

— Сын, где это мы? — Он поводил глазами, не понимая, где находится.

— В Адлер едем, папа. Как ты себя чувствуешь? — с тревогой спросил я. С верхней полки свесилась лохматая голова Александра, прислушивающегося к нашему разговору.

— Вроде нормально. — Отец потер рукой лоб. — Ничего не помню, хоть убейте… — Он посмотрел в окно, за которым кружились донские балки и степи. — А мы уже далеко от Москвы?

— Далеко, папа. К морю едем! — Я постарался приободрить его.

— К морю? И это хорошо… И это хорошо, — улыбаясь, проговорил отец, приглаживая рукой волосы.

В Адлере нас встретил Филипп с послушником лет тридцати, кинематографического облика.

— Батюшка, пока хозяева не съехали, мы с Ильей, кстати, познакомьтесь — помощник игумена Пимена, сняли вам комнату в пригороде Адлера. Это недалеко, по Краснополянской дороге, рядом с форельным хозяйством… Вам еще предстоит ремонт сделать в купленной квартире, подождете?

Вокруг стояла щедрая на тепло погода, над головой синело бездонное небо, узорчатые ветви пальм раскачивал шумный ветер, в котором угадывалось дыхание близкого моря. Я с готовностью и признательностью ответил, готовый ждать сколько угодно:

— Конечно, не вопрос… Правда, папа?

Он снял шляпу, подставляя голову южному солнышку, думая о чем-то своем.

— И это хорошо… И это хорошо, сын…

Архимандрит Пимен приехал с иеродиаконом Саввой, неторопливым человеком с седоватой бородой, профессиональным фотографом, возившим с собой громоздкий старинный фотоаппарат.

— Отец Савва поможет нам с ремонтом. Он в этом деле имеет отличный опыт, — отрекомендовал мой друг прибывшего специалиста.

— Ну уж, отличный… Скажете тоже, отче. Так себе, опыт средненький… — Окая в густую бороду, проговорил иеродиакон.

— Итак, пока будет идти ремонт, отцы Савва и Илья им как раз займутся, я предлагаю, отец Симон, поездить по району и присмотреться к местам, подходящим для скита! А с Федором Алексеевичем останется послушник Александр, — деловито распорядился архимандрит.

Поиски в пригороде мы прекратили сразу — густо заселенная местность для скита не подходила. Красная Поляна тоже ничем нас не утешила, кроме прекрасного, с юности знакомого горного вида. Слишком высокие цены на дома и участки заставили нас отступить.

— Отче, поищем наше место по селам вдоль ущелья. Там должно быть подешевле! — предложил я. В одной из небольших деревенек с подходящим названием Монастырь нам приглянулся участок в виде полумесяца, с открывающимся с него видом на речные террасы.

— Местечко неплохое! Эх, жаль, земли маловато. Но если ничего другого не найдем, то и это подойдет. Можно хотя бы храм построить и келью… Филипп поможет нам оформить «полумесяц», у него отец архитектором в Сочи работает, — рассудил мой товарищ, и мы продолжили наши поиски. Приглядываясь к горному ландшафту, я обратил внимание на одну глубокую долину в стороне от Красной Поляны по реке Псоу.

— Видишь, отец, ущелье на самой границе с Абхазией? Мы туда еще не ездили!

— Отличная идея! — вдохновился архимандрит. — Кстати, отец Херувим строит скит на горке под Лазаревской, — сообщил мне новость настоятель, которая для него, видимо, не прошла безболезненно. — Сначала я не хотел его отпускать, а потом подумал: «Зачем человеку жизнь портить? Если хочет, пусть едет…» Отец Кирилл тоже благословил ему перебраться сюда. Видать, уговорил Старца…

— А мы съездим к отцу Херувиму? Интересно послушать его мнение…

Но мой порыв был остановлен.

— Съездим, съездим, только сначала наши дела закончим, — внушительно ответил отец Пимен.

Широкая долина Псоу, с зеленеющими по ней виноградниками, нам приглянулась сразу.

— Подходящий район, смотри-ка, Симон! — довольный, воскликнул настоятель монастыря. — За рекой Абхазия, горы совсем рядом, и земля, кажется, отличная… Что это там, вроде сады? — спросил он, вглядываясь в пойму реки, оттененную плывущими над ней облаками.

Село, в которое мы приехали, называлось Ермоловка. За ним тянулись вдоль реки наспех поставленные столбы новообразованной границы.

— Вот, отлично! Пограничники нас и охранять будут. Нужно с ними непременно познакомиться… — рассуждал игумен, расхаживая по обширной территории полузаброшенного села. Выяснилось, что из всех домов, разбросанных по зеленым холмам с садами и виноградниками, продаются два расположенных рядом дома по десять тысяч каждый.

— Из этих домов мы сделаем скит. В большом доме поселим братию и соорудим храм, а второй дом оставим под склад или для будущих насельников скита, если братство увеличится. Кстати, неплохо будет сюда наших больных присылать. Пусть в теплом климате здоровье восстанавливают…

Я молча соглашался со всеми распоряжениями игумена, кивая головой.

Прижимаясь к реке, в даль уходила грунтовая дорога, заворачивающая в красивое лесное ущелье с встающими на горизонте снежными вершинами. Пока мой товарищ осматривал дома, я поднялся на один из зеленых холмов и сел на молодую травку, подставив лицо под теплые лучи солнца.

То, что исподволь происходило внутри меня, удивило своей сокровенной подспудной работой. Как будто молитва постепенно освобождалась от тяжкого гнета забот и попечений, тяжелым грузом придавивших ее и чуть было не убивших в ней всякую жизнь. И теперь этот слабый голосок молитвы, словно горный ручей, пробившийся из камней, становился звучнее и отчетливее, как забытая мелодия или как живое дыхание благодати.

«Господи… — ясно и отчетливо выговаривало радостное сердце, — Иисусе Христе… — присоединялась к молитве вся моя душа, — помилуй мя!» — углублялся в нее весь собравшийся в молитвенных словах ум, вновь обретший уснувшую было силу. Истинная, прекрасная в своей торжествующей полноте жизнь, не сравнимая ни с какими красотами мира, возрождалась в груди, как будто омывая изнутри сердце и душу кристально чистой водой благодати.

— А куда эта дорога ведет? — услышал я за спиной голос моего друга, поднявшегося на холм. — Интересно, интересно… Здесь, наверное, молиться хорошо будет! — Вдохновение, кажется, посетило и его. — Отец, разведаем это ущелье?

Мое согласие обрадовало любителя гор. Дорога, после прошедших дождей, оказалась очень грязной, местами на скальных участках наш уазик начинал скользить назад. На одном их крутых подъемов пришлось выйти из машины и подталкивать ее руками, упираясь ногами в чавкающую колею. Отец Пимен встал так неудачно, что грязь из-под колес обдала его большой жирной струей, но он стоически перенес эту неприятность.

— Ничего, у меня в рюкзаке другой подрясник есть… — добродушно заметил он, отряхивая с одежды комья грязи. В конце пути на уютной полянке дорога уперлась в пасеку — двухэтажный домик с остатками старых ульев, стоящих на поляне. Вокруг возвышались припорошенные первым снегом покатые безлесные хребты.

— Чудесное место для наших отшельников! — возрадовался духом игумен. — Как твое мнение, Симон? — Он критически осматривал местность, удовлетворенный таким исходом наших поисков.

— Место хорошее и уединенное, только, по мне, здесь все-таки сыровато… — Я поежился в легком подряснике.

— Нет, не сыровато! — стоял на своем архимандрит. — Это же весна, а весной всегда сыро…

— Ну, смотри, отче, тебе виднее… Вполне возможно, что летом здесь будет отлично…

Место действительно выглядело красивым, но не таким, как в Абхазии, — солнечным и радостным, а немного сумрачным, возможно, из-за низких облаков, и сырым из-за близости горной реки.

В управлении пчеловодческого хозяйства нам удалось быстро договориться о цене, и мы приобрели эту поляну с домиком за тысячу долларов.

— Теперь все нужно согласовать с мэром. Все-таки скит открываем официально. Поедешь со мной, а то одному неудобно? — Игумен деловито и сосредоточенно просматривал все документы на покупку недвижимости в своей разбухшей папке.

Мэр, властный, уверенный в себе человек, лет пятидесяти, говорил с нами сухо и кратко.

— Скит в Ермоловке строить разрешаем. Постановление о покупке домов подпишу. Не пойму только, чего это вы в село забрались? В Сочи есть и получше места.

— Для нас в Сочи дороговато, а по селам цены небольшие, — сдержанно отвечал игумен.

— Для батюшек и дороговато? Удивляюсь… — озадачился мэр. — А чего же вы сидели, когда все вокруг землю даром брали?

Мы промолчали. Глава администрации попрощался с нами за руку:

— Моя супруга хотела с вами побеседовать. У вас найдется немного времени? Вы там с ней сами, без меня…

Супруга мэра оказалась более радушной и гостеприимной, приняв нас в гостиной в своей новой большой вилле с шикарным видом на город и море. Пока она готовила чай, в комнату вошла ее дочь, школьница. Увидев священников, она сконфузилась.

— Мама, я пойду, не буду вам мешать…

— Ну-ну, не будь букой, монахи не кусаются… — засмеялась мать. — Угощайтесь, батюшки! — Она придвинула к нам бутерброды с красной икрой, шоколад. — Не обращайте внимания на моего мужа. Они все после коммунизма припорошенные… А я уверовала. Правда, совсем недавно. И Церковь я уважаю. У вас где скит разместится?

— В Ермоловке. Место красивое. Сады вокруг… — Архимандрит держался строго и величественно.

— Вы позволите к вам приезжать на службу? — спросила хозяйка.

Отец Пимен замялся:

— Вообще-то скит у нас мужской…

— Понимаю, понимаю… — поправилась женщина. — Но вы сами иногда намерены сюда приезжать?

Они разговорились и, похоже, нашли общий язык. Девочка искоса поглядывала на меня.

— Хотите, покажу вам мои картины? Я пробую рисовать акварелью…

На всех листах, изображенное в полудетской манере, всюду присутствовало море. Но краски были положены хорошо, у этой девочки явно имелся талант.

— Я море очень люблю. И брожу вдоль него, когда мы с мамой выезжаем на наши любимые места.

Прощаясь, она со смелой детскостью сказала:

— Мама, а монахи не такие страшные, как говорят.

Ремонт квартиры затягивался. Архимандрит уехал, а мой отец начал унывать. Затем уныние переросло в подозрительность.

— А почему вы мне квартиру не показываете? Может, ее совсем даже и нет на белом свете?

— Папа, там Савва и Илья ремонт ведут, смотрят за рабочими, стройматериалы им подвозят. Все идет нормально. Как закончат, так и переедем, — попытался я успокоить отца.

— Это что значит? Подождите, детки, дайте только срок, будет вам и белка, будет и свисток? Я требую показать мне квартиру! — Он изо всей силы стукнул кулаком по столу. — Вы что, обманываете меня? — Старик разволновался не на шутку.

— Саша, собираемся, поедем в город на автобусе! Пусть Федор Алексеевич осмотрит квартиру.

Там полным ходом шел ремонт. Краской пахло даже в подъезде. Отец молодцевато помахал рукой пенсионеркам, сидевшим у подъезда на лавочке.

— Вот, теперь своими глазами вижу — молодцы, молодцы! Это кто, отец Савва? Отец Илья? Благодарю, благодарю! — энергично тряс им руки Федор Алексеевич.

Но главное было еще впереди: нам предстояла прописка отца и оформление его пенсии. Выстояв с Сашей огромную очередь у дверей паспортного стола с шести часов утра, мы вошли в кабинет начальника паспортного стола. Женщина в чине майора милиции встретила меня неприветливо:

— Вы тут пропишетесь с вашим отцом и потом балдеть будете, а мне за вас отвечать! Так? У нас строго с пропиской.

— Прошу отца прописать по здоровью, как пенсионера. Хлопот от него немного. Документы в порядке. А я жить буду рядом, в Абхазии, — пытался я спокойно отвечать на капризы майора.

— Вы живите где хотите, а нам нужно документы проверить вашего отца начиная с Таджикистана. Пишите заявление, что вы живете, как священник и монах, в Абхазии, а отца хотите поселить в Адлере. Только это еще не все: вам нужно в Краснодаре разрешение получить. Тогда и пропишем вашего Федора Алексеевича. Пусть Краснодар решает!

Мне это обстоятельство показалось запредельным для моих душевных сил.

— А когда проверка документов закончится? — упавшим голосом спросил я.

— Не раньше, чем через месяц. А пока приходите, проверяйте списки.

Начались долгие хождения по мукам в милицию с записью в очередь с шести утра. Верный Александр всюду сопровождал меня. Не желая ехать в неизвестность, мне хотелось дождаться результатов проверки. Время шло, а ответа не было.

Начальница, увидев меня в очередной раз, вспылила:

— Что вы все ходите и ходите ко мне? Сказано вам: через месяц придут сведения! Вы в Краснодар ездили? Вот тогда и будем разговаривать.

— Простите, месяц уже прошел… Отец без пенсии и без денег сидит.

Мои возражения не были услышаны.

— А мне какое дело? Значит, Таджикистан тянет! Освободите кабинет и не мешайте работать.

Пришлось собрать все телесные и душевные силы и собираться в Краснодар.

— Батюшка, не переживайте, я тоже с вами поеду!

Самоотверженность послушника немного утешила мою душу.

— Спасибо, Саша! Без твоей помощи мне давно уже пришел бы конец.

* * *

Что синь, от края и до края,

До дна от солнца светится,

Что где-то жизнь течет иная,

С трудом каким-то верится!

А за окном — зима сырая

С вороньей стаей по ветвям,

Так убедительно плохая,

Что и без слов понятно нам!

И в той знакомости тревожной

Мне тоже что-то вручено —

И море с синью невозможной,

И то, что светится оно.

Рабы суеты не поднимают взора от земли сей, ибо говорят друг другу: «Разве возможно воскресение наше в Боге?» И им отвечают другие рабы: «Не нуждается человек в Боге!» Потому изливается гнев Божий на рабов нерадивых. Но чада Божии смотрят прямо в лицо Отца Небесного, ибо сказал Он Сам через пророка Своего: Будьте святы, потому что Я свят (1 Пет. 1:16), а через Сына Своего прорек: Видевший Меня видел Отца (Ин. 14:9). Рабы земли сей всегда пребывают во мгле греха, а сыны Божии неотлучно — в укрепляющей их благодати, сияющей в сердцах детей Отца Небесного, подобно огню в купине неопалимой. Сыны живут в истинном смирении пред Отцом светов, а рабов точит горькая зависть и сжигает гнев. Дух Божий касается душ сынов Божиих и раскрывает им без-предельность Царства Небесного, а плотские души живут и мыслят по-плотски, не проникая в глубины Божественной жизни Твоей, Христе, которую во всей полноте даруешь Ты созерцающему уму.

МЕЖДУ ДВУХ ОГНЕЙ

Обманываю я сам себя, Боже, и не нужно даже хитростей лукавого, когда верю я, что тело мое — это я сам, и жизнь моя, и упование мое. Тело всегда немо и безжизненно, ибо лишь благодать Твоя, Христе, движет его и говорит через уста его. Плоть обманывает плоть своей привлекательностью, пустая плоть, ничего не значащая без жизни вечной Твоей, Боже. Познавший Тебя преобразил и смертную плоть свою, наделив ее благодатью и животворящей силой, избавив от греха и смерти. Тогда преображенное тело становится помощником и другом в подлинном благоговейном единении с Тобой, Господи, когда истины Евангелия созерцаются боговидно богами по благодати Божией.

По зеленеющим первыми всходами бескрайним кубанским полям мы катили на стареньком междугородном автобусе. В окно сильно дуло через неплотно прикрытую щель. Солнечные лучи щедро разбрызгали пятна света по весенней просыпающейся земле, ощутившей первое настоящее мартовское тепло. От этого в душе лучилось солнечное настроение и жило ожидание самых удивительных свершений. В Краснодар приехали поздно, в одиннадцать вечера. Отыскали горисполком, а ночевать оказалось негде — в гостиницах, как всегда, не было мест. В вестибюле учреждения горел свет. На наш стук вышел старенький вахтер.

— Ладно, ночуйте здесь, в креслах! Только утром раненько я вас на улицу выпущу, чтобы вас здесь сотрудники не увидели. Зайдете потом в общей очереди.

Такое предложение показалось нам верхом удачи. Наутро, заспанный и плохо соображающий, я стоял перед каким-то чиновником, который долго что-то писал, а потом подал мне бумаги.

— Разрешаем вашему отцу и вам прописку в виде исключения. Для нас монахи — дело новое, поэтому потребовалась серьезная проверка. Можете ехать в Адлер, оформлять документы.

Сотрудники паспортного стола, уже привыкшие к нашему хождению по кабинетам, обратились ко мне и Александру с просьбой:

— Батюшки, вы можете освятить наше учреждение? А то у нас тут работа нервная.

Запах ладана и звон кадила наполнили помещение милиции. Майор молча наблюдала за нашими действиями, затем сказала:

— Вы так мне всех сотрудников в свою веру обратите!

— А у нас не своя вера, у нас вера православная, от наших предков перешедшая! — ответил послушник.

— Ладно, ладно, только меня не уговаривайте, — усмехнулась начальница. — Бумаги ваши готовы, забирайте!

В городе меня ожидал архимандрит, который приехал осмотреть скит и проверить, как идет оборудование дома под кельи и строительство домовой церкви. Ему я высказал свои соображения, когда мы все, с послушниками Александром и Ильей, собрались в квартире.

— Отче, мне с отцом в Ермоловский скит далеко ездить, да и не на чем. Можно на лоджии устроить маленький храм?

Настоятель задумался.

— Это я не могу взять на свою ответственность. Лучше давай батюшке позвоним! Его уже выписали из больницы, он теперь в Лавре…

Мы долго дозванивались, пока трубку не поднял келейник. Услышав голос отца Пимена, он соединил нас с духовником.

— Батюшка, благословите нам на квартире у Федора Алексеевича маленькую церковь оборудовать? Мы здесь живем с двумя послушниками. Если всей компанией начнем в местный храм ходить, то вопросов не оберешься… — Мое сердце трепетало от волнения, пока я говорил нашу общую просьбу.

Затаив дыхание, мы слушали, что скажет старец. В трубке слышалось долгое молчание, затем раздался хрипловатый голос отца Кирилла:

— Вообще-то, отцы, на квартирах нельзя устраивать церкви… — Он помолчал. — Но, в виде исключения, беру вашу церковь на свою ответственность. Где же вы там ее устроите?

— Батюшка, родной, большое вам спасибо! У нас здесь есть одна большая лоджия, где как раз поместится домовая церковь, — взволнованно прокричал я в трубку.

— Хорошо, хорошо. Живите, как мышки, тихонько… И так спасетесь!

Перед отъездом отца Пимена нас разыскали послушница Надежда с сыном и Тамара с Серебряного хутора.

— Отец Симон, простите, но на Псху без вас как-то одиноко. Мы узнали, что вы скит открываете под Адлером, и приехали сюда. Простите за неожиданный визит. — Надежда говорила волнуясь, нервно сжимая пальцы левой руки, обхватив их правой ладонью. Ваня ухватился за мой подрясник и стоял молча, смотря снизу мне в лицо.

— Тамара, а ты что, послушницей стала? — спросил я, увидев ее в черной одежде.

— Еще не стала, но хочу подвизаться в послушании вместе с Надеждой. Она мне как старшая сестра! И еще я ушла из дома совсем… Прошу принять меня тоже послушницей в скит…

— Сестры, поймите, скит не мой, а игумена — отца Пимена! К нему и обращайтесь…

Послушницы окружили архимандрита. Он нахмурил брови.

— Скит-то у нас мужской, а не женский! Вот послушник Илья и Александр будут там жить с монастырскими иеромонахами.

— Отец Пимен, помогите! Умоляем вас о милости, не оставьте нас… — Сестры сделали движение, словно хотели встать на колени.

— Нет, нет, что вы! Не нужно кланяться… Ладно, пока живите в соседнем пустом доме в Ермоловке, а там посмотрим… Вот, кстати, идея, отец Симон! А сестры могли бы заодно присматривать за Федором Алексеевичем!

Я повернулся к молчащему отцу, внимательно слушающему наш разговор:

— Папа, ты согласен, чтобы эти девушки иногда приезжали к тебе, помогали покупать продукты и занимались уборкой?

Отец очень серьезно и испытующе посмотрел в их лица:

— А этот мальчик с ними? Что ж, девушки хорошие, я не против, пусть приезжают.

На этом, казалось, все недоразумения закончились, но следующие события не заставили себя ждать. Архимандрит занялся сборами в обратный путь. Помогая ему упаковывать чемодан с подарками для братий, послушники упомянули имя монастырского духовника.

— Отче, а ты обещал мне к отцу Херувиму в скит съездить, помнишь? На один денек не задержишься?

Мой вопрос прервал его сборы. Настоятель подумал и согласился:

— На один день можно задержаться… Ведь я и сам хотел осмотреть его скит!

От духовника за нами приехал его водитель, пожилой монах, на зеленом стареньком микроавтобусе, у которого что-то неприятно скрежетало в коробке передач.

— А доедем ли? — с сомнением спросил архимандрит, постучав носком ботинка по покрышке старого колеса. — Не развалится? Ржавый весь какой-то…

Монах с готовностью засмеялся, хотя смеяться было нечему: — Вмиг домчимся, отец игумен! Не волнуйтесь…

Вместе с послушниками мы забрались в машину, пропитанную сильным запахом бензина.

Отец Херувим ожидал нас, стоя на своей горке и улыбаясь нашему приезду. Маленькие кельи из неошкуренного горбыля, числом около пяти и похожие на сарайчики, располагались по склону холма. Вид на лесные окрестности приятно утешал взгляд первой нежной зеленью лип и дальним лазурным горизонтом моря. Мы прошли в трапезную. Монахи и послушники чинно взяли благословение у настоятеля. Нам принесли чай, а также домашние пирожки, пожертвованные чадами отца Херувима. Первое время чай пили молча.

— Смотрю, ты неплохо устроился, отец Херувим? — подал голос настоятель.

— Вашими молитвами, отец игумен, жизнь налаживается. Хотя суеты многовато на первых порах, но мы молимся, правило не оставляем…

— Отче, давно хотел у вас спросить: как бороться со страстями Иисусовой молитвой?

Отец Херувим на мой вопрос откликнулся с доброжелательностью:

— Страсти, отче Симоне, настолько держат сердце, что даже когда разум понимает неправильность и даже греховность поведения, он не имеет сил оторваться от неприязни к близким и осуждения их. Дьявол извне держит сердце в плену страстей, не имея возможности полностью пленить душу, ибо внутри ее пребывает Бог. Иисусова молитва, сильней которой нет ничего ни на земле, ни на небе, разрубает, как мечом, и отсекает эти рабские связи с миром и диаволом, держащим этот мир в своей власти. Тогда вся природа человека, дух его, преображается благодатью и обретает спасение во Христе, сокровенно живущем посреди сердца человеческого. Но для этого предстоит пройти сильные брани, ох, отцы и братья, какие сильные и страшные брани…

— Батюшка, почему так происходит: ходит человек в церковь, молится, причащается, а потом неожиданно впадает в грехи, словно неверующий? — спросил я, любуясь добрым морщинистым лицом духовника, которое поражало своей детской простотой.

— За умом не следят… Думают, само все устроится и они без трудов спасутся и станут святыми! А враг тут как тут… Если монахам трудно, что говорить о мирянах… Чем миряне отличаются от монахов? Не умеют переносить духовные брани!

— А что же практически нужно делать, отче, чтобы одолеть страсти? — заинтересовавшись беседой, спросил архимандрит.

— Отец архимандрит, нужно постоянно отслеживать — происходит ли в нашей душе духовное возрастание или, наоборот, оно уменьшается? То есть ослабевают ли страсти или же нет? Утихает наш ум или еще воюет против нас? Если духовное восхождение остановилось, значит, еще есть тайное осуждение ближних или скрытый ропот на обстоятельства, которые составляют наш крест. А если будешь думать: «Становлюсь я святым или нет?» — то это тоже уловка диавола, ведущая душу к дьявольской гордыне…

— Отец Херувим, вам нравится место, где вы поселились?

Мне было интересно узнать его отношение к Сочинскому побережью, зная, как он любит Абхазию. Духовник искоса глянул на игумена, потом честно ответил:

— Не спрашивайте, отче… Даже на этом месте, красивом, спокойном, мир все равно близко, а душа тоскует об Абхазии, о том золотом времечке, когда мы жили в нашей уединенной келье с отцом Паисием, — завздыхал старец.

— Так ты что, отец, снова в Абхазию настроился? — Бровь игумена недоуменно поползла вверх. — Уж и это место тебе не нравится? Отец Кирилл благословил же тебя скит не оставлять!

— Слова батюшки я слушаю и исполняю, отец настоятель. Только вот душа, — монах приложил детскую руку к своей груди, — тянет и тянет в Абхазию.

— Нечего, нечего, отец Херувим, про старое вспоминать… У тебя здесь народу сколько, им и занимайся! Как-никак монастырский скит…

— Благословите, отец игумен, и простите меня, грешного… — Духовник неожиданно поднялся с лавки и упал в ноги архимандриту.

— Ладно, ладно, вставай! Что с тобой сделаешь? — засмеялся отец Пимен. — Смотри сам, где тебе лучше, я препятствовать не стану…

После отъезда игумена, убедившись, что отец всем обеспечен, и уладив его пенсионные проблемы, я уехал в Абхазию. На Решевей меня ожидали одна приятная новость, другая — неприятная. Василий Николаевич привез нам плуг и борону для вспашки огорода и теперь осматривал наше пчелиное хозяйство. Он с видимым удовлетворением убедился в отличном состоянии пчелиных семей и теперь уверял, что в это лето у нас может быть хороший взяток.

— Вообще, к слову сказать, отец Симон, у вас Филадельф — просто талант! И Евстафий — ничего себе, но иеромонах ваш — самый лучший пчеловод на Псху после меня!

Он умел сказать, этот сельский балагур, вызвав на наших лицах улыбки. Но другая новость заставила меня опечалиться: при всех своих талантах эти двое насельников скита перестали ладить друг с другом и иной раз даже не разговаривали, сторонясь один другого. Крепкая «дружба» между иеромонахом и иноком куда-то улетучилась. Бывало, между ними вспыхивали раздоры по каждому пустяку.

— Отец Евстафий, что у тебя произошло с иеромонахом? Почему у вас такие плохие отношения? — спрашивал я.

Инок угрюмо отвечал, не поднимая головы от наковальни, на которой он выпрямлял гвозди для подков:

— Ничего не произошло. Я просто его видеть не могу! — В каждый удар молотка он словно вкладывал свое раздражение.

Пришлось обратиться к отцу Филадельфу.

— Отче, ты же понимаешь, что Евстафий надорванный человек, будь к нему снисходительнее! — уговаривал я иеромонаха.

— Батюшка, быть снисходительным можно только к тому человеку, который искренне ошибается или заблуждается! А если я начну закрывать глаза на его поведение, он мне на голову сядет и погонять начнет…

Видя неуступчивость иеромонаха, я уходил к себе в церковный притвор, пытаясь молитвой заглушить боль от недружелюбности обоих монахов.

Прогретая земля дышала почти летним теплом и медовым запахом трав. Пчелы стремительно носились над головой, с гудением устремляясь на ту сторону Бзыби, где по лесам белыми облаками цвел каштан. Мы приготовились пахать: инок взял коня за повод, я встал за плуг. Иеромонах возился в углу огорода с грядками.

— С Богом, отче, начнем! — сказал я Евстафию.

— Н-н-но! — звонко крикнул капитан. — Пошел, пошел!

Конь прижал уши, задрожал телом, потом, словно набравшись решимости, потянул плуг. Тяжелый отвал земли вывалился из-под плуга — я взял слишком глубоко. Ослабив немного судорожную хватку рук, я придал лемеху правильное направление. Плуг вильнул влево и вправо, но вскоре на нашем огороде начали ложиться тугие, блестевшие на солнце борозды.

— Нно, нно, Афоня! — покрикивал Евстафий. — Пошел, пошел!

Он явно наслаждался этим процессом и торжеством учителя за своего подопечного — нашего доброго конягу, выдержавшего экзамен. С грядок на нас смотрел иеромонах. Нельзя было не любоваться иноком: широкоплечий, ладный, с мокрой спиной, он шел впереди с конем, дыша полной грудью. Наверное, это был один из самых счастливых эпизодов в его нелегкой жизни.

— Евстафий, а конь слушается тебя! Молодец! — крикнул я сзади, стараясь ровней держать плуг.

— Кто молодец? Он или я? — засмеялся инок, обернувшись ко мне. Его серые глаза сияли счастьем и радостью за коня, за нашу дружную пахоту, за эту мимолетную радость жизни.

К вечеру, вспотевшие, красные от жары, в потных подрясниках, мы отправились в лес к ручью и долго плескались в нем, подставляя ладони под чистые прохладные струи. Когда мы вернулись на кухню, за столом с отцом Филадельфом сидел Михаил, прибывший из Москвы.

— Отец Симон, благословите! Для вас хорошая новость!

— Какая еще новость? — насторожился я, устав ждать чего-нибудь действительно хорошего от каждой новости.

— Я вам привез военную рацию и к ней телефон. Военные пожертвовали… — Его сообщение озадачило меня и моих друзей.

— Для чего нам нужна рация и телефоны, Михаил?

— Ну как же вы не понимаете? Вдруг с вами что-нибудь случится, вы сможете вызвать помощь по телефону! — убежденно высказал он свой довод.

— Спасибо тебе за заботу! Но теперь ты сам подумай: на Грибзе снегу зимой по грудь, кто туда дойдет? Бесполезно все это… Да и перед местными неловко — у них такой рации нет, а у монахов есть. Отец Кирилл всегда говорил нам, что монах не должен жить богаче местного населения, а наоборот — всегда беднее!

Москвич приумолк, обдумывая мои слова. Он обвел взглядом иеромонаха и инока, но встретил молчаливый отказ.

— Зачем же я тащил такую тяжеленную «бандуру» на Псху? Зря, значит?

— Нет, не зря, Михаил. Ты сделай доброе дело: подари рацию и телефоны милиционеру! Ему и его помощникам телефоны очень пригодятся… Мало ли кого придется выручить или кто заболеет? — подсказал я нашему доброхоту.

— Верно! Спасибо за совет, батюшка! И на Псху народ рации обрадуется: им ее вовек не достать…

Глухое уханье филина напомнило нам о сгустившихся сумерках.

— Ого, как засиделись! Да и устали сильно… Отче Симоне, по кельям? — спросил Евстафий, потягиваясь. В широкий проем кухонного окна заглядывал тонкий серп молодого месяца, он как будто улыбался нашей простой, беззаботной, словно сотканной из летящих мгновений монашеской жизни.

На этом дело с доставленной из Москвы рацией не закончилось: из Сухуми несколько месяцев спустя нам передали из правительственных кругов, что если бы только монахи установили у себя военную рацию, то всех немедленно бы депортировали из Абхазии. Между тем раздоры в скиту нарастали, а мне не удавалось примирить моих друзей. Отец Филадельф был очень близок мне по духу, а инока с его трудной судьбой всегда было жаль. Ни с одним из них порознь у меня никогда не возникало недоразумений, и то, что они не смогли ужиться и притерпеться друг к другу, ложилось на сердце тяжелой печалью.

Взяв с собой иеромонаха, я ушел на Грибзу на все лето. Вдвоем, работая слаженно и споро, мы заготовили бревен полностью на весь сруб. Мой неутомимый напарник начал подумывать о том, чтобы успеть до зимы сложить келью. Рассчитав наши возможности, мы поняли, что подготовить жилье к зиме все равно не успеем. Поэтому устроили себе перерыв: прорубили до конца гигантскую тропу в верховья Грибзы и наслаждались молитвой в палатках, с видами на каскад прекраснейших водопадов, уходящих полого вниз по ущелью на расстояние в несколько километров.

Дождей не перепадало с августа. В лесу началась сушь, грибы исчезли. Тогда я впервые заметил, что начали сохнуть красавицы пихты. Некоторые великаны стояли порыжевшие, умершие в одно мгновение, словно их с небосвода окатили соляной кислотой. Их ржавый цвет скорбью каменел в душе, заставляя отводить взгляд от погибающего леса. Жалко было смотреть на эти опустошения в природе, словно красота начала уходить с земли и Бог незаметно для людей стал забирать Свою созидающую и охраняющую благодать. От этого печального зрелища внутри было грустно и тоскливо. Привыкнув к изумительной, совершенной красоте горных пейзажей, я с болью замечал гибель природы. Глухая тоска по уходящей красоте земного мира сдавила грудь. Мы собрались и ушли на Решевей.

Пожив некоторое время в скиту и видя, что отношения в братстве не улучшились, я в печали собрал рюкзак и ушел на Пшицу, в любимую пещеру святого Иоанна Крестителя, предполагая попробовать там обосноваться. В этих раздумьях я поднялся к своему убежищу. Несмотря на только начавшийся сентябрь, буки уже стояли с желтыми высохшими листьями, скрежеща ими и нагоняя тоску. Когда дул слабый порыв ветра, листья безропотно срывались с ветвей и падали в пропасть, стуча о камни, будто деревянные. Небольшой ручей, протекавший сверху, высох. За водой пришлось лезть почти в альпику и набирать ее во фляжку по каплям.

Хотя лиственный полог плюща все также расцвечивал пещерку зеленым полусветом и вокруг царило осеннее безмолвие, молитва долго не открывалась. Перед лицом слабо колыхались зеленые пряди. Уют и спокойствие пещеры принесли в душу покой. Медленно, будто отворилась в нем тяжелая скрипучая дверь, в сердце вновь заговорил тихий голос молитвы, наполняя меня жизнью и возобновляя запас терпения бесконечных ее скорбей. Так хорошо и покойно мне давно уже не было. Сердце как будто полностью ожило и с благоговейным умилением выговаривало слова молитвы, молитвы покаянной, очищающей и утешающей его истерзанную плоть.

Ощущение того, что я близок к завершению какого-то очередного этапа в моей жизни, не оставляло меня. И лишь покой горной ночи все так же умиротворял сердце и душу, обращая их целиком в молитву и любовь ко всем близким и далеким людям, с великим состраданием и печалью к их нескончаемым терзаниям. Несравнимая ни с чем простота и чистота уединенной жизни убирала из нее все противоречия и метания, покрывая все смиренной и кроткой благодатью.

Вместе с молитвой пришло чувство предвкушения чего-то нового в самом ближайшем будущем, которое было более значимо, чем все, что случилось со мной до сих пор. Какая-то четкая ясность возникала в сердце вместе с молитвой. Я понял, что в моей духовной практике душа подошла к своему пределу, за которым меня ждала полная неопределенность. Кавказ явно приближался к своему завершению.

Как подвизаться дальше? Что взять за основу духовного роста? Покаяние? Но оно благословлено Старцем до конца жизни. Молитву? Но она всегда со мной. Душа перешла в какое-то иное состояние, словно ожидая следующего решительного шага. Но какого? Без отца Кирилла я не мог пока этого понять. Значит, нужно ехать в Лавру к батюшке!

Утомившись ползать по скалам вверх за водой, я спустился на тропу, полный неясных ожиданий. Что-то во мне произошло, какое-то изменение, и в этом изменении я уже твердо ожидал чего-то подобного и в скиту.

* * *

Однажды в полночь

Глаза открою:

Лежу со звездами

Над головою.

Лежу с галактиками

У плеча,

Где плоскость каменная

Горяча,

Где к небу тянутся

Зубцы и шпили,

Живу я просто,

Как говорили,

Как говорили

И заповедали

Те, кто пустыни

Сполна отведали.

Не мы, заблудшие, служим Тебе и верным Твоим, Боже, но Ты Сам служишь через нас, всегда приписывая нам Свои благие дела! Разве хотя одно малейшее добро смог бы я совершить без благодати Твоей? Если бы мог, тогда я сам бы стал вместо Тебя Владыкой, что само по себе немыслимо и зовется «самообожением», мерзостью запустения ума человеческого. Сколько бы ни был я внимателен и осторожен, но первый же мой шаг погубил бы меня, если бы Ты не направлял ноги мои, не давал свет очам моим и дыхание сердцу моему. Ни хлеб, ни вода не дают мне силы, а Ты, Сильный и Крепкий Боже, влагаешь в меня, немощного, благодать и силу Твою. Многое обещали мне родители мои, друзья, политики, ученые и правители земли сей, но где же они ныне? Все оставили меня и ветер носит по земле жалкий их прах. Без Тебя, Господи, я ничто, ибо вышел из небытия, а с Тобою — дух многоочитый с множеством крыльев священного созерцания, коими Ты поднимаешь меня в Свои Триединые Небеса.

ДРАМА

Отсутствие Бога в сердцах человеческих уличает их во множестве скрытых грехов. Поэтому вместе с Псалмопевцем вопию тебе, Христе (Пс. 18:13): От тайных моих очисти мя! Услыши глас покаяния моего не только за себя, но и за всех сынов человеческих, ибо то, что они есть, то и я: пыль и прах пред Тобою. Желаю пребывать в любви с Тобой, Боже, чем в любви с пустым миром, — ведь такая любовь есть всего лишь иное имя жестокой привязанности к суете. И еще: поистине, лучше воевать со всем миром, чем с Тобой, Человеколюбче Иисусе, ибо до ревности любит души человеческие Святой Дух Твой, Боже. Ты хочешь видеть нас совершенными, Господи, но где будет совершенство мое, если хотя бы один сын человеческий останется несовершенным? Его несовершенство покроет меня с головы до ног стыдом и печалью за то, что я стал причиной его несовершенства. Ты говоришь с нами, Боже, как с подобными Себе, а мы отвечаем Тебе плачем покаяния, собирая дух свой воедино, да сподобится он созерцательной силы.

Возвращался я на Решевей тяжело, как будто ноги не хотели идти. Еще от калитки на меня пахнуло отчужденностью и угрюмостью обстановки, царящей в скиту. Евстафий ходил в сильном раздражении на послушников, которые «понаехали невесть откуда» и мешают им спокойно жить.

— То одно им нужно, то другое. То хотят спросить что-то, то исповедаться у иеромонаха, чаепития и приемы с утра до вечера, отбою нет. Я теперь с палкой хожу, гоню всех от скита! Спросите у отца Филадельфа сами…

Но спросить разъяснений я не успел. Из лесу раздался осторожный голос:

— Отец Симон, можно вас на минуточку! — На лесной тропинке, прячась в тени деревьев, стоял послушник Филарет.

— Вот-вот, еще один, такой же! Сейчас я его палкой! — Схватив ветку, инок вознамерился устремиться за убежавшим гостем.

— Прекрати, Евстафий! — Я вышел к послушнику.

— Батюшка, можно поисповедоваться? Отца Ксенофонта не могу найти, он в лесу уединился, а у меня искушения с послушницами, — смущаясь, сказал он.

— Пойдем в церковь, там поисповедуешься!

Послушник воспротивился:

— Нет, нет, что вы? На меня очень зол Евстафий, мне в лесу спокойней…

— Пойдем, пойдем, не бойся!

Мы зашли в церковь, где послушник поисповедовался. Отдохнув, он поведал мне занятную историю.

— Помните, на Псху одно время жил послушник Арсений, молодой такой?

— Как же, хорошо помню!

— Так вот, его и еще одного послушника задержали в Одессе- сняли с теплохода! Они хотели «зайцами» в Грецию на Афон уехать…

— А что, он еще сидит?

— Нет, выпустили недавно. Я его в Москве встретил, как раз после этого. Он мне все и рассказал…

— Давай теперь ты рассказывай! — Я приготовился слушать.

— Так, значит, все по порядку. Приметили они теплоход на рейде. Узнали, что на нем туристы в Грецию утром поплывут. Они, значит, и решили вдвоем туда пробраться и спрятаться. Корабль этот не у самого причала стоял, а чуть подальше. От берега к нему причальный канат шел, метров сто будет. По нему ночью они и полезли. Вдруг, смотрят, посередине каната конус такой специальный — от крыс, что ли, воронкой к берегу. Они над морем болтаются, силы-то заканчиваются, канат же толстый! Еле ребята этот конус одолели. А друг нашего Арсения с чемоданчиком полез, так он его там в воду уронил. Перепугались: вдруг пограничники услышат? Все же из последних сил долезли до корабля и спрятались в шлюпке. Утром теплоход к пирсу подчалил, туристы зашли, разместились. Затем слышат гудок — поплыли, значит. Они чуток еще подождали и вылезли на палубу. А это, как оказалось, их теплоход подогнали к другому причалу, где таможня, и обыск устроили, как обычно. Ребят в шлюпке собака учуяла. Там и взяли их. Хотели было посадить, но один одесский батюшка узнал их историю, пожалел и взял на поруки…

— Да, смелый парень этот Арсений! Увидишь его, поклон передавай.

Удивляясь отчаянным характерам этих ребят, я вспомнил наши неурядицы, от которых вновь стало грустно.

Расставаясь с молодым послушником, я посоветовал ему вернуться в Ново-Афонский монастырь или уехать домой в тот монастырь, который он оставил, чтобы здесь не увлечься молодыми девушками. Кажется, он уехал к себе на родину, где стал иеромонахом.

Когда я вышел из церкви, капитан пробурчал:

— Вы их жалеете, а нам от этого покоя нет.

Наутро пришлось собрать общий совет на кухне. Непримиримые бывшие друзья словно находились в каком-то ослеплении и к друг другу, и к посетителям скита. Надеясь уладить разногласия, я начал с просьбы:

— Отцы и братья, прошу вас, обходитесь с гостями, невозможности, по-братски. Если хотят на исповедь, нужно поисповедовать. Если просят гвозди или инструменты, нужно дать без всякой палки, а нам Бог еще пришлет.

Но мое предложение было встречено хмуро. Отец Филадельф встал на сторону инока:

— Отец Симон, я сюда приехал ради уединения, а его здесь, оказывается, нет. Все время гости, то один, то другой… Мое намерение в скиту жить, чтобы молиться, а не людей исповедовать. Пусть на Псху исповедуются у тех, кого вы назначили. — Иеромонах в чем-то был прав, и я молчал. — Мне монашеское правило нужно исполнять, а эти «послушники» просто болтаются туда-сюда. Поэтому Евстафий с палкой ходит…

— Я тоже не согласен с вами, отче, — Евстафий поднялся и от волнения начал ходить по кухне. — Если бы ко мне пришли просто гвозди попросить или какой инструмент, — без проблем. А то ведь я должен каждому чай поставить, покормить, тары-бары порастабаривать, а у меня дел по горло, и еще с лошадью управиться надо. Как хотите, но я не согласен здесь открывать странноприимницу и быть при ней сторожем!

— Отцы, как вам ни скажешь, все не так… Мне отец на эту тему одну старую притчу рассказывал. Сын спрашивает у матери: «Мама, как правильно с людьми поступать?» Та отвечает: «По-доброму, сынок, по-доброму. Если увидишь, что люди какое-нибудь добро по улице несут, говори: „Носить вам, не переносить!“ Они и порадуются твоему приятному слову». Ушел сын, но вскоре прибегает плача. «Что с тобой, дорогой мой?» — спрашивает мать. «Матушка, увидел я, что люди покойника несут, и сказал им: „Носить вам, не переносить!“ Так они еще и побили меня, а не то что порадовались…» «Не то, не то, сынок, ты им пожелал! Надо было сказать: „Царство ему Небесное!“» «Ладно, матушка!» — пообещал сын и ушел. Через некоторое время он прибегает избитый. «А теперь какая незадача, сынок?» Тот отвечает: «Смотрю, матушка, народ жениха и невесту чествуют. Я им и сказал: „Царство вам Небесное!“».

Моя притча была встречена молчанием.

— Давайте так, отцы: с рассуждением людей принимайте! Кто по делу пришел, — помогайте, а кто без дела шляется, — провожайте.

На второй день моего пребывания в скиту появился лаврский иеродиакон Геронтий, чернобородый и кудрявый, лет тридцати, предлагая финансовую помощь и обещая достать что угодно. Он разбил во дворе палатку и начал жить уединенно, не особо общаясь ни с иеромонахом, ни с иноком.

— Приехать приехал, а чего приехал? Сам не знает! — ворчал капитан.

Начался осенний сбор орехов и каштанов, который отвлек нас от наших проблем. Втроем мы насобирали три мешка орехов и столько же каштанов. Затем с Евстафием поднялись на нашу ореховую поляну с шалашом иеромонаха Ксенофонта, пустовавшим все лето.

— Думаете, отец Симон, он пустой? Наверняка там кто-нибудь сидит. — Инок заглянул внутрь. — Нет, убрался утром… Кто приходит, кто уходит, — не знаю. Не скит, а проходной двор! Благословите, я сожгу эту халабуду?

— Если никто не живет, то сожги, — колеблясь, согласился я.

Когда огонь заполыхал, угрызения совести охватили меня.

«Нужно было посоветоваться с отцом Ксенофонтом! Но где его найдешь? И времени нет искать его келью,» — оправдал я себя, но чувствовал, что совершил ошибку, не сверившись с молитвой, как учил старец. Упрекая себя за скоропалительность принятого решения, я исповедал этот грех отцу Филадельфу. Он успокоил меня:

— Правильно, батюшка, что сожгли! Зачем нам этот шалаш? Иеромонаха Ксенофонта давно уже не видно, а нам незваные гости под боком ни к чему! Так спокойнее…

Но у меня на сердце не было спокойно, и эта ошибка угнетала меня долгое время. Через несколько дней отец Филадельф подошел ко мне:

— Батюшка, благословите с вами на Грибзу подняться? Не выходит она у меня из головы…

— Собирайся, утром пойдем!

Мы упаковали рюкзаки. Кудрявый иеродиакон высказал пожелание присоединиться к нам. Инок был занят конем и пойти в гору не мог. Однако он с готовностью предложил подбросить наш тяжелый груз, насколько это возможно будет для лошади. Дойдя до водопада, что составляло половину пути, капитан повернул обратно. Но эта помощь дала нам большой выигрыш во времени и в силах. Еще засветло мы добрались до папоротниковой поляны.

— Заждалась меня, избушечка! — Я поцеловал ее дверь и крест рядом с церквушкой.

Смолистый застоявшийся дух с ароматом ладана знакомо пахнул в лицо. Я присел на топчан в келье и закрыл глаза. Нигде так не ощущалось чувство дома, как в этой келье на Грибзе. В верхней церкви присутствовало ощущение полета над землей, а здесь царил дух родного дома, знакомого до мелочей.

Отец Филадельф расположился в соседней комнате. Гость устроился в палатке у костра. Наши печи жарко запылали; Чедым уже украсился первым, ярко блестевшим под закатным солнцем снежком, и оттуда тянуло холодом. На следующий день, помолившись, мы отправились к месту будущей кельи иеромонаха. Оно было выбрано удачно — на солнечном склоне прямо напротив заснеженного пика. К сожалению, подходящих валунов поблизости на обнаружилось. Вооружившись длинными рычагами, мы принялись за поиски подходящих камней выше по склону. Они оказались настолько далеко, что на их подтаскивание и установку под фундамент кельи ушли все погожие солнечные дни. Но нас утешила литургия, на которой отец Филадельф пел так проникновенно, что по спине ползли мурашки. Иеродиакон читал часы и тянул четки.

За чаем, сидя втроем в келье и поглядывая на забрызганное каплями дождя оконце, мы разговорились.

— Отец Симон, что для вас главное в молитве? — Иеромонах подул на горячий чай в алюминиевой кружке и поставил ее на столик. — Горячий еще…

— Каждую зиму я читаю в этой келье книгу преподобного Макария Великого, и, кажется, лучше ее о духовной жизни нигде не сказано, кроме Исаака Сирина, конечно: «Постоянство в молитве, непрестанно устремленной к Богу, — вершина всех добродетелей, — прочитал я выписку из своей тетради. — Это тот огонь Божественной любви, о котором Господь сказал (Лк. 12:49): Огонь пришел Я низвести на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся». Еще сказано: Бог наш есть огнь поядающий! (Евр. 12:29) Это то сокровище, о котором святой апостол сказал, что мы носим его в скудельном сосуде. Вот еще выписки: «Он делает Ангелов Своих духами и служителей Своих палящим огнем». И царь Давид воспевал: Воспламенилось сердце мое во мне, в мыслях моих возгорелся огонь (Пс. 38: 4). А вот выписка для молитвенной практики: «Пламенем огня благодати изгоняются демоны и их хитрости удаляются от нас, а наши души восстанавливаются на правом пути». Это тоже из Макария Великого.

— Это все хорошо отцами сказано, батюшка. — Иеродиакон, окончивший академию, пытливо посмотрел на меня. — А сам-то что скажешь?

Я отложил тетрадь в сторону:

— Что сам скажу? Во-первых, без старца на молитвенном пути не сделать ни шагу. Пока подвизался до старца один в горах, пробовал и то, и другое, а сам словно стоял на одном месте. Лишь когда попал к отцу Кириллу, почувствовал, как душа начала изменяться, А во-вторых, самое начало духовной жизни состоит в том, что душа меняет мир видимый, к которому мы все привыкли и который нам кажется таким знакомым и обыденным, на мир невидимый, становящийся для нас все более реальным и осязаемым.

А мир видимый как бы тускнеет, и отходит все дальше, и все меньше терзает нас своими страстями и привязанностями. Если душа не осуетится и не рассеется, то, еще живя на земле, начинает ощущать жизнь вечную.

Мы помолчали, слушая, как вечерний дождь продолжает шуршать по крыше кельи.

— Пока я полгода жил в миру, занимался домом в Сергиевом Посаде, отца перевозил, то чуть было все не растерял. Ни о каком постоянстве молитвенном уже даже не помышлял. Спасибо, отец Кирилл поддержал и помог в молитве укрепиться… Мне Старец внушил хорошенько запомнить, что сердце должно быть стойким и мужественным в отношении страстей, чтобы оно через них смягчилось для прихода благодати. Именно брани со страстями, попущенные нам Богом, и умягчают сердце, а умягчаясь, оно смиряется и готово к принятию благодати, для которой нельзя быть ни малодушным, ни жестоким…

Наутро отец Филадельф засобирался вниз:

— Нужно в скит идти. Василий Николаевич обещал показать, как мед качать.

Мне было жаль, что он уходит. Как бы то ни было, я к нему крепко привязался, не меньше, чем в к Евстафию, и некоторое время чувствовал себя покинутым и одиноким. Вместе с ним ушел и кудрявый иеродиакон, обещая обеспечить нас горными вещами. Потом это чувство одиночества постепенно рассеялось под чарующей беспрестанной сменой осенних пейзажей…

На Решевёй меня ожидал полный разброд. Мои товарищи не разговаривали друг с другом и в трапезной ели молча, опустив глаза в свои тарелки. Даже свежеоткаченный мед не радовал их.

— Отцы, нужно полюбовно договориться, как нам лучше поступить, чтобы жить в мире. Высказывайте свои соображения.

На мое предложение инок угрюмо уставился в пол, а иеромонах предпочел смотреть в окно. Они сидели набычившись, чтобы не встречаться друг с другом взглядом.

— Если вы молчите, то я предлагаю такое решение: я ухожу зимовать в верхнюю келью, отец Филадельф поселяется в моей келье на папоротниковой поляне, а отец Евстафий остается в скиту.

Инок промолчал на мои слова, а иеромонах вспылил:

— Отец Симон, что вы говорите? Представьте, если мне надо будет спуститься на Решевей что-нибудь здесь взять или переночевать — как это возможно с отцом Евстафием? Да он просто дверь не откроет или мы драться начнем!

— А чего тебе дверь открывать? Ты что-нибудь сюда привез? Приехал и живешь на всем готовом, а я здесь в мозоли руки стер! — раздраженно бросил ему Евстафий.

— А я что, не стер в мозоли руки? Вот мои мозоли — проверь! — Иеромонах протянул свои ладони с огрубевшими мозолями. — Батюшка, с этим человеком никаких договоров заключить не удастся!

— Батюшка, из ваших уговоров ничего не выйдет! Вы наконец решите одно — или он, или я! — твердо заявил капитан. — Вместе нам здесь не жить! А то я за себя не ручаюсь… Как скажете, так и поступим. Я на все согласен!

— Я тоже, — негромко проговорил иеромонах, все так же продолжая смотреть в окно, где небо хмурилось тяжелыми осенними тучами.

— Отец Евстафий, не торопись, все уладим, это же явное искушение.

На мои слова он гневно махнул рукой, нервно перебирая напильники на верстаке.

— Батюшка, моему терпению, хотите вы или не хотите, пришел конец! — заговорил Филадельф, оторвав взгляд от окна и обратившись ко мне. — Я с этим человеком зимовать не буду! Евстафий, сами видите, как с цепи сорвался…

По его лицу стало ясно, что все уговоры бесполезны. «Вот и пришли изменения… — понял я. — Значит, прежней жизни конец! Удивительно, с каждым порознь жить можно, а вместе они не могут ужиться… Что делать?» — Оба были мне дороги, но поставили меня перед тяжелым выбором. В конце концов мне пришлось переломить себя и оставить иеромонаха, присланного отцом Кириллом.

— Значит, поступим вот как: отец Евстафий пусть снова возвращается в церковный дом, в котором он жил до этого, а отец Филадельф останется в скиту, — объявил я свое решение.

— Тогда я забираю коня! — встал во весь рост капитан и сжал кулаки. — Афона я никому не отдам! Вы его здесь угробите…

— Хорошо, забирай коня. Ты прав, ему лучше быть с тобой. Кроме того, можешь взять еще треть продуктов и треть общих денег.

Все молча разошлись по своим кельям. Через час инок угрюмо навьючил лошадь, взял конверт с деньгами, который я вручил ему во дворе, и, не прощаясь, ушел на Псху, ведя за собой тяжело груженного Афона. Мы остались вдвоем с иеромонахом. Вечером мы молча сидели у жаркой печи при тусклом огне керосиновой лампы, бросающей желтые блики на наши печальные лица. Что-то утратилось в тот вечер, словно хрустнуло и сломалось, как лед под ногою, нечто, объединявшее нас и вдруг заменившееся мелочными стычками и претензиями.

Время от времени к нам доходили слухи о диверсиях сванов, которые заблокировались в Кодорском ущелье. Их небольшие отряды пробирались в Абхазию, взрывали мосты и дороги. Некоторые из таких озлобленных групп находили живших по Кодору пустынников, грабили и избивали их. Многие из монахов и монахинь, устав прятаться по лесам от бандитов, уехали из Абхазии.

На Псху последовали события, которые посыпались одно за другим, словно комья снега, вызвавшие целую лавину. Инок Евстафий крупно поссорился с председателем сельсовета, который, разгневавшись, приказал ему убираться из села. Раздосадованный капитан, забрав коня, перешел границу и устроился в Красной Поляне. Не найдя себе покоя и там, он бросил все и уехал в Москву.

Слыша все эти новости, следующие одна за другой, мне было больно за этого человека, ставшего частью моей жизни. Помоги ему, Господи, в его скитаниях по этой неприютной для него земле. Несмирение, с одной стороны, и непреклонность, с другой, двух, в общем-то, неплохих людей дали мне грустную возможность поразмышлять о том, насколько опасны эгоизм и самолюбие и какую они приносят порчу в наши души.

* * *

После гроз ночных

Сверкают дерева.

Первый снег в горах —

Последняя их новость!

Я готов забрать свои слова

За свою ненужную суровость.

Пусть опять стрижи

Кружатся у лица,

В дальний путь взволнованно готовясь.

Жизнь моя, без края и конца, —

Ты моя единственная новость!

Око за око — и все слепые. Зуб за зуб — и все беззубые. Таков закон. А благодать отдаст даже тело свое ради ближнего, ибо такова любовь. Но закон царствует только на земле, а благодать, когда воцаряется на земле, то возносит на Небеса. Закон — для плотских, а благодать — для рожденных в Духе. Поэтому приверженцы плоти одержимы завистью и местью, а благодатные души исполнены сострадания и любви. Не ошибись в выборе, душа моя, ибо в этом мире выбор происходит каждое мгновение и склонение души даже на мельчайший волосок учитывает Господь. О мире всего мира жаждет молиться душа моя, а дух мой выходит из времени и живет всесильным словом Твоим, Христе (Мф. 24:35): Небо и земля прейдут, но слова Мои не прейдут. И каждый малый человек — велик, ибо носит в себе Самого Тебя, Владыка, Подателя вечной жизни. И как только он осознает это глубоко, всем духом своим, то весь исполняется благодати и еще на земле живет как на Небе, «смертию смерть поправ», входя под покров светозарного бытия Твоего.

ОЧАРОВАННАЯ ДУША

По рукам и ногам вяжет меня дружба земная и не дает оторваться от земли. Благословенны все «враги» мои, ибо не давали мне забыть о Небе, не попуская покоя ногам моим и веждам моим дремания. И дабы не считал я себя мудрым, называли писания мои бредом и чушью. Чтобы не надевал я личину старца, высмеивали меня, как расчетливого спекулянта псевдодуховных изречений. Поистине благодаря «врагам» моим, вернее, благодетелям, разрушилась ложная опора души моей, опора на людское мнение, а Святое Евангелие Твое, Христе, стало жизнью ее. Потому не «враги» мне зложелатели, ибо сам я себе — наибольший враг и наизлейший зложелатель, лишающий сам себя спасения гадкой гордыней и тщеславием сердца моего. Господи, Спаситель мой, беспристрастной любовью научи меня любить ближних моих и благодарной любовью исполни сердце мое ко всем ненавидящим меня, даруй им мир Свой непреходящий, ибо они так возлюбили меня, что привели в мир неизреченного святого Царства Твоего, Христе, в ненасытный покой священного безмолвия.

Убедившись, что иеромонах Филадельф прочно обосновался на Решевей и с увлечением занялся пчелами, я отправился навестить отца. Он жил счастливо, совершенно удовлетворенный своей жизнью, радуясь уютной квартире и теплому климату. Послушницы иногда гостили у него, стирали ему одежду, убирали в комнате и помогали покупать продукты. Послушник Александр и Илья обустраивались в Ермоловском скиту вместе с приехавшими из северной обители монахами. Иеродиакон Савва уехал в монастырь к отцу Пимену и там исполнял послушание эконома. Еще одна грустная новость пришла от послушниц: они жаловались на то, что монахи недовольны их присутствием в мужском скиту и не оказывают им никакой помощи. Я пообещал переговорить об их положении с архимандритом и поспешил в Москву, где поселился на подворье монастыря, ожидая приезда игумена, намереваясь затем посетить отца Кирилла.

Там неожиданно мы повстречались с бывшим послушником Евгением.

— Отец Симон, я так рад вас видеть! Как здорово, что мы встретились в Москве! Давно хотел с вами объясниться… Благословите?

Я молча слушал продолжение его вступления.

— Понимаете, все хочу у вас попросить прощения за то, что на Псху распускал о вас сплетни и дурные слухи… Прошу простить меня за всю клевету, которую я о вас говорил! На меня словно нашло какое-то помрачение. Жил как в чаду мысленном… Простите меня, враг попутал: я действительно верил, что вы агент КГБ и выведываете все о монахах на Псху! Все мне виделось наоборот. И в чем я только вас не подозревал… Теперь об этом даже стыдно вспоминать! — искренно покаялся он, когда мы стояли в коридоре подворья.

— Бог тебя простит, и я прощаю! А как ты сейчас живешь? Куда собрался?

— Милостью Божией, благодаря причащениям, молитвам и жизни в горах, на природе, вроде бы пришел в порядок. Делал все, как вы советовали, отче. Теперь я инок Иаков. Постриг меня в иночество отец Ксенофонт. Слава Богу за все. Уже нет тех жутких состояний, когда весь свет был мне в тягость, с которыми я тогда появился на Псху. Страшные дела, как город меня попортил, только сейчас все это ясно увидел… Будто прозрел, отец Симон, верите?

— Верю, верю, — улыбнулся я. — Не ты первый такой…

— Знаете, ведь я келью построил на Решевей, чтобы с вами соревноваться, по гордости, конечно, — продолжал инок. — Сейчас восстанавливаю свои документы. Паспорт-то я выбросил, а сейчас вижу, что он мне может пригодиться. Хочу попаломничать немного, в Лавру съездить, в Дивеево. Заодно нужно мать навестить. Помогу ей и обратно на Псху поеду. У меня к вам личный вопрос, можно?

— Можно, говори.

Мы отошли в сторону, пропуская верующих, идущих в храм.

— Меня что удивляет, отец Симон. Вы же помните мое ужасное устроение? Был я никудышный человек, да, собственно, им и остался, только немного выздоровел духовно. Спасибо вам, что тогда поддержали меня и укрепили в вере и молитве! С той жизнью в грехах давно покончено… А тут на подворье ко мне монахи подходят: «Ты, — говорят, — пустынник, в молитве понимаешь. Давай рассказывай, что знаешь! Учи нас Иисусовой молитве». А мне совестно советы давать, ну какой из меня пустынник? И людей обижать не хочется… Что делать?

— То, что ты помнишь свои грехи и каешься в них, это хорошо. Но если приобрел некоторый опыт в молитве, а он у тебя есть, то делиться этим опытом с братией — дело нужное. Помогай теперь другим, как когда-то помогали тебе! Если люди спрашивают совета, отвечай со смирением то, что знаешь из отцов и из опыта. Монахам в городе отовсюду тоска, потому и спрашивают о молитве. А если не знаешь ответа, говори просто: простите, не знаю.

— Ага, это мне понятно, так и буду поступать. Еще раз простите, отец Симон!

— С Богом, отец Иаков! Передавай поклон отцу Ксенофонту, когда увидишь его.

Так завершилось мое первое испытание клеветой, о которой я читал в книгах, но в жизни столкнулся первый раз. Отчасти мне стало понятно тяжелое состояние души клеветника, и сердце ответило состраданием к его терзаниям.

Игумен задерживался, и я решил съездить в Лавру к батюшке. Меня приютил в издательском отделе архимандрит Анастасий. От него я с сожалением услышал, что старец вновь лежит в Кремлевской больнице. Пока я раздумывал как быть, у преподобного Сергия в Троицком храме мне попался на глаза седой бородач — странник Анатолий, с четками на шее и на правой руке. Он поседел еще больше. Густая борода пышно лежала у него на груди.

— Батюшка, вот так встреча! А я, знаете, чувствовал, что вас здесь увижу. По вашим молитвам я сподобился побывать на святом Афоне! — Он с гордостью показал мне четки на руке и на шее. — Видите? Со Святой Горы! Вам даже икону Иверскую привез!

Я не верил своим ушам:

— Неужели так просто можно взять и поехать на Афон? Анатолий, расскажи поподробнее!

Он взял сумку, из которой торчал рулон белой бумаги. Мы вышли из храма и сели на скамейку. К ней сразу слетелась стайка голубей, безбоязненно расхаживая у наших ног. Странник развернул рулон фотобумаги: на меня глянули такие родные, такие проникновенные глаза Пресвятой Богородицы, что сжало всю грудь от сильного переживания.

— Спасибо, Анатолий! А как ты попал на Святую Гору? — разволновался я. — Не могу даже представить, что это возможно…

— Ну, батюшка, вы даете! Сидите на Кавказе и ничего не знаете… Сейчас, если есть деньги, куда хочешь можно поехать! А я попал туда просто: дали мне добрые люди поминальных записок в-о-о-т такую стопу. — Анатолий показал руками размер стопы. — В общем, целый чемодан. Вручили деньги и сказали: «Поезжай, раб Божий, на Афон. Отдай эти записки монахам в Русский монастырь!» Сделали они мне визу в Грецию на две недели, ну я и полетел…

— А как же ты без языка на этот Афон добирался? — Этот вопрос меня беспокоил больше всего. — Как с греками объясняться приходилось?

— Очень просто, руками и головой объяснялся! Греки умные, все понимают. Вот уж где я намолился, так намолился… Службы у них все ночные, как у вас на Решевей. Но зато праздничные всенощные какие долгие! Идут беспрерывно по десять-двенадцать часов! Хотя ничего не понимаешь, но достанешь четки и молишься, и молишься… Аж дух захватывает!

Я преисполнился уважением к Анатолию, к его рассказу об Афоне и к самим афонским монахам.

— Где еще довелось тебе побывать на Святой Горе? — нетерпеливо спросил я.

— В Ивироне был, у самой Матушки, Игумении Горы Афонской, — у Иверской иконы Матери Божией! — Странник счастливо улыбнулся, вспоминая свое паломничество.

— Да, Анатолий, завидная у тебя судьба- ты уже во всех святых местах побывал! А я еще нигде не был, — со вздохом поведал я.

— А чего вы теряетесь? Сделайте визу в консульстве в Москве — и вперед, с Богом, на Афон! Я о вас буду молиться, чтобы Пресвятая Богородица привела вас на Святую Гору… Я ведь вам пожизненно благодарен! Вот, здесь, — странник постучал в грудь кулаком, — Христос знает, какая у меня к вам любовь!

— Спасибо, спасибо, друг! Я подумаю, помолюсь… Может, и вправду попробовать? Когда-то мы с отцом Пименом просились в афонский монастырь святого великомученика Пантелеймона. Только тогда старец не благословил… Возможно, в паломничество он все же разрешит поехать, кто знает? — Мы помолчали, углубясь в свои думы. — А теперь ты куда собрался, Анатолий?

— Пойду опять в далекие страны: желаю Богу молитвой послужить! Хочу до самого Рима добраться, где святые апостолы проповедовали… — Он устремил мечтательный взгляд вдаль. — Сердце тянет помолиться у мощей святых Петра и Павла, побывать в катакомбах, где святых мучеников хоронили, у Алексия, человека Божия. Говорят, все это где-то в Риме находится…

— А не тяжеловато тебе? Ведь у тебя возраст уже такой, что не до путешествий, — посочувствовал я моему другу. Его очарованная душа находила во мне какой-то особый отклик.

— Батюшка, я не путешественник, а странник. Вы же меня благословили на странничество! Конечно, иной раз нелегко бывает: где и поработать приходится — то на огородах, то на кухнях, то на разных погрузках… Но с молитвой все иначе: помолишься, помолишься — и все идет как по маслу, слава Тебе, Господи! Бог — Он всегда помогает тем, кто молится, вы же знаете… К тому же везде попадаются добрые люди, не обижают! — Он достал из кармана потертой куртки хлебные крошки и высыпал их на асфальт. Голуби засуетились возле него, некоторые сели ему на плечи.

— Спасибо тебе за икону и рассказ, Анатолий! Храни тебя Господь…

— И вас пусть хранит Господь, отец Симон! А Матерь Божия пусть на Святую Гору приведет…

Мы обнялись. Я оставил его, окруженного голубями. После этого разговора во мне возникла уверенность, что нужно попросить у батюшки благословение в паломничество на Святой Афон.

Наконец приехал отец Пимен и взял меня с собой к старцу. По дороге мой друг с сомнением качал головой, слушая историю паломничества странника Анатолия на Афон.

— Слушай, отец, ты же не Анатолий! Греческого языка не знаешь, как будешь один паломничать? Нужно обязательно с переводчиком ехать, если еще визу дадут. Не знаю, не знаю… Стоит ли бросать пустынь и становиться паломником? Пусть старец рассудит… А насчет сестер в Адлере не знаю, что и сказать: монахам тяжело жить рядом с молодыми девушками, что я могу сделать? Им нужно искать другое место.

Он долго исповедовался в палате, где лежал отец Кирилл, который теперь перешел на полный присмотр врачей, периодически проверявших состояние его сердца после операции.

— Рад, рад видеть вас обоих, отче Симоне! — приветствовал меня Старец своей умилительной улыбкой, снимающей с души все скорби. — Вы так и ходите друг за другом? Что ж братские отношения- дело хорошее, да… Всегда поддерживайте друг дружку… — сказал отец Кирилл, благословляя уходящего архимандрита… — А как дела в скиту?

Я исповедовал все свои ошибки, горячо каясь в неудачах — в неумении хранить мир среди монахов и направлять их к миру, а также в привязанности к одним людям и в неприязни к другим…

— Скорби побеждают меня, батюшка, снова и снова… Слаб я и немощен, чтобы мужественно и стойко претерпевать их. Как ни стараюсь, они овладевают мной, и пока единственный мой выход — уходить от людей или в верхнюю келью на Грибзе, или в пещеру на Пшице… Разве это не отступление монашеское?

Духовник слушал не перебивая, полуприкрыв глаза. Когда я умолк, после некоторого молчания он заговорил:

— Во-первых, нам не должно входить в разбирательство чужих дел и грехов, давать им ту или иную оценку. Поэтому ты запутался в двух соснах. Затем, тот, кто постиг, что в скорбях созревает и укрепляется истинная молитва, печалится, когда Бог не посылает ему скорби, а когда обретает их, то встречает с радостью. Это признак того, что душа избавляется от рабства мира сего и обретает в себе мир, «превосходящий всякий ум».

— Батюшка, простите, мне кажется, что это еще очень высоко для моего слабого духа… — в раздумье промолвил я.

— Высоко не высоко, а делать надо. Дух бодр, плоть же немощна (Мф. 26:41). Делай понемногу, да вдруг и сделаешь… — Отец Кирилл улыбнулся. — Нужно всегда помнить, что привязанность — страшная вещь. Она убивает на корню все отношения с близкими, как и вышло у тебя в скиту. У того, кто растит в себе привязанности, благие обстоятельства убывают одно за другим, а дурные обстоятельства разрастаются, как мухоморы под дождем… У того, кто живет в привязанностях, молитва не изгоняет страхи, а те добродетели, которые придуманы умом и не стяжались потом и кровью, будут бесполезны, как лопата без черенка…

— Что же делать, отче? Каким путем дальше идти? — Весь свой слух и внимание обратил я к словам старца.

— Иди средним путем, отец Симон. Средний путь назван золотым или царским путем, ибо ведет к умиротворению ума, очищению сердца и закреплению его в непрестанной молитве, за которой следует святое созерцание, если Бог того сподобит… Поддерживай не этот мир, суетный и привременный, но поддерживай и укрепляй Царство Божие в самом себе. О горнем помышляйте, а не о земном (Кол. 3: 2). Так спасешься сам и тысячи вокруг тебя, по словам преподобного Серафима, да… — Немного передохнув, отец Кирилл продолжил: — Даже если мы понимаем, что Евангелие истинно, но при этом не совершаем благие поступки и не ведем внимательной жизни, не уделяя должного внимания молитве, не храня ее благоговейно и впадая в многоразличные грехи, мы не сможем прийти к спасению, сами себе создавая все новые и новые препятствия. Внимательная жизнь, отче Симоне, означает, что мы не должны рассеиваться в любых обстоятельствах — ни в скорбях унывать, ни утешениями благодати упиваться, а хранить и беречь непрестанную молитву, которую Бог даровал, — это корень духовной жизни, да, корень духовной жизни…

— Почему же я периодически падаю, батюшка? Почему это происходит? — волнуясь, спросил я.

— Из-за неприметного роста гордыни в душе Бог попускает тебе эти падения. Это вот самая беда и есть… Чем больше у людей гордыни, тем жизнь хуже. Смотри сам, как оно идет от поколения к поколению: рост гордыни есть прямая причина деградации человечества… Только духовно свободный человек может помочь несвободному, опутанному грехами и заблуждениями человеку. Нам необходимо стать свободными и мужественными православными людьми в Боге, а быть равнодушными, слабыми и трусливыми нельзя. Ни в коем случае, да, да…

Сострадание и евангельская любовь к ближним заключены в самой основе духовной свободы, «которую даровал нам Христос». Только свободный духом может всем сердцем возлюбить ближнего, потому что он ни от чего не зависит! Так-то, отче Симоне… Именно поэтому святые помогают миру своей благодатью и молитвами. Прямая задача Церкви — сделать нас духовными существами во Христе, а не бренными жителями земли, привязанными к плоти и к суетной и ложной жизни. Этому следуй, отец Симон, и этому учи людей… Помни, что без любви нет спасения, а без отречения от привязанностей нет любви. Умение молиться непрестанно — это начало нашего спасения, а умение мужественно претерпевать брани — его завершение. Бог больше всего любит души, воспитывающие в себе эти качества.

— Спаси вас Христос, батюшка, за наставления и вразумления. Есть у меня еще один вопрос: недавно в Лавре я узнал, что можно, как паломник, съездить на Афон. Как вы благословите: ехать или не стоит? — Мне пришлось собрать весь дух воедино, молясь о решении старца и стараясь удержать волнение.

— А как у тебя на сердце? Что оно говорит? — Отец Кирилл испытующе смотрел на меня улыбающимися глазами.

— Я бы поехал не раздумывая, отче дорогой.

— Ну, на месяцок можно попробовать! Делай визу, а там посмотрим, там посмотрим, да… Ищи дальше духовное знание, отец Симон, не останавливайся. Может, на Афоне найдешь кого-нибудь из прежних отцов, которые вразумлены Духом Божиим. — Духовник прикрыл глаза, словно засыпая.

— Отче, родной, я от вас ни к кому не уйду и всегда буду вам верен! Вы мой единственный батюшка на свете! — от всего сердца высказал я свою любовь к старцу.

— Хорошо, хорошо… Бог тебя благословит! Поезжай в паломничество, разузнай, как там отцы подвизаются…

— Языка не знаю греческого, отче! От этого и нахожусь в смущении.

Я действительно не представлял себе, как добираться до Афона, если английский у греков не в ходу.

— Бог все управит, отец Симон, не переживай! — напутствовал меня Старец. — Возьми еще обязательно благословение у наместника.

В отделе внешних церковных связей Московского Патриархата визами ведал знакомый мне по патриаршим службам в Лавре архидиакон.

— На Афон собрался? Сделаем визу. На месяц хватит тебе?

Это было больше, чем я ожидал, рассчитывая на две недели.

— А как мне в Греции добраться до Афона и Русского монастыря?

— Не знаю, не знаю, это не ко мне, отец. Поезжай на Афонское подворье, там тебе все расскажут… — мгновенно схватив суть дела, ответил архидиакон и поспешил по коридорам отдела с папками под мышкой.

На Афонском подворье Русского Пантелеимоновского монастыря мне приглянулся бравого вида монах лет тридцати в греческой рясе и камилавке. Он толково объяснил мне, как действовать в Греции, и на листе бумаги написал адрес подворья русского монастыря в Салониках.

— В аэропорту просто покажи этот адрес таксисту, и он доставит тебя, куда нужно! Это не очень далеко…

Я замялся насчет денег. Монах понял мой безмолвный вопрос:

— Не бойся! В Греции таксисты честные… Если какие-нибудь деньги у тебя есть, сразу поменяй на драхмы. Передавай отцам поклон от иеромонаха Пантелеймона…

Хороший, обаятельный человек почему-то надолго запомнился мне.

В Лавре наместник поначалу строго отнесся к моей просьбе:

— Отец Кирилл, говоришь, благословил? А что ты в Греции будешь делать? Там же ничего нет! Знаешь, что такое «грек»? Это — грех!

Такого толкования я прежде никогда не слышал, поэтому осмелился возразить:

— Отец Феофан, в книге «Жизнеописания Афонских подвижников благочестия XIX века» и в Афонском Патерике описано множество великих святых и достойных подвижников. Мне хотелось бы им поклониться. И еще я очень люблю Иверскую икону Божией Матери, в честь которой у нас скит назван в Абхазии. А эта икона находится на Афоне.

Настоятель заложил руки за спину и несколько раз быстрым шагом прошелся по кабинету.

— Ладно, убедил. Ступай к казначею. Он тебе выдаст нужные средства на билеты и дорогу. — Затем резко повернулся ко мне: — Слушай, у нас подворье создается в Геленджике. Давай принимай его!

— Отец наместник, где Геленджик и где Псху? Это очень далеко от нас…

— Как далеко? Ерунда… Твой скит на Кавказе, так? И Геленджик на Кавказе. Вот и следи за обоими скитами!

— Простите, отец наместник, боюсь, что не потяну… — Спасительная идея пришла мне в голову. — Разрешите с отцом Кириллом посоветоваться?

— Хорошо, советуйся…

Архимандрит широким размахом подписал мое прошение о денежной помощи, и я вышел от него, не чувствуя под собой ног. Дрожащими руками я набрал номер батюшкиного телефона в палате больницы.

— Батюшка, это вы? Простите, что беспокою… Наместник только что предложил мне принять строящееся подворье в Геленджике!

— А ты что ответил?

— Сказал, что с вами посоветуюсь… — В трубке послышался треск: похоже, отец Кирилл засмеялся.

— Ты пока давай на Афон, а там видно будет… Геленджик не твое место.

— Спасибо, спасибо, отче! Успокоили! Помолитесь обо мне…

Визу мне сделали быстро. Я попрощался с отцами в Лавре, взяв от них письма к знакомым монахам, и, не помня как, будто в мгновение ока, очутился в Салониках. Только что прошел небольшой дождь, который не прибил даже пыли. На замутненном желтоватом горизонте тянулись невысокие, выгоревшие от жары хребты, с зелеными пятнами виноградников и небольших рощиц. На окрестных холмах дома с красными черепичными крышами, словно привстав на цыпочки, загляделись в морскую даль. «На Таджикистан немного похоже, — подумалось мне. — Только дух лучше, православная страна как-никак!»

Рожденные от Бога, мы призваны Им жить Его жизнью, настолько свободной, что эта Божественная Свобода не вмещается в нас, ибо слишком тесны узы нашего тела, в котором мы ждем свою смерть. Но когда мы добровольно отказываемся от всего, неожиданным образом в нас вливается духовная сила, в которой и через которую мы обретаем духовную свободу в Духе, ибо Бог есть Дух. Даже когда я блуждаю во сне, знаю, что это сон, рождающийся в моем уме, который пребывает в Духе Твоем, а Ты окружаешь меня со всех сторон, сторожа мои сновидения. А когда пробуждаюсь я, то Твои объятия, Боже, встречают меня, куда бы я ни обернулся. Ты — жизнь моя, Господи, хочу навеки стать единым с Тобою!

СВЯТАЯ ГОРА

Господи, для Тебя все люди — словно малые дети. Но ты серьезно внемлешь и малому ребенку, как умудренному старцу. А о тех, кто убелен сединами, ты заботишься как о младенцах. Почему Ты более всего возлюбил детей, Христе мой? Потому что души их, подобные дыханию только что распустившейся розы, привлекают милость Твою и любовь. А души измученных своими грехами и заблуждениями Ты видишь немощными и слабыми, и потому лелеешь их, словно больных младенцев, в объятиях Своего милосердия. Ты, Христе, вечно юн, как вечно юная вечность Твоего блаженства, не ведающая старости детей земных. В такую юную вечность роди меня заново, Боже, несказанным рождением от Духа Святого. Ибо в чем корень старости душевной? В горьком эгоизме, в который вновь и вновь впадает дух мой, где и находит свою смерть. Знаю, что лишь смерть эгоизма положит конец моему страданию, когда, возрожденный Тобою, Христе, услышу глаголы уст Твоих: «Все Мое — твое! Ты был мертв и ожил, и пришел к Нам!» И тогда радости нашей никто не отнимет у нас, ибо Ты даешь прозреть духовным очам в благолепном видении Твоем.

Жужжащий говор аэропорта остался позади. Таксист повез меня по улицам города: чистые и опрятные, оттененные высокими платанами и заполненные множеством магазинов и кафе, они выглядели уютными и мирными. Часто встречались красивые церкви иной, восточной архитектуры, напоминающие те, которые я видел в Ново-Афонском монастыре. Лица прохожих удивляли своим славянским видом, не похожим на их описания в книгах по греческой мифологии. Во всем проступала иная христианская культура, очень своеобразная и глубокая.

В одном из районов города таксист высадил меня из «Мерседеса» на узенькой улочке, помахал рукой: «Сто кало!» На звонок в дверь мне открыл седенький, немного согбенный от старости, худенький монах, подпоясанный какой-то веревочкой. «Должно быть, этот старичок — сторож при подворье…» — подумал я, осматриваясь. Метох представлял собой двухкомнатную квартиру на первом этаже. В комнате стояло несколько двухъярусных коек.

— Снимай рюкзак. Что, паломничать приехал? — спросил меня старичок, обратив ко мне светлое приветливое лицо с мягкой вьющейся белой бородой.

— Паломничать, отче. В нашем монастыре хочу помолиться. К Иверской иконе Матери Божией сходить, а там как Бог даст… — в общих словах передал я свои намерения.

— Так, так… А кушать будешь? Тогда помогай мне. Помой помидоры и огурцы да хлеб нарежь. А я пока картошку сварю. Скоро братья приедут, тоже кушать захотят… — старческим голосом дребезжал он.

«Какой необыкновенно добрый дедушка, и еще веревочкой подпоясан…» — думал я, нарезая помидоры и огурцы.

— А вы давно в монастыре, отче? — с любопытством спросил я.

— Давно, давно, — тихо засмеялся монах.

— А игумен у вас строгий?

— Строгий, строгий игумен, хе-хе-хе… — Монах поставил на стол сковороду с поджаренным картофелем, затем полил помидоры и огурцы оливковым маслом.

— Читай молитву!

Когда мы потрапезничали и помыли посуду, мой сосед по метоху ушел в другую комнату, закрыв дверь.

В прихожей зазвенел звонок. Из двери выглянул старичок:

— Пойди открой, наши монахи приехали!

В комнату шумно вошли трое или четверо рослых монахов.

— А отец игумен у себя в келье?

— Какой отец игумен? — не понял я. — Этот старичок?

— Ну конечно! Кто же еще? — рассмеялись они. — Ты что, игумена не узнал?

«Вот, какие здесь игумены! — поразился я. — Вот это смирение, о котором я читал только в древнем Патерике…»

Когда настоятель монастыря вышел из своей комнаты, я со стыдом упал ему в ноги:

— Простите, отец игумен, не узнал вас…

— Ладно, ладно, Бог простит! Хе-хе-хе… — осветясь тихим добрым смешком, ответил он.

Эта первая встреча ярким и сильным впечатлением, родившимся из удивления пред высокою мерою монашеской жизни на Афоне, глубоко проникла в мое сердце — встреча не с величественным, грозным хозяином монастыря, с проницательным зорким оком, а со смиренным и кротким старцем, заботливым и добрым отцом своего многочисленного монашеского семейства.

Сизые и бледно-зеленые горы Греции с сухими, желтыми, давно убранными полями мелькали по сторонам нашей машины. На солнце блестели солнечные батареи, стоявшие на крышах домов, окруженных садами, оживляющими монотонный пейзаж. Разрешение на посещение Афона монахи помогли мне сделать в Салониках. Вместе с игуменом, сидевшим рядом с водителем-монахом, мы прибыли в небольшой городок Уранополис, последний перед Афоном, и, выждав очередь, состоящую из большого скопления лесовозов и джипов, заехали на паром. Мои попутчики отправились в буфет пить чай, а я подошел к борту и стал жадно всматриваться вдаль, ожидая из-за поворота береговой линии увидеть шпиль Святой Горы.

Слева потянулся высокий берег с песчаными отложениями, и скалами из желтоватого песчаника и высокими, густыми светло-зелеными соснами. Когда впереди в синей дымке показалась вершина Афона, я перекрестился, не веря своим глазам. Хотелось встать на колени и так плыть в Пантелеимоновский монастырь, но постеснялся паломников: пестрая толпа народа сновала по кораблю, среди которой выделялись статные молодые монахи-греки и седобородые старцы. Мои попутчики подошли к борту парома, разглядывая проплывающие берега. Показалось первое красивое ущелье с оливковым садом и заброшенной одноэтажной кельей.

— Это все русская территория, еще царем куплена! — объяснил мне один из монахов.

— А что за келья на берегу?

— В честь Иверской иконы Матери Божией. Там никто не живет…

Я задумался: «Странно, келья есть, а люди не живут! Я бы с радостью пожил в ней…» — Такие размышления не хотелось высказывать вслух.

— Это что, вон, смотри, какой большой скит на горе! — Монах указал рукой на высокий берег. — Скит Новая Фиваида, раньше там больше двухсот монахов подвизались, целый город монашеский был! А теперь никого нет…

Мы проплыли разбитый причал, над которым в густой зелени сосен возвышался большой трехэтажный корпус с главами церквей, молчаливо свидетельствующий о запустении: обвалившиеся балконы, окна без стекол, заросшие, одичавшие оливковые сады. Рядом возвышался огромный недостроенный храм, который только подчеркивал грандиозность разрухи и заброшенности. Вскоре начались греческие монастыри, подобные древним крепостям, с башнями и желтыми византийским флагами с двуглавыми орлами. Все это скрасило первое мимолетное грустное впечатление.

Я отошел в сторону от шумливой, окутанной сигаретным дымок греческой толпы паломников. Люди вокруг говорили, смеялись, шутили и беспрерывно щелкали фотоаппаратами. Отец Анастасий на дорогу дал мне свой маленький фотоаппарат, но я не решился достать его, чтобы не потерять счастливых мгновений приближения к Русскому монастырю. Слышны были разговоры на греческом, румынском, болгарском, кое-где на английском. Русские паломники тогда еще редко встречались на Афоне. Греческие монахи, окруженные своими почитателями, сидели на скамьях на открытой палубе, ведя степенные разговоры. Те же, кто подобно мне, впервые увидели Афон, столпились у борта парома, с жадным любопытством разглядывая берег с монастырями и кельями, весело обмениваясь впечатлениями.

Чем дальше мы плыли, тем больше я понимал, что попал в самое удивительное место на земле, непредставимое никаким воображением. Белокрылые чайки, крича, кружились над кораблем. На скалах важно восседали бакланы. «Это Афон, Господи, я на Афоне! Какое счастье, — шептал я, разглядывая древние монастыри — затуманенными от слез глазами. — Может, еще дельфинов увижу…» — почему-то пришло в голову.

Русский монастырь в честь святого великомученика Пантелеймона я узнал сразу по фотографии, присланной мне одним из его насельников. Не узнать его было невозможно, настолько разительно отличался он от греческих монастырей. Величавые строения с огромной колокольней словно парили над морским побережьем. Большой корпус прямо на берегу, кажется, пострадал от сильного пожара много лет назад. Остальные здания, несмотря на ветхость, имели величественный вид. Черная стена кипарисов обрамляла вход в монастырь. Вместе с монахами я сошел с парома и, отойдя в сторонку, опустился на колени и с благоговением поцеловал соленый причал.

Монастырь белой громадой нависал над морем. Мы миновали огромные блоки сгоревших зданий на берегу. Войдя в ворота монастыря и поцеловав, как все остальные, привратные иконы Матери Божией и великомученика Пантелеймона, я увидел много знакомых монахов из Лавры, прежде меня уехавших на Афон. Мне стало легче: среди них я уже не чувствовал себя одиноким. В узкой высокой келье я постепенно пришел в себя. Смутный гул моря доносился в открытое окно, не уменьшая духоты.

Прожив несколько дней в монастыре и приняв участие в монастырских литургиях, я взял благословение у духовника, бывшего лаврского иеромонаха, на паломничество по Святой Горе. Не зная греческого языка, я пребывал в недоумении: куда сначала отправляться и с кем?

Беседуя с монахами Русского монастыря, я спрашивал: есть ли сейчас на Афоне старцы? Но часто слышал один ответ:

— Не знаем никаких старцев. У нас свой старец — игумен! Мы по чужим монастырям не ходим…

Такое объяснение и обрадовало, и опечалило меня. Обрадовало твердой приверженностью к духу своего монастыря и опечалило отсутствием сведений о духовной жизни на Святой Горе. Святость, горение души, драматизм и борения духа Афонских отцов, о которых неоднократно я читал в книгах, вдохновляли мое сердце на поиски современных подвижников в неведомой для меня монашеской стране.

Прошла уже неделя моего пребывания в Свято-Пантелеимоновом монастыре, когда однажды вечером меня известили, что приехал из Троице-Сергиевой Лавры какой-то иеродиакон, который знает греческий. Им оказался, к моей великой радости, хороший знакомый с «подсобки» — нашего лаврского скита, молоденький монах Агафодор, приехавший сюда на две недели. Он ожидал приезда на Афон родственников — одного протоиерея и своего двоюродного брата, сотрудника ОВЦС, со своим другом. Я неотходно прилепился к иеродиакону.

— Что, батюшка, нравится вам на Афоне? — голосом знатока святогорских обычаев спросил он, приехав на Святую Гору уже третий раз. Он учился теперь в Афинах на богословском факультете.

— Очень нравится, только никак не привыкну к монастырскому времени. Боясь опоздать на ночную службу, прихожу к закрытому храму и сижу возле дверей, пока не откроют…

— Так будильщик по коридорам ходит! По его колокольчику и вставайте.

— У меня быстро встать не выходит, поэтому раньше поднимаюсь. А во времени путаюсь.

Иеродиакон принялся мне объяснять разницу во времени по большим часам на колокольне. Я попросил у него совета: у кого можно разузнать что-нибудь об афонских Старцах? Первым делом мы с ним отправились к монаху Лазарю, монастырскому иконописцу.

— Серьезный монах, — толковал мне иеродиакон. — Он лично был знаком с современным пророком отцом Порфирием! Его в Греции очень почитают…

— А этот отец Порфирий еще жив? — затаив дыхание, спросил я.

— Уже умер. Под Афинами у него маленький женский монастырь остался, который он основал.

— Он там и лежит сейчас? — Мне интересны были все детали жизни этого человека.

— Этот старец великой благодати сподобился еще в юном возрасте на Афоне, в Кавсокаливском скиту, где был послушником. Интересно, что благодать к нему перешла после встречи с неизвестным русским подвижником. Перед смертью он завещал похоронить его в Кавсокаливии, а мощи скрыть. Ученики так и поступили. Где его косточки сейчас, никто не знает…

— А книги о нем есть?

— Есть немного, но все на греческом. На русский пока не перевели, поэтому в России отец Порфирий неизвестен, — рассказывал иеродиакон, когда мы поднимались по лестнице в иконописную мастерскую. На нашу молитву и стук в дверь отозвался глухой тихий голос. Нам навстречу встал из старенького потертого кресла грузный монах средних лет, похоже, долго и сильно болеющий. Прихрамывая, он подошел к нам и взял у меня благословение. Жестом он пригласил нас присесть на старые скрипящие стулья. Вдоль стен стояло множество старинных икон, ждущих реставрации.

— Отец Лазарь, просим прощения, что беспокоим вас, — начал иеродиакон. — Это иеромонах Симон, пустынник с Кавказа, хочет расспросить вас о старце Порфирии.

— Это был удивительно благодатный старец. Греки называли его великим пророком, потому что он видел все, что на небе и под землей. — Отец Лазарь говорил об отце Порфирии с глубоким благоговением. — Любого человека знал как свои пять пальцев. Мог даже под землей видеть воду и указывать на нее людям, а в Греции, особенно на островах, с водой большая проблема.

— Мне сказали, что вы встречались с ним, это так, отец Лазарь? — задал я волновавший меня вопрос. Монах не спеша налил нам воду в стаканы и поставил на столик тарелочку с лукумом.

— Встречался, Бог привел к нему, и не один раз. Помню, взял он меня вот так рукой за подбородок и стал перечислять все мои болезни, о которых я тогда понятия не имел. Сказал, что вены у меня на ногах плохие, а потом обнаружилось, что у меня тромбофлебит. Сильно от него страдаю, но слава Богу за все! Еще мне предсказал опасность рака, но пока вроде ничего такого нету…

— А о духовной жизни говорили с ним? — Она интересовала меня больше всего.

— Говорили, но я, к сожалению, не записывал слов старца… — Иконописец помолчал, вспоминая. — Так, по памяти, кое-что помню… Он всегда говорил, что любовь — высшая цель развития человеческой души. Если ты монах, то должен жить и действовать ради любви, а если создаешь семью, то тоже лишь ради любви. Еще помню, он втолковывал мне, что Православие — это не только лишь то, что пребывает исключительно в храмах и в Священном Писании. Это прежде всего правое, или, иначе, правильное постижение Бога, правильное Богопознание, а проявляется оно в нас через правильное исповедание Божественной Истины.

Удивлял он меня тем, что говорил следующее: не всякое обстоятельство есть зло, как мы думаем. Бог разоряет тех, кто жаден, попускает болезни тем, кто грешит, и попускает преждевременную смерть тем, кому не полезно оставаться живым. Бог премудро наводит голод, засуху, всякие ливни и грады, чтобы остановить грех людей. Старец рассказывал мне, что все эти природные напасти — бичи для народов, отпадающих от Бога.

— А что-нибудь из изречений отца Порфирия о молитве вам доводилось слышать?

Отец Агафадор уже поглядывал на меня нетерпеливо, показывая, что пора закругляться.

— О молитве он так говорил: если все наши действия, когда мы сидим, ходим, едим, спим или говорим, наполнить молитвой, то мы все непременно спасемся милостью Божией. Но для меня, грешного, — это высокая мера, очень высокая. К примеру, подобное изречение Старца: безмолвие — это когда монах един с единым Богом, мне, конечно, исполнить пока не по силам. Но, думаю, все это он не для меня говорил, потому что я не восшел все еще в такую меру…

— А о своем жизненном пути вы спрашивали у отца Порфирия, отче?

— Это для меня тогда был самый главный вопрос: податься в монастырь или просить себе келью на Афоне? Вот старец мне и сказал: «Твой путь- это монастырь. Держись его до конца, никуда не уходи!» Конечно, после стольких лет в монастыре иной раз тянет уйти на келью, но я не ухожу, помню слова батюшки… — Монах внимательно посмотрел на меня. — А как там у вас на Кавказе с молитвой? При отце Софронии тоже приезжал кавказский пустынник. С ним когда-то Силуан о молитвенном делании толковал…

— Если сказать кратко, начинали мы с богослужебного суточного круга по книгам — вечерня, повечерие, полунощница, утреня ночью, потом часы и ночная литургия по воскресеньям. А когда сердце разгорелось к молитве по четкам, то сначала вместо кафизм читали с благословения отца Кирилла, лаврского духовника, по три четки за каждую кафизму, а потом на канонах перешли на Иисусову молитву. Так потихоньку и привилась эта молитвенная практика… — поведал я монаху, который с любопытством слушал мое повествование.

— А Добротолюбие читаете? — вдруг спросил он.

— Конечно, все эти Отцы из Добротолюбия в пустыне для нас — великая опора!

На мои слова отец Лазарь внезапно предложил:

— Хочу вам, отец Симон, подарить старинное Добротолюбие на церковнославянском языке в переводе Паисия Величковского! В этой замечательной книге есть одна интересная глава преподобного Каллиста Ангеликуда. Читаю, чувствую, что очень сильно написано, а о чем — не пойму. Вот если бы кто перевел на русский… — Он протянул мне толстую старинную книгу. Когда я стал ее рассматривать, иеродиакон встревожился.

— Батюшка, с Афона нельзя вывозить старинные книги! Если поймают таможенники, то три года могут дать!

Я в растерянности держал Добротолюбие в руках.

— Но ведь это подарок с Афона, как я его оставлю? — Мой взгляд остановился на монахе Лазаре.

— Как знаете, отцы, как знаете… Я вам книгу подарил, а вы сами смотрите, что с ней делать…

Я решительно упрятал книгу в рюкзак.

— Буду в паломничестве читать, а там увидим, арестуют или нет…

Жарким утром, по предложению энергичного моего проводника и переводчика, мы вышли пешком в Карею, духовный и административный центр Афона, по пути решив зайти на старинную мельницу, где располагался храм святого пророка Илии. Здесь некогда проходил послушание преподобный Силуан. Мы застыли в стасидиях — трепетное чувство близости к святому подвижнику перед иконой Спасителя, где ему явился Господь, орошало благодатью наши сердца. Казалось, что в этом святом месте можно остаться на всю жизнь, забыв обо всем мире.

Но иеродиакон торопил меня двигаться дальше на перевал, чтобы засветло прийти в Карею, где находится чудотворная икона Матери Божией «Достойно есть», а затем переночевать в монастыре Кутлумуш. Жара стояла невыносимая. В толстом шерстяном подряснике и в теплой скуфье со мной чуть было не случился тепловой удар. Пот заливал лицо и глаза, тек по груди и спине. Буйная душная жара летнего дня оказалась мне не по силам.

— Вам, батюшка, нужно греческий подрясник купить, рясу и камилавку, а то в этом зимнем подряснике никуда не дойдете, — сострадая моему положению, советовал отец Агафодор.

На предперевальной развилке мы свернули в сторону. Над каштановым лесом возвышалась русская колокольня и выцветший купол старинного храма.

— Старый Руссик, батюшка! Здесь начинался Пантелеймонов монастырь.

Следуя за отцом Агафодором, я вышел к большому двухэтажному, очень ветхому зданию с башней на восточной стороне корпуса. После долгого стука в рассохшуюся дверь нам открыл старенький худенький монах с небольшой клиновидной бородкой — Иона.

— Из самой России, отцы? Надо же… давненько русских тут не видал! Значит, поехал народ на Афон? Хорошо, слава Тебе Господи!

В этой скромной обители вспомнилась история святого Саввы Сербского и его отца, преподобного Симеона Мироточивого. Сын Растко принял постриг монашеский в этом самом Руссике, затем основал на Святой Горе монастырь Хиландар, где к нему присоединился его отец Стефан, сподобившийся великой святости вместе со своим сыном. «Бывают же удивительные судьбы, Боже, которыми Ты спасаешь верных чад Своих! — молился я у иконы Спасителя. — Приведи и нас с моим отцом к спасению Твоему, если есть на это святая воля Твоя».

Помолившись у чудотворной иконы, мы зашли в лавки этого монашеского городка. С помощью моего друга я приобрел необходимую греческую одежду и, переодевшись под тенью оливы в каком-то саду, сразу почувствовал облегчение и наконец-то отдышался.

В Кутлумуше нас застала всенощная праздничная служба — Панигир.

Звон кадил, множество народу, благоухание ладана, сияние лампад и свечей смешались с тихим светом вечерней зари, потухающей в высоких церковных окнах. Служба все продолжалась, пение длилось беспрерывно, стройно и слаженно, затем оно перешло в тягучий монотонный напев, который не мешал, а даже усиливал молитву.

— Это терирем поют — Ангельские гласы, — шепнул иеродиакон.

На литургию на рассвете начали приглашать всех иеромонахов.

Я попытался укрыться за спинами паломников, но ко мне быстро подошел расторопный благочинный, выхватив меня из толпы.

— Иеромонах? — он воткнул в мою грудь указательный палец. Я кивнул головой.

— Идите, идите, батюшка, отказываться нельзя! — подсказал мне переводчик. В алтаре царила суматоха, но греки быстро распознали во мне новичка, помогли облачиться и поставить в шеренгу седобородых священников благочестивого вида. Вместе с игуменом, чей святоподобный лик внушал невольное уважение, возглавлял службу представительный архиерей. Никакого возгласа мне не досталось, хотя отец Агафодор и сунул мне в руку служебник. Причащение, пение, торжественный молебен, поздравления и заключительное переодевание окончательно смешались в моем сознании.

Ошалевший, с заплетающимся языком и ногами, вывалился я вместе с монахами во дворик монастыря. Яркие солнечные лучи заливали все пространство вокруг неестественным ослепительным светом. В груди, в голове и в ушах продолжали греметь греческие песнопения. Те же заботливые руки благочинного усадили меня с иеромонахами монастыря неподалеку от игумена — красивого седовласого старца, снова приковавшего мой взор прекрасным молитвенным лицом. Епископ произнес долгую речь, потом что-то еще и… все закончилось.

Глубоко удивляется душа моя: чем отличается земной сон жизни моей от сновидений? Лишь тем, что в земном сне властвуют законы: что посеем, то и пожнем, пожиная плоды своих действий и поступков. А в сновидении дух мой видит лишь носимые ветром воображения образы, подобные мысленным облакам. Но вор мой — невнимание — расхищает память о Тебе, и теряю я единство с Тобою, Боже мой. Стыдом покрывается лицо мое: Ты никогда на оставляешь меня ни на миг, а я — зная, что един с Тобою в Духе Святом, забываю о Тебе, увлекаясь земными сновидениями. О, как бы я хотел пробудиться однажды вместе со всеми, близкими и дальними, в Твой лучезарный мир Святой Истины, чтобы все мы единодушно возрадовались единению с Тобою и восхвалили Тебя в ликовании сердец наших, пребывающих неисходно в тихости священного безмолвия.

СТАРЕЦ ХАРАЛАМПИЙ

Есть смирение истинное, и есть лжесмирение. Истинное смирение говорит: «Отдам волю свою, душу, ум и сердце Тебе Единому, Господи, чтобы Ты стал для меня все во всем!» Ложное смирение, прячась за эгоизмом, изрекает: «Нет, это не для меня…» Лень и сластолюбие — корни лжесмирения, воздвигающего железную стену отчаяния между Богом и душой. Малодушие обманывает нас ложными домыслами, нашептывая: «Непрестанная молитва не для нас, грешных… Исихия не для нас, мы недостойны священного созерцания…» Не верь этим лукавым помыслам, душа моя, ибо все мы, во Христа крестившиеся, получили те же самые заповеди, что и святые апостолы. Святая Церковь всех призывает взойти на вершину Боговидения, дабы облечься во Христа, потому что Господь Иисус Христос вовеки не перестанет оделять этим даром молитвы и Богосозерцания всех последовавших Ему верою. Огнем любви Твоей, Боже, попали малодушие мое и отверзи мне врата Боговидения даром смирения Святого Твоего Духа.

Сильный щебет множества птиц на лесной тропе привел меня в чувство.

— Отец Агафодор, у меня просто шок… Нет слов, это даже не служба, а какое-то вселенское торжество! Все внутри словно улетает на небо, — поделился я восторгом со своим спутником.

— Ничего такого, отец Симон, обычный Панигир! Это вам с непривычки… Придем сейчас в Ивирон и отдохнем.

В маленьком храме у Иверской иконы Матери Божией монахи читали Акафист. Молящихся стояло довольно много. Я жадно рассматривал любимую икону: «Какой удивительный лик! Какие небесные, проникающие в душу глаза! Самый любимый, самый родной сердцу образ!» — Я что-то шептал еще, но слезы бежали сильней и сильней. Подошла моя очередь приложиться к святой иконе. Когда я приложился губами, а затем лбом к прохладному благоухающему стеклу, мне показалось, что я поцеловал живую руку Пресвятой Богородицы.

— Отче, Она — живая… Отче, Она — живая… — твердил я иеродиакону сквозь слезы, душившие меня. Отец Агафодор отвел меня в стасидию, где состояние сильного благоговения и горячей любви к Матери Божией начало быстро возрастать. Ноги будто онемели, а дыхание перехватило. Слезы безостановочно бежали по лицу, и я уже перестал вытирать их ладонями. Монахи стали поглядывать на меня с любопытством.

Мне внезапно стало ясно, что отсюда я никогда не уйду, что Матерь Божия не отпускает меня с Афона. «Пресвятая Богородица, Мамочка моя дорогая! Если Ты не желаешь, чтобы я уехал отсюда, останусь здесь до конца своей жизни, и будь что будет!» — «Да, да, оставайся, оставайся, — выговаривало мое сердце. — Оставайся здесь, и пусть никогда не заканчивается этот удивительный сладостный миг встречи с Той, Которую душа всегда жаждала увидеть и поцеловать Ее святой Лик…» Плач перешел в сильное беззвучное рыдание…

Мой друг тронул меня за рукав:

— Батюшка, пойдемте в трапезную. Монахи приглашают…

За столом напротив сидели строгие монахи-греки, смотревшие только в свои тарелки. Я пытался что-то есть, но слезы продолжали бежать. Приходилось глотать их вместе с хлебом и оливками. Ко мне начали приглядываться. Было страшно неудобно, но я ничего не мог поделать. Наконец мы оказались в архондарике, где нам отвели большую светлую комнату с пятью или шестью койками. Я упал на одну из коек и, ощущая на губах солоновато-сладкий вкус прикосновения к живой руке Пресвятой Богородицы, мгновенно уснул, словно провалившись в какие-то радужные цветные облака.

Ночью, под звонкий перестук в деревянное било, мы поднялись и отправились в соборный храм, старинный, благолепный, полный благоухания древности, с изумительными росписями и иконами. Негромкое монашеское пение не мешало молитве и даже не отвлекало, что для меня явилось открытием. На рассвете мы, вслед за монахами, пошли вновь приложиться к святой иконе Богородицы. Я вошел в храм с робостью: смогу ли я уйти от святой иконы? Но в этот раз все было по-другому.

Душа поняла, спокойно и несомненно, что Матерь Божия пока отпускает это тело на время, забрав навсегда мое сердце… В него пришли неземной покой и полная уверенность в благополучном завершении паломничества и в том, что отныне мое место — на Святой Горе. Тихим веянием нежного кроткого духа повеяло в сердце: «Сейчас можешь ехать в Россию, а потом вернешься сюда непременно…» Этот неслышимый небесный глас вновь вызвал рыдания, но это были уже слезы благодарности и счастья., Того, что произошло со мной в предыдущий день, уже не повторилось, но молитва, словно буравом, сверлила мое сердце, проникая в самые сокровенные его глубины. Тело словно прикипело к стасидии, ум погрузился в молитву…

Меня неожиданно кто-то тронул за рукав.

— Из России, отец?

Я открыл глаза. Передо мной стоял крепкий русский парень в подряснике, похоже, послушник.

— Из России.

— Паломничаешь?

— Паломничаю.

— А на Афоне хочешь остаться?

— Хочу. — Я не стал говорить, что решил вернуться на Святую Гору навсегда.

— А ты на какое время приехал?

— На месяц, вообще-то…

— Прости, что отрываю от молитвы, — продолжал говорить послушник. — Ищу себе напарника на келью. Игумен Василий ко мне хорошо относится, русских любит. Ты еще зайди в Ивирон, мы с тобой это дело обсудим. Мне думается, мы найдем общий язык. Меня зовут Владимир. Спросишь послушника Владимира, любой покажет. Так что приходи. Обещаешь?

Я пообещал непременно заглянуть в монастырь, когда останусь один.

В Дафни, главную афонскую пристань, с мелкими магазинчиками, торгующими всякой всячиной, от гвоздей до йогуртов, мы пришли пешком. Там мы отдохнули и снова двинулись дальше, теперь уже в монастырь Симонопетра, стоящий на высокой скале — монументальное сооружение древнего монастырского зодчества. Несмотря на его внушительность, свободных мест не оказалось.

— Не беда, батюшка, переночуем сегодня у бывшего лаврского иеромонаха. Он от монастыря келью получил, Кто келью имеет, тот называется геронда. Говорят, что здесь в ущелье, в пещерке, подвизался святитель Григорий Палама.

Отец Агафодор повел меня в узкое ущелье, выходящее к морю, где на берегу лежала опрокинутая на песке лодка. К моему удивлению, хозяином кельи оказался знакомый иеромонах, в келью которого когда-то вселил меня благочинный после отъезда всей первой группы монахов на Афон.

— Ого, лаврские отцы пожаловали! Милости прошу, — пригласил он радушно в старенькую небольшую келью. Иеромонах с гордостью показал нам небольшую пещеру под камнем, расположенную рядом со строящимся двухэтажным зданием.

— Здесь подвизался сам святитель Григорий Палама!

Мы преисполнились уважения к этому святому месту и самому хозяину.

— А здесь строится моя новая келья. Послушник присматривает за стройкой. Недавно лодочку купили, теперь к ней мотор нужно достать…

Из-за кирпичной кладки показался послушник — молодой голубоглазый парень в выпачканном известкой старом подряснике.

— Бывший спецназовец! — представил его Геронда. — Но характер, правда, у него ершистый…

Тот ничего не ответил, рассматривая нас.

— Ставь чай для гостей, послушниче!

Спецназовец не торопясь принялся готовить чай. За долгой беседой о лаврской и афонской жизни я утомился и начал клевать носом. Нас уложили отдыхать на веранде, куда заглядывали огромные звезды созвездия Скорпиона.

Монастырь Григориат прошли быстро. Совсем не запомнилось, что мы там осматривали. Потом долго и нудно тащились по унылым, удручающего бурого цвета скалам с запыленными и чахлыми кустиками, не дающими никакой тени. Воды с собой не взяли, и я совсем охрип. В горле саднило от жажды и пыли. Внизу плескалось о скалы море, освежая лишь глаза своей чудесной прохладной синевой.

— Переночуем в Дионисиате, отец? — прохрипел я. — Отдохнуть надо.

— Да, отец Симон. Потерпите чуть-чуть, немного осталось, — говорил иеродиакон, ловко лавируя впереди меня, спускаясь по узкой обрывистой тропинке. — Там у меня друг есть, монах и хороший иконописец Дионисий, чадо игумена старца Харалампия, ученика знаменитого афонского подвижника — исихаста Иосифа Спилиотиса, или Пещерника. Святой жизни был монах. Мы к нему заглянем потом на могилку, помолимся. Он в Новом Скиту в последние годы жил… — рассказывал мне отец Агафодор, когда мы подходили к монастырю, расположенному на скалистом обрыве над морем.

— А игумен сам какой, строгий? — осторожно спросил я.

— Ну что вы? Он по характеру совсем как ребенок! Чудный старец… Они всем братством вместе с Иосифом Исихастом крепко подвизались! Сначала жили в самом удаленном скиту святого Василия, а потом в пещере возле скита святой Анны…

Это сообщение меня заинтересовало:

— А со старцем можно будет поговорить?

— Попрошу отца Дионисия, он все устроит…

Такое радостное известие придало мне сил. Иеродиакон какими-то тайными ходами привел меня на кухню, где хозяйничал наш иконописец, худощавый монах лет тридцати с тонкими чертами лица, несший заодно послушание монастырского повара. Он гостеприимно усадил нас за стол, принес кофе и сладости. Поглядев на наши потные подрясники, поставил большую бутылку воды из холодильника. Когда мы отдохнули от жары и пришли в себя, я попытался деликатно перевести разговор между моим другом и поваром на старца Харалампия.

— Отец Агафодор, пожалуйста, спроси у монаха Дионисия, — попросил я иеродиакона, который бойко говорил и шутил по-гречески с иконописцем, — когда можно с Герондой встретиться.

Мой спутник обратился с вопросом отцу Дионисию, потом перевел его ответ.

— Сейчас уже вечерня начнется, потом повечерие, потом отбой. Завтра после литургии!

— Спасибо, отец Агафодор! — поблагодарил я, оставив друзей наслаждаться беседой.

Всю ночную службу я присматривался к игумену: невысокого роста, с кустистыми бровями, с очень добрым выражением старческого лица, коренастый и крепкий, он ходил вразвалочку, словно у себя дома. На литургии ко мне подошел старый монах и что-то сказал.

— Что он говорит? — наклонился я к моему переводчику.

— Просит, чтобы вы прочли Символ веры!

От волнения мне показалось, что я забыл все слова. Монахи и игумен смотрели на меня в ожидании.

— Отец Агафодор, подсказывай, если вдруг собьюсь! — попросил я умоляющим шепотом. Выйдя из стасидии и сглатывая от волнения комок в горле, прочитал до конца весь текст. «Слава Богу, не сбился!» — Вернувшись в стасидию, я вытер вспотевший лоб.

После литургии мы стояли у кельи старца Харалампия, откуда вскоре вышел седобородый монах внушительного вида, только что исповедовавшийся у игумена.

— Это монастырский отшельник, монах Феоктист! Живет в уединенной келье вверх по ущелью, всегда в затворе. Только иногда на исповедь в монастырь приходит…

Объяснения отца Агафодора прервал монах Дионисий, пригласивший нас в келью известного духовника и молитвенника, у которого мы сразу взяли благословение. Я смотрел в его доброе деревенское лицо и отдыхал, умиляясь душой. Из-под опущенных уголков его век смотрели молодые, как у юноши, светло-карие глаза. Небольшая бородка, простая матерчатая скуфья, старенький выцветший подрясник, натруженные крестьянские руки — весь его простой облик был необыкновенно симпатичен.

— Отец Симон, Геронда немного знает по-русски. Он жил когда-то под Краснодаром, где и вы! — негромко сказал иеродиакон, наклонившись к моему уху.

Старец услышал его слова и просиял:

— Краснодар? Как дела? Хорошо? — И засмеялся. Мне сразу стало легко и спокойно.

— Хорошо, очень хорошо, слава Богу! Евхаристо! — ответил я, поклонившись. — Спроси у игумена, отец Агафодор, можно ему задать несколько вопросов о молитвенной жизни.

— Эндакси, эндакси! — согласился старец.

— Говорите, батюшка, а я буду переводить… — шепотом подсказал переводчик.

— По благословению нашего духовного отца, Геронда, мы живем в уединении в лесном скиту на Кавказе… — начал я.

— Кавказ — хорошо! — подтвердил отец Харалампий, услышав знакомые слова, вызвав у нас улыбку. — Краснодар — хорошо! Я жил в Краснодар… — Он продолжал внимательно слушать.

— Поэтому мне очень важно знать, как бороться в уединении с помыслами? — закончил я свой вопрос. Мой друг перевел его Геронде. Старец отвечал по-гречески, а отец Агафодор негромко переводил слово за словом.

— Если бы за тобой охотился убийца на твоем Кавказе, что бы ты сделал? Убежал в лес! Так и ты убегай от мысленного врага глубоко в сердце… Тот, кто стяжал благодать, крепко стоит в сердечной глубине, облеченный в броню отречения от всего земного. Для монаха в миру нет дорог! Спасайся раньше, чем начнешь погибать.

— Уважаемый Геронда, как разобраться, какой помысел от Бога, а какой от врага?

— Без непрестанной молитвы будешь биться в помыслах, как рыба на горячем песке! Поэтому стяжание такой молитвы есть основная цель монашеской жизни. Но вообще не принимать никаких помыслов — это великая тайна, которую мало кто уразумевает.

— А что такое помыслы, отче?

— Помыслы — это бесы, демоническая энергия. Их логикой победить невозможно, поэтому никогда не вступай с ними в собеседование и не поддавайся их внушению, которым они увлекают за собой не имеющую рассуждения невежественную душу в самые бездны ада. Возражая им, ты лишь на время заставишь их умолкнуть, а затем они нападут на тебя с новой силой, пока не увлекут на грех, сначала мысленный, а потом и телесный. От того, кто носит в себе дурные помыслы, ангелы отбегают, как от ведра с помоями.

— А если противоречить им цитатами из Евангелия?

Старец слегка улыбнулся:

— Это не наша мера, а мера великих подвижников. Никогда не вступай в беседы с помыслами, как я сказал! Всякий помысел, приносящий в душу сомнения, — от лукавого. В Божественной благодати нет никаких сомнений — в чем ей сомневаться? Она видит все как есть. Старайся стяжать благодать — и тогда освободишься от рабства помыслов. Царство Небесное силою берется… (Мф. 11:12).

— А как же стяжать благодать, отец Харалампий?

— Основа основ молитвенной жизни — целомудрие, что значит целый здоровый ум, отринувший всякую связь с земными вожделениями. Только такой ум способен к духовной практике и стяжанию благодати. Духовная практика — это счастье! Поэтому практикующий всегда счастлив. Если нет духовной практики — откуда возьмется счастье? Без молитвенного делания нет и духовного рассуждения. «Чистый ум право смотрит на вещи», — говорил преподобный Максим Исповедник.

— Мой духовный отец в России дал мне наставление приблизиться к началам бесстрастия, но пока у меня ничего не получается…

— Это делание самое трудное, но возводящее душу к Божественному созерцанию, что есть великое совершенство и истинная духовная жизнь. Сразу этому не научишься. Нужны время и помощь благодати. Хорошо, что у тебя есть духовник: следует искать старца заранее, а не тогда, когда душа чувствует, что ей приходит конец. Послушание духовному отцу приносит смирение и духовное рассуждение. Послушание и есть истинная школа спасения, в которой овладевают навыками бесстрастия, а учитель — Божественная благодать, передающаяся в Православии от старца к верному послушнику.

— А что с нами совершает благодать, отец игумен? — Мне хотелось за эту встречу узнать как можно больше, не представляя, когда еще появится следующая возможность.

— В таком молитвенном непрестанном делании преображается все человеческое существо, и прежде всего ум. Многие думают, что непрестанная молитва — это когда человек постоянно молится. Но это еще молитва человеческая, по нашим усилиям совершаемая. Духодвижная молитва, когда сердце пробуждается благодатью и само воссылает Богу моления, — вот что такое непрестанная молитва! Когда твой ум полюбит радость пребывания со Христом, он уже не захочет отклоняться от памяти Божией даже на краткое время. А к памяти Божией приводит память смертная. Память смертная отсекает все временное как пустое и преходящее. Так сердце становится чистым.

— Что такое чистое сердце, отче?

— Чистое сердце — это есть духовная свобода, которая состоит в том, что сердце целиком пребывает во Христе, не уклоняясь в чуждые Православию учения и догмы. Люди запутаны, сбиты с толку помышлениями, не ведая, что сердце каждого человека есть маленькое солнце Божественной вечности, в котором сияет Христос. Чистое сердце, обретенное раз и навсегда, подобно немерцающей яркой лампаде, ясно светящей в ночи.

Чтобы стяжать такое сердце, никогда не становись приверженцем бессмысленной деятельности, подобно некоторым неразумным монахам. Старайся стяжать великую духовную цель — Христа, пребывающего в тебе самом. Тот, кто постиг Христа, постигает и Царство Его, «пришедшее в силе», — чистую невечернюю обитель света. Это есть состояние бесстрастия — совершенство духа человеческого в полноте святости. Для того, кто обрел подобное постижение, все является Отцом, Сыном и Святым Духом, Раем, наполненным святыми Ангелами. В этом непостоянстве, называемом нами жизнью, есть одна отрада, которая дает вздохнуть с облегчением, — неизменная Христова любовь, побеждающая даже смерть…

— Простите, Геронда, но заботы и попечения не дают даже передохнуть, чтобы ощутить такую любовь…

На мое замечание отец Харалампий негодующе покачал головой:

— Патерас, вы же иеромонахи! Какие молитвы мы читаем на литургии у Святого Престола? — «Всякое ныне житейское отложим попечение». Житейское — значит, мирское. А это нужно понимать так, что нам следует отложить всякое мирское попечение не только во время Литургии, но и во всех делах нашей жизни! А что означают слова священника: «Горе имеим сердца»? Они означают, патерас, что наши сердца должны быть обращены и устремлены к Богу на всяком месте и во всякое время. Вот чему учит нас священная литургия! Делайте так — и вовек не оскудеете в благодати…

Пока я сидел, погрузившись в смысл этих слов, высказанных отцом Харалампием, иеродиакон решил спросить кое-что и для себя.

— Геронда, а есть судьба у человека?

— Накопленные грехи — вот что люди называют судьбой. Это словно закон хлебороба — что посеял, то и пожнешь… — Старец засмеялся, найдя удачное слово. — Но это не безоговорочный фатальный закон, который не может быть изменен. То, какие мы есть, — это судьба. А то, какими мы можем стать, — это наша духовная практика. В чем она состоит? В том, чтобы сделать неразлучным ум с сердцем во Христе!

— А как это сделать, Геронда? Тело тоже требует о себе заботы…

Старец удивленно поднял седые взлохмаченные брови:

— Кто заботится больше всего о своем теле? Животные, а также те миряне, которые не имеют духовной цели спасения… «Ум, отступивший от Бога, становится или скотоподобным, или демоноподобным», по словам святителя Григория Паламы. Следи умом за сердцем, чтобы в нем не прерывалась молитва ни днем, ни ночью. Если для тебя это трудно, разбей сутки на часы молитвенной практики, соблюдай монашеский распорядок, как мы здесь говорим, программу. Если нет места для духовной жизни, живи умом во Христе. Если нет места для уединения, уединяйся в своем сердце. Кто соединяет в себе все это, тот и есть отшельник. Но сколько бы мы ни говорили, действительная жизнь духа невыразима словом. Истина всегда познается только духом благодати…

— Почему так происходит, отче, что даже среди монахов трудно спасаться? Столько скорбей в монастыре, еще больше, чем в миру! — Отец Агафодор, похоже, многое хотел выяснить, долго копя эти вопросы в себе.

— Так, так… Так и есть… — кивал головой игумен. — Некоторые люди, услышав о Христе, стоят перед Ним, отталкивая ближних локтями, не желая, чтобы другие пришли к спасению, — все это семена ада! — веско сказал старец. — Обучившись в монастыре послушанию, аще желаешь совершенства, подвизайся в уединении по совету с духовным отцом. Тогда Христос начинает сиять в душе, ум изменяется и просветляется благодатью. Такой человек полностью живет духом в ином мире — духоносном и блаженном мире Царства Божия…

— Отче святый, то, о чем Вы нам говорили, трудно понять умом, а тем более сделать! Что мне практически посоветуете? — спросил мой друг.

— Ты молитву Иисусову читаешь? — в упор задал вопрос отец Харалампий.

— Читаю по четкам.

— Тогда удерживай ум в словах молитвы, этого достаточно.

— А можно переменять слова Иисусовой молитвы? — Иеродиакон высказал свои наболевшие вопросы, спеша не утрудить старца затянувшейся беседой.

— Молитву не изменяй, а влагай в нее требуемый смысл в зависимости от обстоятельств: или покаянный, или благодарственный. И никогда не будь пленником своей головы! Понятно?

— Понятно, Геронда. Благословите! — Отец Агафодор благоговейно поцеловал руку старца. Я также с уважением приложился к натруженной руке старого монаха, и мы тихонько вышли из его кельи, неся в душах свет духовного рассуждения этого святого простеца и выдающегося подвижника.

Сыны человеческие, как нам очнуться от сна неведения? Как нам пробудиться от греховного усыпления? Нам должно взлететь на Небо духовного созерцания, где ожидает нас Человеколюбец Господь, а мы зарываемся на два метра в землю, словно это все, что нам уготовано. Еще глубже зарываемся мы в безжалостную, изматывающую души суету сует, строя царство «добра» на земле. Но не добро выходит из наших рук, а одно лишь зло. И деды наши, и прадеды, и отцы сложили головы свои, возводя царство земное, пуще зеницы ока они берегли его, и вот — не смогли уберечь даже себя от нагрянувшей на них смерти. Неправы, очень неправы оказались те, кто увидел в слепоте своей в суетных делах правду. Ныне же пора найти нам, сыны человеческие, истинную правоту — правоту стяжания небесной благодати, неоскудевающей, негибнущей, неумирающией. Ее покров — блаженная истина, ее одежды — Божественная мудрость, а сущность ее — священное пламя Богосозерцания, которым она земных рабов делает сынами Божиими, как было и как будет всегда.

СТАРЕЦ ЕФРЕМ

Господи Иисусе, я — самолюбив, а Ты — совершенная бескорыстная любовь, я — самодоволен, а Ты — всецелое безраздельное блаженство, я — полон сомнений, а ты — сверхнеобъятная святая истина. Если изберу из этого противоречия вновь то, что я представляю собой, — это наиглупейшая глупость, а когда на опыте постигаю Тебя в священном созерцании как Ты есть — это высочайшее Боговедение, которое есть сила ведения и знания вкупе, сила смирения и кротости в нераздельности, сила мудрости и любви в совершенном единении. Твой неусыпающий Ангел стоит у входа в сердце человеческое с пламенеющим мечом, ибо там врата рая, и поражает всякого желающего по дерзкому эгоистическому любопытству проникнуть во Святая святых Твоего бытия. Но этим же мечом — огнем отречения и бесстрастия Ангел Твой освобождает дух всякого человека, избравшего следование святой воле Твоей, от всевозможных злоухищрений духов злобы, прикинувшихся друзьями души и стремящихся удержать ее в суете земных дней. Дух мой сотворен Тобою созерцать Тебя, Боже, и, когда Ты очищаешь его благодатью любви Твоей, он уже не вопрошает: «Где Ты Господи? Где искать Тебя?», ибо зрит славу Твою лицом к лицу, Боже, — Преблагую, Пресветлую, Пресвятую Троицу, вступая с трепетом и благоговением в тихость милости Твоего Боговидения.

С широкого двора иконописец указал на крохотную келью далеко в верховьях ущелья.

— Видите домик с красной крышей? Там живет ученик старца, затворник отец Феоклит, настоящий афонский отшельник. Его никто не видит, кроме тех дней, когда он приходит к Геронде на исповедь. Вам повезло, что вы его сегодня встретили.

Полюбовавшись еще раз уединенной кельей отшельника, мы устремились по скалистой тропе к Новому Скиту. В обитель святого Павла, красиво расположенную у подножия Афона, мы заходить не стали, потому что путь предстоял неблизкий. Перейдя широкое каменистое устье долины, мы начали подниматься по пыльной тропе, круто забирающей вверх. Влево уходили узкие ущелья. На скальных уступах виднелись маленькие кельи, но людей не было заметно.

— В этих местах живет множество отшельников. — Мой проводник описал рукой широкий полукруг. — Их никто никогда не видит, только на Панигирах они все собираются. Зрелище тогда очень впечатляющее… Особенно на Панигире в Агиа Анне!

Мы долго спускались с крутизны в Новый Скит. Среди лабиринта каменных стен больших и маленьких келий тропа привела нас в чей-то дворик. Внутри в усыпальнице находилась мраморная плита с крестом и надписью по-гречески: монах Иосиф Спилиотис, и даты его жизни: 1898–1959. Мы приложлись к каменному кресту и с молитвой по четкам постояли у могилы великого старца, продолжателя исихазма на Святой Горе.

— О нем в России еще никто не знает, — рассказывал мне отец Агафодор. — Пока никто не перевел с греческого о нем книг. А греки его очень почитают. Хотя в Агиа Анне Иосифа Исихаста одно время даже считали прельщенным, так сильно он подвизался, что всех удивлял. Наложили на него как-то епитимью — покрасить стены соборного храма. Он смиренно покрасил храм и снова уединился. А теперь все признали в нем великого святого. Нелегкая жизнь у него была…

Мы уселись на скамью во дворе под густым кустом цветущего олеандра и выпили воды из своих бутылочек. Мой спутник продолжал:

— Кроме старца Харалампия, у Иосифа Исихаста и другие отцы стали известными подвижниками: Ефрем Катунакский, сейчас парализованный, очень больной, старец Иосиф Ватопедский, Ефрем Филофеевский, самый молодой из них. А брат Иосифа Исихаста — старец Арсений уже умер. Я с монахами из кельи отца Ефрема на Катунаках хорошо знаком, надо будет навестить старца… — Мой проводник осмотрелся. — А сейчас нужно где-то здесь заночевать. Попробуем у брата монаха Христодула с Карули попроситься на ночлег…

Нас устроили на ночь старички-монахи. На веранду выкатили в кресле Геронду — старого и белого как лунь монаха с парализованными ногами. Молодой иеромонах заботливо утер ему лицо и слезящиеся глаза полотенцем, аккуратно причесал старцу волосы и бережно подкатил к перилам, откуда с моря тек свежий вечерний воздух. Старый монах добродушно улыбался, принимая заботу и уход от своих чад. Меня поразила такая заботливость греческих монахов к своим старичкам — никакой брезгливости или отвращения. Наоборот, в глаза бросились непритворное участие и братская любовь к престарелым монахам. Я сидел на стуле рядом с молчащим старцем. Ветерок ласково перебирал его седые волосы. Яркая полоса моря волновалась вечерним бризом в лучах заходящего солнца, которое медленно опускалось за синий силуэт Олимпа на горизонте. Афон готовился к ночной молитве…

После Нового Скита потянулись серые, выжженные жарким солнцем скалы с невянущей полынью и в скудных пятнах сухой травы, с белыми венчиками легкого пуха. В скит Агиа Анны по страшной жаре мы доползли к вечеру. У чудотворной иконы святой праведной Анны поразило множество детских и младенческих фотографий — все эти дети родились по молитвам их отцов у этой иконы. На закате подошли последние паломники — греки. Некоторые мужчины ползли по обету на коленях со ступеньки на ступеньку с самой пристани! А оттуда подняться даже пешком нелегко…

Вечерню и утреню служил чередной иеромонах, скромно и чинно. Но литургия меня совершенно изумила! Голосистый священник пел все ектинии на особый глас вместе с подпевающими ему монахами-певчими. Такой удивительной мелодичной и молитвенной службы мне слышать до этих пор не приходилось. После литургии паломникам для поклонения вынесли мощи — стопу святой Анны. От прикосновения к ней душа и сердце словно омылись живой водой и заметно прибавилось сил.

Когда мы перевалили узкий хребетик, перед которым помолились иконе Матери Божией, установленной в скальной нише, с возжженной перед ней лампадкой, нашим глазам предстал удивительный скит на горной возвышенности — малая Агиа Анна, с кельей, называемой Герасимеи, по имени покойного старца отца Герасима — прославленного гимнотворца. Отстроенная добротно и внушительно, с уютным садом под высокими стенами — «бизюлями», она производила сильное впечатление. Теперь Герондой кельи состоял монах Спиридон, известный псалт, имеющий под собой насельников-иеромонахов. Монахи, проходящие мимо нас и занятые послушаниями, были приветливы, скромны и учтивы.

— Вот поведение монашеское, просто загляденье, — не удержался я. — Никакой развязности и рассеянности — можно любоваться!

Далее следовала келья не менее знаменитого псалта Святой Горы отца Фомы, и наконец большая келья так называемых псалтов-данилеев, по имени старца Даниила, великого подвижника и духовника. Окруженная оливами, среди которых паслись стреноженные мулы, она больше всех привлекла мое сердце удивительными монахами и чудесным храмом со старинными русскими иконами. Здесь жило много престарелых монахов величественного вида с лицами, внушающими невольное расположение. На воротах висела табличка: «С 10 до 16.00 вход не благословляется». Наш приход пришелся на утро, поэтому после литургии мы были приглашены на трапезу со всей братией представительным Герондой.

— Ну что, отец Симон, зайдем в келью старца Ефрема на Катунаках? У меня есть передача для монахов этого братства…

На предложение иеродиакона я с любопытством согласился. Солнце обжигало лица, и даже тропа среди серых глыб известняка казалась раскаленной. На очередном горном отроге она резко свернула вниз, миновав большую келью с огромной застекленной верандой.

— В этой келье старца Климента написали знаменитую чудотворную икону Иверской Матери Божией для благочестивого паломника Иосифа Муньоса, прославившуюся мироточением и многочисленными исцелениями, — по пути объяснял мне отец Агафодор.

— Здесь что ни скит, что ни келья, — одни чудеса! — восторгался я, спеша за быстро идущим по тропе проводником.

— Это все верно, батюшка, но вы поторапливайтесь! Нужно до вечерни успеть, а то потом времени не останется поговорить…

Мы ускорили шаг. Небольшое здание с огородиком и несколькими оливами открылось сразу. Келья, расположенная среди обступивших ее серых известняковых скал, представляла собой маленький оазис.

— Суровое место, отче! — сказал я, осматриваясь вокруг.

— Это еще что, — оглянулся отец Агафодор. — Посмотрите потом на Карулю, что еще скажете…

Моего спутника здесь знали — монахи приветствовали его радушно, на меня поглядывали с любопытством. Пока шел разговор, мне представилась возможность ознакомиться с жизнью келиотов: небольшие скромные комнаты, недорогие иконы, простой грубый стол, старые рассохшиеся скамьи. Нас проводили в маленькую церковь, где прежде служил ежедневно и неупустительно замечательный ученик Иосифа Исихаста — отец Ефрем. К моему большому сожалению, он уже полгода как слег после сильного инсульта, парализовавшего его тело.

Друг отца Агафодора, монах Неофит, остался с нами, угощая лукумом, кофе и сладостями. Мне он понравился с первого взгляда, и я тихонько шепнул моему другу спросить у монаха Неофита, нельзя ли мне хотя бы одним глазком поглядеть на старца. Тот, услышав мою просьбу, поначалу нахмурился, потом, встав, помолился на икону Пресвятой Богородицы.

— Только одну минуту… — предупредил он.

Стараясь не скрипнуть дверью, монах отворил ее: в затемненной комнате возлежал величественного вида старец Ефрем. Глаза его были закрыты, руки бессильно лежали по бокам. Это было существо небесного мира, настолько светлым выглядел его лик в полутемной комнате. Он казался духовным львом, нашедшим последний приют в горной пещере, или лучезарным ангелом, слетевшим из блаженных сфер на грешную землю… Когда впоследствии мне довелось прочитать очень полезную для меня книгу «Одна ночь в пустыне Святой Горы», то я поразился соответствию описания старца с тем чудесным светлым ликом, который я увидел… Хотя автор описывал в ней отца Софрония, тем на менее аналогия была полная.

Дверь тихонько затворилась, и монах Неофит повернулся к нам.

— Если есть вопросы, спрашивайте! — Он жестом показал на скамью у стола.

— Нам очень жаль, что Старец в таком болезненном состоянии. Надеемся, что Матерь Божия укрепит отца Ефрема в тяжелой болезни, а братство — в несении трудного послушания — ухода за больным Герондой… — начал я, но иеродиакон шепотом остановил меня.

— Отец Симон, пожалуйста, покороче, самое главное спросите, а то времени на беседу уже мало…

— Сколько лет монах Неофит живет со старцем?

Помощник Агафодор начал переводить.

— Двадцать лет, — последовал ответ на мой вопрос. — У меня есть много магнитофонных записей бесед старца с монахами. Нынешний Геронда кельи, иеромонах Иосиф, намерен со временем опубликовать часть из его бесед.

— А что запомнилось отцу Неофиту из слов старца Ефрема?

Надежда на то, чтобы услышать слова знаменитого духовника, не оставляла меня. Монах начал листать свою записную книжку, которую достал из нагрудного кармана подрясника.

— Мои записи не расположены по порядку, — сказал он, смущаясь. — Нет времени заняться ими, может быть тогда, когда Бог приведет пожить в уединении… — Он стал негромко читать свои записи.

«Велик тот, кто оказывает послушание брату своему, а наилучший тот, кто оказывает его своему старцу, каким бы он ни был.

Лишь пребывая в скорбях, учишься настоящей молитве. А пребывая в расслаблении, учишься лени и рассеянности.

Самый трудный подвиг для мирянина — когда он теряет свое имущество, а для монаха — когда его оставляет благодать.

Только Христос может научить духовной жизни, а учит он верного послушника через его старца.

Кто есть истинный монах? Кто удалился от всех и всех привлек в свое сердце молитвой.

Благодать не в подвигах, которые являются лишь средством очищения души, — благодать в следовании воле Божией.

Не иметь ни забот, ни помышлений о них и находиться в послушании — вот подлинное монашеское делание».

— Старец Иосиф Пещерник говорил нам: «Будь в сердце монах! Истинное монашество — в высоте духа, а высота духа — в уничижении и смирении. Царство Небесное — для детей по духу, простых и кротких, а не для взрослых — расчетливых и самолюбивых».

— Отец Неофит, а о молитве у вас есть какие-нибудь слова старца? — спросил я, видя, что монах заканчивает чтение изречений духовника.

— Есть, есть, сейчас поищу…

Он полистал книжку и прочитал:

«Духовная молитва есть чистая молитва, в которой ум, или сердце, становится чистым, то есть нагим от помыслов.

Чистая молитва тогда становится духовной, когда ее посещает Святой Дух.

Духовная молитва есть та, где прекращается словесная молитва, где Дух Святой молится „неизглаголанными воздыханиями“.

Преданность духовному отцу — опора в жизни, устранение всех препятствий в молитвенной жизни, ибо через его благословения мы входим в жизнь вечную, соединяясь со Христом».

— Ну, пока хватит, отцы. У нас скоро вечерня. Вы остаетесь или на Карулю пойдете? — Неофит захлопнул записную книжку и посмотрел на нас.

— Благословите, отче Неофите! Пойдем на Карулю. Там с нами паломники русские должны встретиться. Боимся разминуться… Спаси вас Господь! — Мой друг закинул рюкзак за спину, прощаясь с монахом.

— Слушай, отец Агафодор, поблагодари от меня монаха и спроси: от своего опыта он может нам что-нибудь сказать на прощание? — придержал я скорого на ноги иеродиакона. Он перевел мой вопрос монаху, выжидательно смотрящему на нас.

— Ничего, кроме послушания, старец нам не оставил, — кратко ответил он, прощаясь с нами поклоном. — Прошу ваших молитв…

Во дворике кельи нас обступили густые, быстро темнеющие сумерки.

— Ну, батюшка, мы влипли! Уже темнеет, а до Карули еще добраться по этим кручам нужно. У вас фонарик есть? — спросил отец Агафодор, включив свой фонарь.

— Нет, как-то об этом не подумал, — растерялся я.

— Тогда следите за светом моего фонаря на тропинке и не отставайте.

В кромешной темноте мы ползли куда-то по нескончаемым каменным ступеням. Было слышно, как глубоко внизу о камни плескалось море. Где-то во тьме справа призывно загорелись мелькающие огоньки.

— Кто там бродит? — по-русски крикнул нам чей-то голос из темноты.

— Иеродиакон Агафодор и иеромонах Симон! — прокричал в ответ мой товарищ по паломничеству.

— Идите сюда, отцы, мы вас ждем! Идем к вам навстречу…

Огоньки приблизились, и на крохотной площадке над обрывом произошла встреча.

— Осторожно, отцы, не свалитесь вниз, тут такая круча!

Встретившие привели нас в греческую келью к монаху Христодулу, еще не старому крепкому греку, с закатанными по локоть рукавами подрясника, бывшему полицейскому. После афонского чая из сушеных трав, отдающих непонятными душистыми запахами, нас уложили спать в маленьком дворике под непроглядно черным небом, закрытым облаками. Море все так же шумело и плескалось где-то глубоко внизу…

Утром мы как следует разглядели друг друга: русский протоиерей из-под Москвы, молодой двоюродный брат отца Агафодора и студент-академик из Троице-Сергиевой Лавры. Они восторженно рассказывали о своем восхождении на вершину Афона и спуске на Карулю.

— Вчера добрались сюда к вечеру, все ноги отломали! Но очень, очень благодатно! — наперебой описывали паломники свои впечатления. — Сегодня по карульским цепям полазаем, если вы не побоитесь…

— А кто нас поведет? — Отец Агафодор интересовался больше всего проводником. — Тут без местного «специалиста» не пройти…

— Сербы поведут… — ответил за всех протоиерей. Здесь целая община сербских монахов проживает. У них даже есть свой старец!

— Старэц, старэц! Авто инэ мегало Геронда! — вступил в наш разговор хозяин кельи.

Между монахом Христодулом, иеродиаконом и «академиком» началась оживленная беседа по-гречески, в заключение которой монах вынес из своей комнаты желтоватый череп — главу известного карульского старца, русского схиархимандрита Феодосия, ото-шедшего ко Господу в 1938 году. Мы с благоговением приложились к главе в руках отца Христодула.

Снаружи раздалась молитва по-гречески, и вошел средних лет сербский монах Серапион, согбенный и худой, с небольшой бородкой и в разбитых донельзя башмаках. Он неплохо говорил по-русски. Вся наша паломническая группа отправилась в его большую келью на краю скального уступа.

— Это русская келья в честь святителя Иннокентия Иркутского, и все в ней русское! — Серб указал на множество икон, висевших по всем стенам. — А это подарки от русских цариц! — Он достал из большого сундука искусно расшитые пелены и покрывала. — В этой келье русские отцы подвизались — это все их имущество… А теперь Бог дал, что я здесь спасаюсь по их святым молитвам… А сейчас мы посетим Старца схиархимандрита Стефана!

Мы прошли по узенькой дорожке, уставленной горшками с множеством цветущих растений: красные и белые розы, вьющаяся голубая глициния, синяя и желтая, свисающая с полок, бугенвиллия, гладиолусы, ромашки, эхинацеи. От их пестроты рябило в глазах, но это создавало особенную умилительную картину на фоне беленькой церкви и беспредельно синего моря. Сам старец сидел на скамейке внутри небольшого дворика и кормил птиц хлебными крошками, окруженный таким же беспорядком своего цветочного царства.

— Благословите, отец Стефан! — подали мы голос.

— Хотите, фокус покажу? — без предисловий отвечал старец. Он вытянул руку вверх ладонью, на которую сразу село несколько синичек. Старец подкинул их в воздух и рассмеялся. В его глазах и голосе было много детского радостного чувства. Он несколько пугал свалявшимися прядями своих буйных рыжеватых волос, выпиравших копной из-под поношенной шерстяной скуфьи и совсем спутавшейся в веревочки длинной бородой.

— Заходите в церковь, в церковь, приложитесь к святым мощам!

В маленьком храме на удивление царила чистота и во всем ощущался порядок. Отшельник налил всем воды в стаканы. Посмотрев их на свет, некоторые из нашей компании незаметно вылили воду в цветы — стаканы были очень грязными.

— Пейте, пейте, вода у нас своя, самая лучшая на Каруле! — Старец отворил дверь в довольно большую пещеру, внутри которой находился каменный бассейн, куда капала вода из подведенного к резервуару шланга. Приглядевшись, я увидел в емкости множество плавающих там рыбок.

— Я их тоже прикармливаю, — засмеялся отец Стефан. И воду отсюда же пью. — Он постучал себя кулаком по крепкой груди. — На здоровье не жалуюсь… Рассаживайтесь, где кому нравится!

Монах Христодул начал рассказывать:

— Сила у старца Стефана великая. Он помогал строиться русским подвижникам Феодосию и Никодиму. Повыше меня видели церковь Пресвятой Троицы? Так он брал сразу под мышки два мешка цемента и с пристани носил их наверх! Столько даже мулашке трудно тащить…

Мы с уважением посмотрели на смеющегося схиархимандрита.

— Скажите, отче, слово нам на пользу! — попросил протоиерей.

— Это так, это так… — не расслышал просьбу отец Стефан. — Всю эту землю, что вы видите во дворе, я принес сюда сверху от Данилеев своими руками! А камни таскал с моря, чтобы стенку выложить. Здоровье у меня ого-го, не жалуюсь! Но, чтобы не гордиться, вот, могилу себе приготовил…

Мы оглянулись: возле храма, накрытая плитой, находилась могила, на которой стоял деревянный крест с надписью «Схиархимандрит Стефан».

— Отче, жаждем услышать от вас слово на пользу душевную! — повторил протоиерей свою просьбу.

— Сейчас нужно говорить только одно слово — о конце света. Нужно всем к этому концу готовиться. Как готовиться? — Старец обвел всех прищуренным взглядом. — Каяться в своих грехах! Тогда все зло сгинет навеки. Какое зло? Те, кто грешат и не каются. А кто не кается? Америка не кается, не может покаяться из-за гордости своей. Ей конец уже назначен. А Россия и Сербия спасутся! И греки тоже, если за Россией пойдут…

Старец неожиданно высоким голосом запел:

Степь да степь кругом,

Путь далек лежит.

В той степи глухой

Умирал ямщик.

И, набравшись сил,

Чуя смертный час,

Он товарищу

Отдает наказ:

«Ты, товарищ мой,

Не попомни зла,

Здесь, в степи глухой,

Схорони меня!»

Впечатление было сильное. Старец всех растрогал этой песней, которую оборвал на высокой ноте.

— Спаси Господи, отец Стефан! Растрогали нас… — Протоиерей смахнул слезу.

Отшельник, засмеявшись, ответил:

— Голос-то мой у меня Господь забрал, а дал детский. Так и пою от радости Богу! Вот, все вам сказал…

Мы тихонько вышли, поцеловав жилистую худую руку старца. Множество впечатлений не укладывалось в голове.

— Батюшка, знаете, в этой пещере до серба Стефана подвизался отец Софроний, — вполголоса сообщил мне иеродиакон. Это сообщение еще больше укрепило во мне уважение к Каруле и ее подвижникам.

— А теперь по цепям вниз! — скомандовал монах Христодул, карульский богатырь, больше похожий на кулачного бойца. Он ловко хватался за цепи, ведущие в голубую бездну, плескавшуюся глубоко внизу. За ним последовал серб Серапион в своих разваливающихся башмаках, одетых на босу ногу. В пещере, под цепями, лежали белые черепа. Монахи зажгли свечи и укрепили их на камнях возле присыпанных пылью глав.

— Это косточки русских подвижников! Помолимся о них, отцы и братья!

Мы все протянули по четке.

В длинной узкой келье на краю обрыва нас ожидал другой монах — серб Серафим, угостивший нас водой с лукумом — традиционным афонским угощением. Остальные кельи оказались сильно разрушенными и необитаемыми. После обратного перехода по обрывам и нагревшимся от солнца цепям мы отдыхали в домике монаха Христодула. Унылый удручающий вид желто-коричневых скал не портил благодатного впечатления от головокружительного путешествия по кручам Карули. Облака рассеялись, и день стоял пыльный, душный, а окрестности выглядели совершенно пустынными. Над нашими головами со свистом проносились дикие голуби, пикирующие, сложив крылья, к плещущемуся о причал прозрачному до камешков и водорослей на дне Средиземному морю. Во всем этом унылом пейзаже было что-то завораживающее…

— Наверное, здесь молиться хорошо, — шепнул я отцу Агафодору. — Настоящая пустыня.

— Еще бы, на Каруле такие старцы жили, которых даже греки почитали, — согласился мой друг.

Между тем во время прощального чаепития я заметил, что хозяин кельи, монах Христодул, время от времени бросал на нас изучающие взгляды, по-видимому, присматривался к нам, пока не спросил напрямую:

— Отцы, вы не хотели бы остаться на Каруле, чтобы продолжать русскую традицию? — Видя, что мы затрудняемся с ответом, он сделал великодушное предложение: — Если Бог еще раз приведет вас сюда, оставайтесь! А вопрос с кельей я улажу: у меня в Лавре хорошие отношения с Духовным Собором!

Мы с признательностью поблагодарили Геронду Христодула, приложив руку к сердцу.

Нашим паломникам предстояло возвращаться в Русский монастырь после героического подъема на пик к храму Преображения, и их компания распрощалась с нами.

— А на вершину мы пойдем, отец Агафодор? — не удержался я, слыша столько разговоров от паломников об удивительной благодати на вершине Афона.

— А вот жара спадет, и пойдем! — невозмутимо ответил он.

— Серьезно? А успеем спуститься до темноты?

— Там переночуем, в Панагии…

Не убойся, душа моя, страха перед злыми, а еще больше — гордого презрения их, ибо только смирение бесстрашно и только кротость не горда. Тогда злой потеряет зло свое, а грешный исправится от грехов своих. Злым смирение кажется трусостью, а грешным кротость видится слабостью. Но сила Божия, укрепляющая смирение, и благодать любви Христовой, пребывающая в кротости, постепенно, пядь за пядью, разрушают твердыни зла и греха, как весенняя молодая трава прорастает сквозь дорожный безжизненный асфальт. Злые и грешные мечутся по лицу земли: одни хотят мстить, а другие — убежать от мстителей. И не находят убежища себе, ибо не нашли Пастыря и Помощника, а в тщете своей понадеялись лишь на самих себя. Мучаются злые и грешные от погибели своей, потому что не познали Господа Вседержителя, но мучаются и те, кто обрел и Спасителя, и Защитника, ибо скорбят об участи братьев своих, лишивших самих себя Человеколюбца Христа. Но мучения одних и мучения других далеко отстоят друг от друга, как противоположные берега безбрежного океана. И благо первым, если они прибегнут к покаянию, и блаженство вторым, которые укрепятся в молитве за всех людей, ибо сверхблаженны они, познавшие Творца в священном безмолвии.

СТАРЕЦ ИСИДОР

Если меня закружит суета земная, нет преграды тому, чтобы не обнаружил меня взор Твой, Господи, и не посетил утешением сердце мое, если оно верно Тебе. И даже если выйду я на жизнь безмолвную, где обетование того, что Ты явишься мне, Христе, и вселишься в сердце мое? Предел молитвы — молиться за всех людей как за самого себя, а предел созерцания — забыть даже тело свое и дыхание и всеедино возвести ум в горняя. Как сочетать мне, Боже, дела и попечения земные и молитвенную жажду сердца моего? Передали нам святые отцы и наставники, что тело нужно целиком отдать трудам, а весь ум — единому Богу. И Ты Сам сказал, Господи (Мф. 6:21): Где сокровище ваше, там будет и сердце ваше. Наполняются глаза мои и сердце мое жгучими слезами, Боже, ибо скорблю я ходить по земле сей, желая расстаться с телом и поселить дух в безмерной любви Твоей. Прошу милости ко мне, Господи, не ниспадать ни умом, ни сердцем из животворящих глубин благодати Твоей в тяжкий зной забот и попечений. Дай пройти мне по земле сей, чтобы ноги мои не касались праха земного, а дух мой, как свободная птица святых Небес Твоих, пребывал бы неразлучно в священной беспредельности Твоего созерцания.

К вечеру, среди неумолчно стрекочущих кузнечиков и терпкого запах чабреца, мы продолжали подниматься по узкой пыльной тропе среди густого кустарника. Ветра не было. Пот ливмя заливал лицо и грудь. Близость вершины манила своей свежестью и прохладой, но мы явно не успевали. Мне нелегко дался этот переход в душном воздухе от Карули до креста с источником на распутье троп. Легкие отказывались дышать соленым безветрием тяжелой морской дымки. Иеродиакон легко шел позади, не обгоняя меня из уважения. Наконец мы сделали привал.

— Далеко еще Панагия, отец? — прохрипел я, утоляя жажду из родника.

— Вон там, в соснах… — указал он рукой высоко вверх.

После родника посвежело. Корявое, изогнутое сосновое редколесье неведомо как росло на голых каменистых склонах. На небосклоне загорелись первые вечерние звезды, а в море отпечатался огромный конус Афона, отбрасываемый заходящим солнечным диском. Показалось приземистое здание небольшой церкви Матери Божией, называемой Панагия, с приютом для паломников. По преданию, сюда поднималась Пресвятая Богородица.

Внутри кто-то уже располагался на ночлег, позвякивая ведром. Через трубу в окне шел дым из очага. Малоразговорчивый грек-иерей обосновался на Панагии и жил здесь все лето, как выяснил мой спутник. Улегшись на старых пыльных подстилках и укрывшись такими же старыми одеялами, мы отдыхали после вечерних молитв. Потянуло сильным острым холодом, так что захотелось накрыться одеялом с головой.

Не спалось… Костер догорал, постреливая в темноту крошечными искрами. В углу ворочался грек, неразличимый в темноте, то ли укладываясь, то ли совершая поклоны. Удивительное очарование этого места, светя крошечными огоньками лампадок на иконостасе, неторопливо проникало в душу, уставшую от изобилия впечатлений. Это благодатное чувство успокоило возбужденный после перехода ум, умягчило сердце и умиротворило душу. Сладостное и нежное ощущение святости этого места овладело сердцем, не давая ему уснуть и наполняя молитву, текущую внутри, по-юношески бодрой и свежей силой. Так бы я и молился всю ночь, не смыкая глаз, потому что не хотелось уходить в сон, когда жизнь предстала более невероятной, чем самое прекрасное сновидение. Так, с молитвой в сердце, я незаметно уснул под не-прекращающийся шорох поклонов из темноты, где находилось ложе любителя уединения.

Утром подниматься совершенно не хотелось, но было стыдно валяться под одеялом перед иереем, который был примерно моих лет. Он бегло что-то читал и пел по книге, стоя перед аналоем. Иконостас представлял собой простую деревянную стену со скромными иконами. В круглой железной подсвечнице в песке теплилось несколько свечей. Пришлось вставать, с трудом двигая ногами: с непривычки они болели страшно. Выйдя из двери, я невольно остановился: с трех сторон скромное здание Панагии окружал неоглядный морской простор. Вдали в дымке угадывались острова, похожие на синие грезы. Молитвенное счастье затопило душу. Встав лицом к вершине, такой высокой и уже такой близкой, прорезавшей острым пиком быстро летящие и меняющие свои очертания облака, я молился, пока меня не позвал отец Агафодор.

Чай и печенье составили весь наш небольшой завтрак. Грек принес нам в банке тахини — пасту из размолотого кунжутного семени, которую мы смешали с медом, предложенным тем же молчаливым иереем.

— А по баночке тунца съедим на вершине, чтоб сил хватило вниз спускаться! — Промолвив эти слова, иеродиакон уже стоял, ожидая, когда я надену на плечи рюкзак, где лежала новая ряса, а также монашеская одежда, с которой я приехал на Афон.

Крутой подъем на сам пик дался мне значительно легче, чем утомительная тропа от Карули до Панагии. Растительности практически уже никакой не осталось, каменные сланцевые плитки позванивали под ногами. Тропа, зигзагом поднимающаяся по крутому склону, стала еще круче.

Первым на вершине открылся массивный железный крест, с погнутыми металлическими деталями от ударявших в него молний. На небольшой площадке находился низенький, словно вжавшийся в камни, храм Преображения Господня. Скромный иконостас украшали такие же скромные иконы. Мы зажгли свечи и поставили их в подсвечник перед иконостасом, помолясь о здравии всех наших близких. После молитв мы взобрались на вершинные скалы: на север, в синеющей под ногами пропасти, уходил зеленый полуостров Афона, во всех других направлениях горело и сверкало под солнцем море, без конца и края. Угадывались острова — Лимнос, Тассос, Самофраки и Имброс. Их мне указывал мой друг, протягивая руку в сияющую даль. Уходить вниз не хотелось, как, наверное, каждому, кто поднимался на вершину Афона.

Иеродиакон достал четки и сел в стороне на камень. Обернувшись на восток, я сложил на груди крест-накрест руки и закрыл глаза. Чувство огромного простора передалось душе, в которой в мгновение ока, вместе с утомлением, исчезли все границы тела, словно оно, как легкокрылый дух, обрело невиданную до сей поры свободу лететь в лучезарном небосклоне, сливаясь с ним и становясь светозарной невесомой птицей. «Господи, Иисусе Христе, помилуй мя!» — пела душа, и ей вторило сердце, вернее, то удивительное безбрежное пространство, которым оно стало, обретя в нем Христа…

На спуске, отдохнув у родника с крестом под тенью узловатых, крепко вросших в землю дубов, мы вспомнили о своих рыбных консервах. На вершине мысль о еде полностью вылетела из головы. Подкрепившись, мой провожатый повел меня в Кавсокаливию, где мы приложились к мощам преподобного Акакия и полюбовались древними фресками в соборном храме. По нижней тропе вдоль моря, блестевшего внизу утренней голубизной, мы отправились к пещере преподобного Нила Мироточивого. Подъем по крутой скале с каменными ступенями без перил оставил сильное впечатление. Вниз с шуршанием улетали камни из-под наших ног. Можно представить, по каким кручам пробирался преподобный, когда этих ступенек не было.

Трехсотметровая скала представляла собой вертикальный отвес до самой воды, где в крутые скалы врезалась узким языком рябая от поднявшегося ветра морская бирюза. По этой скале когда-то истекало священное миро от мощей угодника Божия. Деревянная шаткая лестница привела нас под полутемные своды просторной пещеры, где стоял простой иконостас из грубых досок с одними вратами. Он выглядел пределом простоты. Мне вспомнилось благословение отца Кирилла сооружать на Кавказе побольше маленьких церквушек, что тогда казалось для меня некоей новизной в монашеской жизни после грандиозных лаврских соборов. Наконец на Афоне я с радостью убедился в мудром выборе для нас истинно монашеского направления, заповеданного старцем, — не связывать себя строительством больших церквей, а уметь обходиться простыми церквушками, построенными своими руками, и больше обращать внимание не на украшение храмов, а на благоговейное совершение богослужений.

Монахи-келиоты вынесли нам кофе и сладости. Мой друг о чем-то переговорил с ними.

— Давно хотел я отыскать на Афоне пещеру преподобного Петра Афонского, — идя рядом со мной по тропе к Лавре, говорил отец Агафодор. — У монахов сейчас разузнал, где примерно это место находится. Там подвизается в полном уединении с одним послушником удивительный старец. Заглянем к нему? Кажется, его зовут отец Исидор. В наше время он — настоящий отшельник, а послушника зовут Петр. Они никогда не выезжают со Святой Горы.

Иеродиакон свернул на неприметную тропинку, где не имелось никакого указателя. Под высокими старыми кипарисами на небольшой площадке с колючим дубняком, перевитым ярко-зеленым плющом, виднелся куполок небольшой церкви вместе с маленькой кельей, составляющей с ней единое целое. Моему изумлению не хватало места в груди: ведь это та самая церквушка, которой я любовался на рисунке в афонском Патерике, с трепетом разглядывая его в лесу на Грибзе!

На наши молитвы и стук в дверь вышел послушник лет пятидесяти с черной бородой, с пробивавшимися в ней прядями кудрявой проседи. Он осведомился, что нам нужно.

— Благословите поклониться в церкви преподобному Петру Афонскому и взять благословение у старца, — смиренно отвечал отец Агафодор.

— Мы никого не принимаем, живем закрыто. Старец бывает недоволен, когда его отвлекают! — отказал нам послушник.

— Со мной иеромонах из Москвы, просит повидать Геронду и задать вопрос о молитве, — уговаривал послушника мой провожатый. Тот сохранял неприступный вид, но последняя просьба тронула его.

— О молитве? Из Москвы? У нас русских еще не было ни разу. — Послушник задумался. — Пойду спрошу благословения у Геронды. — Он закрыл дверь и ушел.

— Отец Агафодор, я не думал у отшельника что-нибудь спрашивать, достаточно, если только посмотрим на него.

Меня взволновала предстоящая беседа с этим подвижником.

— Вы подумайте, о чем старца спросить. Говорят, он молитву имеет… Раз нашли его, не стоит уходить просто так.

С этим трудно было не согласиться. Скрипнула дверь и послушник показался на пороге. Мы замерли.

— Старец благословляет вас зайти сначала в храм, а затем к нему в келью. — объявил отец Петр.

Помню тусклое золотое сияние старинного иконостаса и ладанный запах от деревянных икон с мерцающими огоньками лампадок. Сам Геронда сидел на койке, укрыв больные ноги суконным серым одеялом.

— Благословите, отче! — с поклоном приветствовали мы с порога отца Исидора и затем поцеловали его отекшую старческую руку. Густые седые брови почти закрывали его глаза, отчего казалось, что он смотрит внутрь себя, а не на собеседника. Белая окладистая борода, опушившая его доброе крупное лицо, ниспадала на грудь. Дышал он тяжело и, по-видимому, страдал астмой. В его правой огромной руке медленно двигались большие четки — «трехсотница», как их называли на Афоне.

— Мосха, Мосха? — спросил хрипло старец, обращаясь к иеродиакону.

— Москва, Москва, Геронда! Иеромонах из Москвы хочет задать вам вопрос… — Мой переводчик тихонько подтолкнул меня, заглядевшегося на отшельника, локтем. Его лицо показалось мне таким добрым и родным, словно я знал этого монаха-ребенка с детства. От волнения я не знал, что сказать. Собравшись с духом, решил спросить самое существенное для меня в ту пору.

— Какое главное делание монаха, отче?

— Самое главное духовное делание, во много раз более важное, чем совершение добрых дел, — это молитва. Даже то время, которое проводит монах в молитве, пока звонит колокол в храме, зовущий на богослужение, выше всех добрых дел, совершенных в течение всего дня.

— А что служит опорой для молитвы, Геронда? Что дает ей силу?

— Опора для молитвенной жизни — девство, которое есть таинство духовной жизни, по словам преподобного Ефрема Сирина, а силу ей дает благодать. Чистота тела достигается тем, что оно не совершает плотских грехов, а чистота сердца — когда оно очищено от всех помышлений. Если душевные страсти не умолкнут в сердце монаха, духовный мир не пробудится в нем. Наиболее полно проявляется свобода и полнота человеческого существования в целомудренной и отрекшейся от мира душе.

— А разве монах не должен совершать добрые дела, отче? — Мне показалось его выражение непонятным.

— Вне Бога нет пользы ни в едином действии, слове или мысли. Сначала обрети в себе Бога, а потом делай добрые дела, если хочешь… — Из-под густых бровей виднелась добрая усмешка темно-карих, глубоко посаженных глаз. — Если в нас действует непрестанная молитва в любых обстоятельствах, мы не тратим время зря, независимо от того, совершаем мы добрые дела или нет. Такая молитва и есть самое лучшее доброе дело для нас самих и для всех людей.

— Но молитва обязана быть при этом внимательной, не так ли, Геронда? — уточнил я.

— Внимательная жизнь означает, что мы не должны рассеиваться ни на миг. Такая жизнь становится жизнью во Святом Духе, — глухим голосом говорил старец, каждый раз ожидая, когда переводчик переведет его следующую фразу. — Но когда мы стремимся к обретению молитвы и при этом продолжаем впадать в грехи, тем самым мы отодвигаем свое спасение. Если ты не обуздал свой ум, тогда все, чтобы ты ни говорил, будет подобно болтовне попугая. Пусть ты из всех сил молишься день и ночь, но если исполняешь молитву без любви и благоговения, то никогда не обретешь даже капли благодати, которую обыкновенно приносит молитва!

— Если добрые дела помогают нам избавиться от грехов, то как их совершать в уединении, когда тело бездействует? — Мне хотелось уточнить для себя этот вопрос, так долго остававшийся для меня неясным, когда я пребывал зимой в снежном уединении на Кавказе.

— Наше тело — всего лишь жилье паразитов, а самый большой паразит — это ум, наполненный греховными помыслами. Поэтому наше разумение целиком определяет то, спасемся мы или погибнем. От него зависит и наше поведение. Добрые поступки или же греховные проявляются в виде определенных последствий в нашей жизни, хотим мы этого или не хотим. В окружающем мире они проявляются как обстоятельства — хорошие или дурные, в теле — в виде здоровья или болезней, в душе — в виде спасительных или мучительных состояний. Если мы вновь и вновь впадаем в грехи похоти и гнева, то не возникает возможности изменить дурную жизнь и человек окончательно запутывается в греховной мирской жизни. Тот, кто совсем не кается в своем дурном поведении, даже в этой жизни начинает испытывать сильные мучения…

Послушник Петр принес и поставил перед нами на табурет воду и лукум, угостив первым своего наставника. Есть перед старцем было неудобно, поэтому я не прикоснулся к угощению. Отец Агафодор выпил воды и съел немного лукума, подставляя ладонь, чтобы не просыпать крошки на пол.

— Устаю переводить, очень сложно старец говорит, — шепнул он мне, пока отец Исидор пил воду.

Затем отшельник продолжил:

— Если мы совершаем добрые дела ради самих добрых дел и не заботимся о своем спасении, то мир продолжает удерживать нас, как своих пленников. До тех пор пока мир удерживает нас, мы не сыны Божии, а сыны тьмы. Цепляясь изо всех сил за этот лживый мир, который опаснее любого убийцы, теряешь возможность обрести благодать, потому что благодать — это не мир, это Христос. Если ты удалишься телом в уединение, ум сам себе станет отшельником. Став отшельником, все включи в духовную практику, начинаешь ли ее или завершаешь. Если будешь пребывать в мысленном трезвении, то это и будет самое лучшее доброе дело! Когда в каком-либо месте к тебе кто-нибудь испытывает гнев и вражду, а примирение не достигается, уходи, ибо если ты останешься, то увеличишь и свои грехи, и грехи другого человека.

— Отче, когда я жил в горах в уединении и молился, то старался читать труды святых Отцов. Иногда книги помогали мне и утешали, а иной раз даже мешали, и я скорбел об этом. Как следует относиться к чтению в пустыне? — Мне вспомнились дни, когда я не мог много читать, так как молитва поглощала весь ум, хотя желание читать было большое.

— Желая узнать много, мы теряем возможность узнать Одно, которое и есть истина. При этом желаем благодатного утешения — и не получаем. Не желаем скорбей — и находим их. Такие действия не приводят к спасению. Если принимаешь утешение, то принимай и скорби. Другого пути нет, чтобы преодолеть и победить сей мир — прибежище скорби, и соединиться со Христом. На самом деле всякое мирское «утешение» — это и есть скорби, которые показывают нам изнанку любого мирского «утешения». Они подобны «утешению» голодной собаки, грызущей сухую кость: ведь мяса-то на ней нет! Ищи одну благодать, чистую, несравненную, которая не подвержена влиянию ни счастья, ни несчастья.

— Разве книги не наши помощники в спасении?

— Отдельно от Христа нет спасения, поскольку Христос и есть Спасение. Полнота благодати находится не в книгах, а в Святом Духе, Который является самой сутью спасения. Боговдохновенное Евангелие и труды подвижников Церкви написаны Святым Духом, Который призывает нас исполнить написанное в них. Есть время читать святые книги, и есть время исполнять заповеданное ими. Началом же подвига святые отцы полагают плач.

Иеродиакон наклонился ко мне:

— Батюшка, вы задавайте простые вопросы, чтобы старец отвечал проще, а то он иногда начинает говорить на древнегреческом… Я не настолько знаю греческий, как отец Исидор.

Геронда продолжал:

— Потому те монахи, которые заключают спасение во множестве методов и уставов, а также во множестве книг, не разумеют смысла спасения во Христе. Не понимая этого, они ни к чему не приходят. Поэтому познание Истины — Возлюбленного Христа, есть главное условие спасения. Не стремясь ко многому, обретаешь Единое, в Котором исчезают все желания мира сего. Это Единое — Господь Иисус Христос, и никто и ничто другое…

— Геронда, благословите, чтобы ваш послушник показал нам пещеру Петра Афонского! — выступил вперед мой друг со своей просьбой, заметив, что отец Исидор прекратил свои наставления. Монах задумался и сказал так:

— Патерас, в этой пещере, где подвизался преподобный, многие русские потеряли здоровье, заболели и умерли. Никто не смог в ней жить. Поэтому Лавра закрыла эту пещеру и заложила вход камнями. Кто едет на Афон, ради спасения оставив родину, выше тех, кто подвизается здесь с самого рождения. Почему? Потому что земная родина закрывает путь к Небесной Отчизне, порождая привязанность и гнев к другим людям… Можете помолиться у этой святой пещеры. Петр, проводи их…

Я был поражен этим удивительным монахом, ставшим одним из моих любимых подвижников на Афонской Горе. Много позже, после кончины святого отшельника, труднодоступный район кельи преподобного Петра Афонского на долгие годы стал моим излюбленным местом уединения для молитвы в палатке на склонах и кручах афонской вершины.

Мы попрощались со старцем, и послушник быстро повел нас вниз по едва заметной тропинке, усыпанной мелкими коричневыми листьями средиземноморского дуба. Колючий кустарник густо оплел тропу, и приходилось то и дело отстранять колкие ветви руками. Вскоре нам предстала большая скальная ниша, действительно заложенная наглухо камнями на известковом растворе. Здесь послушник Петр позволил нам протянуть по четке, терпеливо ожидая в стороне окончания наших молитв. Это и была та удивительная ниша с каменными ступеньками, о предназначении которой я когда-то гадал, рассматривая со слезами умиления это изображение в афонском Патерике, сидя в келье на Кавказе. Как и там, афонские голосистые певчие птицы неумолчно тянули свою афонскую вечерню, перемежая ее звонкими руладами.

Неверующему человеку легко только в толпе, а верующему — только в уединении. И жутко неверующему оставаться наедине с самим собой, но как сладко оставаться верующему наедине с Возлюбленным Иисусом! Неверующие стирают с лица земли города со стариками, женщинами и детьми, а верующие в любовь Христову украшают землю трудами рук своих. Человека убить невозможно, ибо вечна и бессмертна душа его. Убийцы, убивающие в ближних самих себя, — вечно вас будут терзать кровавые кошмары, если не покаетесь и не уверуете! Верующие наследуют не только землю, но и Небеса, где времени больше не будет, а убивающим их достанутся лишь скрежет зубов и отчаяние без конца. Без Бога ничего истинного не может познать человек, ибо пустое знание его обращается ему в погибель. А познающие Бога без остатка отдают себя ближним и наполняют благодатью города и села, чтобы цвело лицо земли Божией. Лишь во Христе соединяются сердца, а без Него лишь обособление людей, лишь борьба за временное существование. Как во Святой Троице — любовь и благоволение, так в верующих сердцах — мир и взаимосогласие во Христовой благодати и тишине священного безмолвия.

НЕСЛУЧАЙНЫЕ ВСТРЕЧИ

Чего не имеют люди, то и порицают, а что приобретут — тем похваляются. Не имеют в сердцах Бога, но думают прожить без Него. Окружают себя вещами и наслаждениями и полагают, что теперь будут счастливы, и с избытком. Но есть на них помыслы жуткие, как палящий ветер пустыни, и кружится, словно опавший лист, душа их, пока не вырвется из клетки тела и не унесет ее с собой мрачный вор душ человеческих — неизбежная смерть. Самые большие выдумщики — это спорщики о вере, которой у них нет, ибо надеются обрести ее в спорах. Стяжавший веру тих, словно глубина морская, пронизанная солнечными лучами, а благодатные утешения, большие и малые, словно стаи рыб, поднимаются в чистых водах их трепетных сердец. Весь мир целиком и без всякого остатка помещается в сердце каждого человека. Как управит человек сердце свое, таков и будет его мир земной, а впоследствии — и Небесный. Злая воля шевелит языками злых, а благодать приносит в душу великую тишину, и в ней начинает сиять светоносный лик Христов. Вот тогда от избытка сердца и говорят уста возлюбивших Бога больше своей жизни, как цветы полевые источают аромат на всю округу. Разговоры о делах земных не безумство ли пред Тобою, Господи, когда каждый миг есть возможность для блаженного соединения в благоговейном созерцании со святой любовью Твоей, Христе?

Припозднившись у пещеры преподобного Петра Афонского, мы должны были поспешить, чтобы добраться до темноты в Лавру. На пути стоял румынский скит, и невозможно было не приложиться к чудотворной иконе Матери Божией. У крепостных стен Великой обители Афанасия Афонского до нашего слуха донесся чудесный музыкальный перезвон колоколов.

— Эх, на вечерню опоздали… Теперь придется ожидать, когда архондаричный нас разместит, — вздыхал рядом мой друг. А мне колокольный перезвон показался сладкой небесной музыкой: такой красивой, проникающей в душу мелодии я еще не слыхал.

Вечерня закончилась. Монахи по чину подходили под благословение к игумену — худенькому седовласому старцу с ясными мудрыми глазами. Во всем его облике не было ничего начальственного. Чем-то он неуловимо напоминал отца Кирилла — наверное, своим благодатным обликом и длинной белой бородой. У большой иконы Матери Божией в золотой ризе — «Экономиссы» — выстроилась очередь.

— Здесь Пресвятая Богородица Сама правит монастырем. Она в Лавре является экономом, поэтому эта икона называется «Экономисса», — пояснял мне иеродиакон. С умилением я поцеловал любимый образ Богородицы. У мощей преподобного Афанасия Афонского мы с благоговением совершили земные поклоны и прикоснулись лбами к холодной каменной плите. Здесь неожиданно из моего сердца сама собой излилась молитва к Матери Божией и Ее угоднику, чтобы они оставили меня в Лавре, потому что иного места, более прекрасного, чем эта Святая обитель со множеством келий по горе, для меня уже не было, куда бы я дальше ни отправился.

Миг за мигом, проведенные в этом монастыре, оказывали на мою душу удивительное воздействие — молитвенно-ладанный дух в старинном храме с прекрасными фресками Феофана Кипрского, впечатляющий вид древней обители, основанной в X веке, уютный дворик, мощенный камнем, осененный кипарисами и магнолиями, благоговейные лица престарелых монахов, каждый из которых походил на древнего старца, — все вместе это складывалось в незабываемую картину размеренной и святой монашеской жизни, которую жадно впитывало мое сердце.

— Батюшка, не медлите! Бегом в трапезную, а то опоздаем, — торопил меня иеродиакон. Монахи уже чинно входили в помещение просторной трапезной с каменными столами и скамьями. Вдали, где-то на горизонте, восседал игумен с иеромонахами. После быстрого ужина началось чтение Акафиста у иконы «Экономисса». Сердце мое совсем растаяло: монах читал Похвалу Матери Божией наизусть!

— На Афоне почти все греки знают на память Благовещенский акафист. Других акафистов они не читают, — пояснил иеродиакон, заметив мое удивление. Я тут же положил себе за правило немедленно выучить этот чудесный текст наизусть. После повечерия мы поспешили в маленькую церковь, где находилась другая знаменитая икона, «Кукузелисса», с золотой старинной монетой, которую Пресвятая Богородица вложила в руку псалта — певца Кукузеля в благодарность за его песнопения. После того как мы облобызали святую икону, снова пришлось поторапливаться за расторопным отцом Агафодором, путаясь в длинной рясе.

— Батюшка, скорее, а то архондаричный уйдет, — повторял отец Агафодор, ускоряя шаг. Мы едва успели: грузный добряк-монах в летах уже собирался уходить. Тем не менее он вернулся, достал ключи и поселил нас в маленькой комнатке с окошком, выходящим во двор Лавры.

— Это отец Василий, известный духовник… — Мой друг подошел под благословение, вслед за ним и я.

Ночью раздалась небесная музыка — это зазвонили колокола на полунощницу. При сонном свете полунощных звезд темные монашеские тени неслышно пересекали двор и входили в храм.

— Отец Симон, сядем в стасидии в темном углу. Нужно немного выспаться до литургии, а то я очень устал, — прошептал мой утомленный спутник.

Положив голову на сплетенные руки, он мгновенно уснул под монотонный голос чтеца. Тихое сияние лампад у озаренных слабым светом икон, несколько свечей на подсвечнике, мягкий полумрак в храме, в высокие узкие окна которого заглядывали ночные звезды, — все это стало мне казаться чарующей благодатной сказкой монашеской жизни. Душа моя осталась в Лавре и, похоже, навсегда.

Это умилительное ощущение закрепил поход на святой источник — Агиасму, который забил на месте встречи преподобного Афанасия с Пресвятой Девой Марией. На это благословенное место мы заглянули, идя пешком по нескончаемо длинной дороге в сторону Карей. После Агиасмы попутная машина с монахами подобрала нас, обдав сначала клубами пыли. В городке из лавчонок и магазинов нас вновь окружила разноголосая толпа паломников, заполнившая площадь, где находилась конечная остановка автобусов, следующих к морю в Дафни.

— Отец Симон, хотите посмотреть домик одного великого греческого старца, который недавно умер? — Неугомонный провожатый предложил еще одно небольшое путешествие.

— А кто он? — Усталость от пеших переходов начала сказываться на моем воодушевлении.

— Отец Паисий из Кутлумуша.

— Мне хочется живых отцов увидеть, а что делать возле домика? — засомневался я.

— Ну как хотите. Просто интересно. Здесь где-то неподалеку есть могила одного знаменитого русского подвижника, отца Тихона. Он был старцем отца Паисия. Только нужно разведать, где она находится. Посидите здесь, я мигом! Сбегаю разузнать… — Иеродиакон исчез и появился нескоро.

— Эх, жаль, новый подрясник порвал… Через забор пришлось лезть! Могилка-то старца находится на территории владельца — монаха из Австралии. Увидел, как я лезу, кричит: «Сейчас полицию позову! Это нарушение — вы в частное владение проникли! Кто вам разрешал через мой забор лезть?» Нет, опасно туда ходить, пойдемте лучше в бывшую русскую келью — «Белозерка»! — заключил отец Агафодор.

Наше совместное паломничество подходило к концу, но мне уже не приходило в голову, что оно может когда-нибудь закончиться.

— Батюшка, неплохо бы попасть напоследок в Ксилургу — это самый древний русский скит XII века! Там подвизается хороший монах — схиархимандрит Иаков. На прощание было бы приятно заглянуть к нему… Мне уже пора возвращаться в Россию.

Это сообщение об отъезде отца Агафодора опечалило меня: душа совсем потеряла чувство времени.

— Как же я один еще десять дней буду паломничать? — вслух промолвил я. Мой спутник молчал, улыбаясь.

Магазин в Карее оказался переполнен народом. Нагрузив рюкзаки продуктами для старца, мы двинулись в путь по кружной дороге среди каштановых деревьев, опутанных зарослями колючей ежевики.

— Вот смотрите, отец Симон, — развилка дороги на Хиландарский монастырь и Ватопед, не заблудитесь, — предупредил меня провожатый.

В маленьком уютном скиту нас встретил единственный насельник — добрый и милый старичок-монах. У него был послушник, который часто уходил в Русский монастырь. И теперь старец сидел в древнем скиту в полном одиночестве. Осмотрев храмы и все святыни, мы сидели за чаем, слушая различные истории о жизни прежних обитателей русского скита. Под конец, растроганный нашим посещением, отец Иаков повел нас в свою келью.

— Долго хранил я святынички мои. Все думал: кому их передам? Решил ныне: вам подарю! Потому что вам пригодятся эти святые косточки для антиминсов или на престол, если Бог доведет на Афоне поселиться…

Он торжественно вручил нам частички мощей афонских мучеников. Мы с благоговением приняли жертвенный дар от старого монаха. Прощание наше было трогательным. Старец долго уговаривал нас остаться на Ксилургу, но мы еще не предполагали, что нас ожидает впереди.

Отец Агафодор, попрощавшись со мной и со старцем, скрылся за поворотом, а я остался один среди бескрайней дороги в поющих соснах, источающих нескончаемые мелодии ветра и трели цикад. С молитвой, вдыхая с наслаждением свежий морской воздух, я пришел в Хиландар, сербский монастырь, где в просторном дворе, окруженном корпусами с высокими кипарисами вдоль стен, долго не мог никого отыскать. Было время полуденного отдыха, и монахи затворились по кельям. Случайно проходивший через пустынный двор средних лет монах привел меня в архондарик, накормив тахинной халвой и напоив травным чаем. Заодно он предложил мне рюмочку раки — виноградной водки:

— После дороги раки — это хорошо!

Смущаясь, пришлось отклонить доброе расположение серба. Он спокойно принял мой отказ:

— Не хочешь — не надо!

Утром, после литургии, вместе с другими паломниками, мне довелось приложиться ко всем хиландарским святыням — чудотворной иконе «Троеручица» и множеству различных мощей, вынесенных на поклонение после службы. На пути запомнился монастырь Эсфигмен знаменитой пещерой преподобного Антония Киево-Печерского.

Разузнав дорогу на Ватопед, я побрел по песчаной колее. Солнце жгло нещадно. Жаркий душный воздух, казалось, разъедал легкие, поэтому периодически приходилось прятаться от жары под редкими соснами. Внезапно я набрел на потного усталого монаха-грека, лет тридцати, тучного и задыхающегося, сидевшего на камне в тени сосны. Он обрадовался попутчику, но довольно быстро выяснилось, что говорить нам можно только по-английски — этот монах приехал из Америки. Наша дорожная беседа состояла из одних наречий, потому что грек, как ни странно, еще не знал хорошо английского:

— Hot? — спрашивал он, показывая на безоблачное небо.

— Hot! — отвечал я, отдуваясь.

— Heavy? — улыбался он.

— Heavy! — кряхтел я.

— Good? — останавливался монах, глядя на меня смеющимися глазами.

— Very good! — восклицал я, и мы оба отлично понимали друг друга.

Монастырь Ватопед запомнился чудотворными иконами, Поясом Матери Божией и улыбающимися лицами монахов. Все как на подбор приветливые, аккуратные, послушные. Но лаврские отцы мне понравились больше: что ни человек, то уникальная личность. Наверное, это кому как… И все же в Афон я влюбился окончательно и бесповоротно.

Идя к болгарскому монастырю Зограф по узкой и глубокой тропе, вырытой дождевой водой почти до колен и ставшей глубокой промоиной, я то читал вслух Иисусову молитву, то пел в радости Акафист Матери Божией, то безостановочно плакал. В выцветшем бледно-голубом небосклоне трепетали жаворонки. Под жарким полуднем благоухали всей своей зеленой массой сосны, пронизанные столбами света. В два горизонта, слева и справа, искрилось и сверкало Средиземное море. Чувство в сердце стояло такое, словно все небо стало моим бескрайним солнечным домом, и мне хотелось вот так идти и идти по выгоревшей добела тропе, чтобы раствориться в синих святогорских далях.

Не доходя до монастыря, я увидел пещеру преподобного Косьмы Зографского, которого очень почитал, узнав его житие из афонского Патерика. В этой пещере я и заночевал, обнаружив в ней настил из пыльных старых досок. В отверстие грота заглядывали лесные просторы, медленно погружающиеся в ночной сумрак. Пересвист птиц, устраивающихся на ночлег в соснах, постепенно умолкал. Трели цикад становились все сильнее. В лесных зарослях иногда слышался треск — бродили дикие кабаны. Надоедливо жужжал комар возле уха, но весь этот долгий вечер, вместе с сиянием Млечного Пути в отверстии моего убежища и дыханием близкого моря, словно навсегда поселился в моей груди и стал неотъемлемой частью души.

В Зографе остаток дня я провел в храме, рядом с чудотворной иконой великомученика Георгия. Этот монастырь, как и Хиландар, поразил тем, что службы велись на церковно-славянском языке и монахи исполняли греческие распевы чрезвычайно умилительно. Поздно вечером я прилег отдохнуть и почувствовал вдруг какое-то жжение во всем теле, особенно в ногах. Еще прежде чем улечься, я заметил, что моя железная койка стоит в окружении консервных банок с водой, но не придал этому значения. Среди ночи пришлось включить свет и присмотреться. Взглянув на ноги, обнаружил, что все лодыжки и голени были покрыты красными точками, а на простыне видны капли крови. Наконец я догадался — это клопы! С ними тогда я познакомился впервые. Эти маленькие кровопийцы проявили немало изобретательности, чтобы достать меня. Их полчища лезли по стенке на потолок, а оттуда падали на койку.

После завтрака я пожаловался на клопов архондаричному монаху-болгарину.

— Э, брат, ты еще не настоящий монах! — ответил он, смеясь.

— А какой монах настоящий? — поинтересовался я.

— Настоящий монах тот, который даже не чешется, когда его кусают клопы! — последовал веский ответ.

Пришлось подивиться такому определению настоящего монаха. После литургии я ушел на пристань, откуда добрался на пароме до Русского монастыря. Оставался еще Ивирон. Хотелось попрощаться с Матерью Божией и встретиться с послушником Владимиром. Он сразу повел меня показывать келью священномученика Харалампия в полукилометре от монастыря.

— Эту келью я тебе показываю к примеру, чтобы ты понял, что это такое! — охотно пояснял мой доброжелатель. — Нам ее, конечно, никогда не дадут. Но если приедешь снова, пойдем вместе к игумену Василию, я напомню ему про его обещание насчет кельи.

Послушник был настойчив и, как ни странно, сумел меня представить осанистому, с мудрым взглядом зеленых глаз игумену Ивирона.

— Это иеромонах Симон, Геронда, из Москвы! Он хочет вместе со мной подвизаться в келье где-нибудь в монастырском лесу. У него свой скит на Кавказе, — расхваливал меня Владимир.

— А он приехал из Москвы или уезжает в Москву? — спросил не у меня, а у послушника отец Василий.

— Уезжает, Геронда…

— А, вот когда приедет, тогда и поговорим, — усмехнулся старец, когда я целовал его руку.

— Вообще-то, ко мне в монастыре все относятся очень хорошо. — поведал мне Владимир, когда мы остались один на один. — Но есть такой монах среди братии, выдает себя за русского эмигранта из Южной Африки, — наверняка цэрэушник… Очень уж невзлюбил меня. Как-то в темном коридоре прохожу мимо него, а он прямо-таки шипит: «У, русская морда!» А я хвать его за рукав: «А в свою морду хочешь?» Теперь обходит меня стороной… Остальные монахи ничего себе, нормальные. Ну, бывай здоров, буду ждать весной! — Мы попрощались, помолясь вместе у Иверской иконы Матери Божией.

Но уйти просто так с Афона не позволяла душа. Оставалось несколько дней до отъезда, и я, не утерпев, быстрым шагом отправился вокруг Афона от Лавры к Панагии по своей самой любимой святогорской тропе. Уже вечерело, а до ночлега добраться не удалось, к тому же не хотелось на ночь глядя пускаться в пространные объяснения на плохом английском с келиотами. Когда я свернул в сторону, по направлению к морю, взгляд привлекла странная плоская каменная плита с непонятным желобком. Приглядевшись, я понял, что это древнее капище для языческих жертвоприношений. «Чего только не встретишь на Святой Горе!» — удивился я и поспешил убраться подальше от этого места.

При свете звезд на скалистом обрыве над морем мне удалось найти большую плоскую и ноздреватую, как губка, известняковую скалу. Пощупав ее рукой, я обнаружил, что скала еще хранит дневное тепло. Расстелив на ее грубой шершавой плоскости тонкий подрясник, я уселся поверх него с четками в руках. Далеко внизу светились красноватые огоньки рыбацких лодок и глухо шумело о камни засыпающее море. Чувство свободы от всего земного захватило и сердце и душу. Четки не понадобились, поскольку молитва, словно морские волны, сама поднималась и ниспадала в сердце, словно прилив и отлив. Затем она выровнялась и спокойным плавным течением охватила всего меня, словно подхватила душу на крепкие невидимые крылья. Слезы благодарности и любви к Пресвятой Богородице текли по щекам на грудь, промочив монашескую рубаху…

Проснулся от утренней свежести и розового сияния ранней зари на горизонте. Съежившееся тело затекло, и пришлось согреваться земными и поясными поклонами навстречу встающему из моря огромному светилу. Осталась в памяти беспокойная ночь: вроде что-то пыталось приблизиться из темноты и ходило вокруг да около, впрочем, без всяких нападений. «Ах, это капище „работало“!» — вспомнилось мне. Выбираясь из скал, я вновь наткнулся на него. При солнечном свете стало видно, что желобок на плите предназначался для стока крови. «Ну и гадость же! — передернул я плечами. — А все же со Христом везде хорошо!»

При подъеме к Панагии пришлось остановиться, чтобы пропустить быстро спускающегося сверху по узкой тропе крепкого энергичного парня в подряснике, по виду послушника, в греческой камилавке. Мне показалось, что он грек. Но тот внезапно остановился, пристально рассматривая меня:

— Хэллоу!

— Хэллоу! — обменялись мы приветствиями.

— Русский? — кратко спросил богомолец.

— Русский.

— А чего же мы по-английски говорим? Куда идешь?

— На Панагию помолиться, — так же кратко старался отвечать я.

— Давай присядем!

Мы присели на желтеющую осеннюю травку.

— Я тоже Матери Божией молился, чтобы управила жизнь мою. А теперь вниз иду, на Карулю. Там прячусь от полиции в пещере. Все-таки думаю в Лавру податься. Без документов на Афоне плоховато, полиция достает! Если будешь еще на Каруле, заходи. Меня Николаем зовут…

Я поблагодарил за приглашение, удивляясь странной встрече напоследок. Николай махнул мне рукой и крупно, размашисто зашагал вниз по тропе.

На Панагии уже не было грека-богомольца, и мне удалось вдоволь помолиться в храме Пресвятой Богородицы. Исследовав окрестности, я выяснил, что плато круто обрывается вниз уступами: «Так вот где, возможно, подвизались Афонские отцы — очень впечатляюще… Если Бог приведет, обязательно здесь побываю!» С таким решением спускаться вниз по тропе уже не было грустно. В душе укрепилось чувство, что я обязательно вернусь на Святую Гору, к Панагии, и оно уже не оставляло меня.

Престарелый игумен Иеремия и иеромонах Константин, несший послушание в канцелярии монастыря, привезли меня в Салоники на монастырское подворье в темном багажном отделении микроавтобуса, предназначенного для перевозки продуктов.

— Ты там не задохнулся? — спросил, улыбаясь, настоятель монастыря.

— Нет, батюшка, воздух был нормальный, только темно.

У подворья стояла дорогая машина, из которой вышла пожилая женщина-немка, благодетельница монастыря, прекрасно говорящая по-гречески и немного по-русски. Узнав, что я из России, она предложила вместе осмотреть все святыни города. Иеромонах Константин также присоединился к нам. Мы долго кружили по городу, пока не зажглись вечерние огни и не закружилась голова от впечатлений.

Улетал я из Салоник в Москву с настоятелем Афонского подворья отцом Никифором. Он доброжелательно взял меня под свою опеку: мы вместе сидели в самолете, разговаривая об Афоне и вспоминая семинарскую жизнь в Троице-Сергиевой Лавре. Когда-то отец Никифор преподавал в семинарии историю Русской Церкви и был довольно строг. После монашеского пострига он сильно изменился, даже выражение его лица стало очень добрым. Когда я напомнил ему о прошлых преподавательских временах, он усмехнулся:

— Та жизнь быльем поросла, как и не было ее… Прошло и ушло, хорошо, что вовремя спохватился. Ничего не бывает правдоподобнее правды, а правда — это спасение души. Все остальное — суета сует… Слава Богу за все!

За стеклом иллюминатора белыми громадами облаков Греция как будто провожала меня в обратный путь. Но я уже знал, что жизнь моя в корне изменилась. До новых встреч, Святая Гора!

Иверской иконе Матери Божией

В иные дни обыкновенные,

Когда устану я брести,

Твои глаза проникновенные

Душа не может понести!

И пред их скорбью необъятною

Молчу, подавлен и смущен,

Но ими, с верой благодатною,

Вновь, как из праха, возрожден.

Бродить по земле вдоль и поперек, ища счастья; завидовать другим, у которых земли, дома и достаток сверх меры; увлекаться искусством, политикой, ученостью, актерством — все это не что иное, как жизненный самообман. И это поистине так, когда при этом, Господи, теряется и Твоя благодать, и мудрость, и неистощимая любовь Твоя. Ничто ни на земле, ни на небе не сравнится с чистотой сердца, любящего самозабвенно Бога своего, достигающего подобия Ему даже до тождества, исполняющего искренне заповедь Его (Мф. 5:48): Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный! Не зоологическая жизнь, низводящая человека до уровня животного, но расширение человеческого духа до возможности объять в себе и Бога, и всех людей, вплоть до Ангелов небесных, в живой безграничной любви. Заживо истлели сердца тех, которые отвергли любовь Отца Всевышнего, погибая в болезнях, катастрофах и войнах. Но те, которые вошли в Царство освященных благодатью, возродившись в Духе Святом, нескончаемо и безвременно живут иной непреходящей жизнью не от мира сего, уразумевая чистым сердцем славу и святость Бога, сами становясь святыми по негибнущему дару Владыки своего.

«ХВАТИТ БАНДИТОВ И РАЗБОЙНИКОВ!»

Ты глубже дыхания моего, Боже, и за пределами мыслей моих и уразумения моего. Еще не было этого мира, а Ты уже помыслил обо мне и даровал мне возможность постичь Тебя, создав тело мое и вложив в него Дух Свой. Будучи беспредельным, Ты, Творче мой, вложил беспредельность в душу мою, будучи бессмертным, сотворил бессмертие духа моего. Задам я вопрос Тебе, Господи: кто виновен в том, что, будучи бессмертным по духу, я вижу себя плотью и, будучи рожден для бессмертия, страшусь и пугаюсь смертности моей? И отвечаешь Ты, Боже, Трисиянное Божество: «По греховному неразумию своему ты, дитя, сам себя облек плотью и смертью и по ослеплению своему полагаешь недостижимым непрестанную молитву и Боговидение! Для твоего спасения предназначены тебе дары Мои, а ты закопал их в землю и убоялся Меня!» Слыша слова Твои, возлюбленный и Сладчайший Иисусе, молю Тебя: удержи и укрепи в сердце моем полноту Божественного видения и красоту истинного Православия!

Первым в Лавре после Афона я встретил наместника:

— Ну, как впечатления?

— Тело вернулось, а сердце осталось на Святой Горе, отец Феофан! — Эти слова вырвались из души сами собой.

— Вот как? А Кавказ? — Архимандрит сдвинул брови, смотря на меня в упор. — Там же теперь спокойно?

— Нет, отец наместник: то бандиты, то разбойники, по-прежнему диверсии продолжаются…

— Тогда, отец Симон, вот что… — последовал за небольшим молчанием решительный приказ настоятеля. — Хватит бандитов и разбойников: благословляю ехать на Афон! Теперь тебе желательно поближе познакомиться с монашеской жизнью на Святой Горе! Скажи отцу Кириллу о моем благословении…

— Как же я поеду, отец наместник, если не знаю греческого языка? — озадачился я, услышав такое безоговорочное распоряжение начальства.

— Дадим тебе в помощь иеродиакона Агафодора! Он, кажется, окончил только что богословский факультет в Афинах.

Такое предложение меня обрадовало:

— Отче, мы вместе паломничали по Святой Горе! Так уж само собой получилось…

— Значит, воля Божия вам обоим ехать! — внушительно объявил архимандрит.

Иеродиакон Агафодор не был удивлен решением наместника.

— Ехать так ехать. Поговорите с батюшкой. Если он благословит, тогда нам нужно взять в канцелярии бумаги от Лавры, что нас направили на Афон для обучения монашеской жизни. Очень могут пригодиться. Нужно будет их на греческий перевести, это я беру на себя.

Отец Кирилл после больницы лежал в келье. Новый послушник Алексей, высокий добродушный парень, только что перешедший в монастырь из семинарии, не хотел меня впускать к духовнику.

— Вы шо, отец, не слышали? Батюшка больной! — В его говоре слышался сильный украинский акцент.

— Так ты спроси сам, сможет он меня принять.

Верный страж отца Кирилла скрылся за дверью.

— Афонец приехал? Пусти, пусти, — послышался оживленный голос старца.

Дверь отворилась. Послушник широко улыбался:

— Шо ж вы не сказали, что с Афона? Я бы мигом вас пустил…

В келье батюшки мирно и приветливо сияли образа и лампадки. Он лежал на диванчике, укрытый пледом.

— Рассказывай, рассказывай, отец Симон, как съездил на Святую Гору! — улыбаясь, приветствовал мое появление любимый и постаревший, но все еще бодрый и жизнерадостный духовный отец. Мой рассказ, взволнованный и сбивчивый, старец выслушал очень внимательно, а на слова наместника: «Хватит бандитов и разбойников!» — усмехнулся:

— Что охотник, что разбойник, все равно бандит! Что ж, если отец Феофан благословил, я тоже благословляю. Это воля Божия! Учись дальше искать пути свои, как Бог вразумит и наставит, да… Доброго держись, дурное гони, отец Симон. Испробуй на опыте афонского жития! — старец помолчал, о чем-то думая. — Но все же Абхазию не забывай… В жизни все может быть… Мой совет вам: иеродиакона нужно рукоположить в иеромонаха, чтобы тоже мог служить литургии на Афоне. Скажи отцу наместнику. Заодно позаботься о Федоре Алексеевиче, чтобы он был устроен в Адлере. Есть там за ним кому присмотреть?

— Батюшка, под Адлером скит отца Пимена, а монахи и послушницы навещают отца.

— Это хорошо, это хорошо… — Духовник наклонил голову, молясь. — Помоги ему Господь!

— Отче, а как быть с нашим скитом в Абхазии? С церквями и со всем имуществом? — с тревогой спросил я. — Как же я оставлю Решевей?

— Привязанность — это ключ, который запирает нам врата рая. А нестяжание, наоборот, открывает. Когда богач боится за свои миллионы, а бедняк — за свои копейки, они равны в своей привязанности к миру. Ты передай скит отцу Сергию. Пусть поселяется в нем. А иеромонаху Филадельфу скажи, чтобы возвращался в Лавру. Ему здесь полезней. А сам готовься на Афон… — Старец умолк, молясь и полуприкрыв глаза. Дверь бесшумно отворилась, и в нее просунулась голова послушника.

— Батюшка, можэ вам отдохнуть трэба? — спросил он, косясь на меня.

— Нет, нет, спасибо за заботу, — ответил отец Кирилл, открыв глаза. — Слушал я твое повествование, отец Симон, и вот что хочу тебе сказать: духовное слово, за которым ты ездил, ценно своим смыслом. Важно стараться проникнуть в самый смысл духовного слова, а не стать пленником внешнего понимания. Тогда на Афоне ты получишь пользу, получишь пользу, да…

Есть великое страдание для души — от наших близких… Любя нас, они становятся нашим препятствием на пути к Богу. Но любовь Христова, после того как мы в уединении и самоотречении обрящем ее, дает нам возможность обрести наших близких в этой любви, когда они уже не смогут стать для нас препятствием и отделить нас от Бога…

Я хранил молчание, подозревая, что старец говорит слово на будущее.

— Еще большее страдание — знать, как Бог любит людей и всемерно ищет им спасения, смиряясь и не принуждая к ответной любви. А люди не стремятся к Нему, избирая для себя мир ложный и привременный, потому что все согрешили и лишены славы Божией (Рим. 3:23). То же самое часто происходит у нас с теми, кому мы передаем свое слово. Старцы передают мед духовный, но люди предпочитают жевать навоз мира сего. Это ты познал в Абхазии, и этого не избежать и на Афоне, и вообще где бы то ни было…

Похоже, духовник поведал свою сокровенную боль. Я не знал, что сказать, и молчал.

— Это понимание сродни распятой жизни, сродни распятой жизни, да… Если бы не милующий Бог, пребывающий всегда посреди нас, то никакая душа не выдержала бы этой скорби…

В келье стояло молчание. Огоньки лампадок, потрескивая, вспыхивали на мгновение, озаряя полутемную келью колеблющимся светом.

— Безупречные заповеди Христовы — наша вечная опора. Святой Григорий Нисский говорил: «Душе всегда представляется, что она находится только в начале своего восхождения. Для того, кто поистине поднимается, нужно подниматься всегда». Тому, кто не отдал себя полностью Богу, Он не дает полноту Своей благодати, а дает только утешения. Вот в чем существенная разница. Желание утешения — это попытка найти в мимолетном вечное или в вещах обрести невещественного Бога. Только всецелым устремлением к самому Источнику нашего существования обретается истинная духовная радость и спасение. Об этом нужно помнить всегда. — Старец взглянул на меня. — Когда желают достичь духовной радости, то отдаляются от нее и находят скорби. Почему? Потому что духовная радость и спасение неотделимы от Христа, единственного Источника всякого счастья и спасения. Так учили нас отцы Добротолюбия — исихасты. А Афон — колыбель исихазма, верно, отец Симон?

— Верно, батюшка. Но есть у меня сомнения: потяну ли я строгость уставов на Святой Горе?

— Для невнимательного, распущенного человека нужны строгие правила и уставы, но для того, кто искренно живет во Христе, — это самый главный устав и самое строгое правило. Более того, тот, кто живет в Христовой благодати и хранит ее, способен жить в согласии со всеми правилами и уставами, так что они ему нисколько не мешают. Святой Дух дышит, где хочет (Ин. 3:8).

— Батюшка, жить во Христе, в Его благодати, — это и значит полюбить ближнего?

Мой вопрос заставил вздохнуть отца Кирилла:

— Прежде чем полюбить ближнего, умей ясно увидеть свои грехи и недостатки и поставить себя на место других людей, чтобы на своей, так сказать, шкуре почувствовать их положение. Стяжи постоянное покаяние и храни благодать — лишь с этими условиями ты полюбишь всех людей. Невозможно преодолеть свой эгоизм без обретения любви и сострадания к ближним.

— Отче, я буду стараться, помолитесь! — ответил я с воодушевлением.

— Это хорошо, отец Симон. Но твои старания должны быть приложены в правильном направлении. Монах без любви развивает лишь изощренное поведение, имитирующее святость, словно актер, — это верный признак лицемерия. А причина в том, что такие монахи никогда не стремились по настоящему к своему спасению. Без всякого пустословия или попыток спрятаться за красивыми словами следует до последнего дыхания неустанно стремиться к обретению благодати и соединению со Христом, будь то на Афоне или же в любом другом месте. Кто последует за Мною, тот не будет ходить во тьме, но будет иметь свет жизни (Ин. 8:12). Так-то, отец Симон…

— Спасибо, батюшка, за наставление! Постараюсь на всю жизнь запомнить ваши слова, — с огромной признательностью поблагодарил я духовного отца.

— Теперь Матерь Божия управит твою жизнь, отче Симоне… Достойного жития вам с отцом Агафодором на Святой Горе! Заходите попрощаться…

Когда я вышел от старца, то послушник, ожидавший меня в коридоре, сказал шепотом:

— Ох и долго же вы, отец! Батюшка же болеет… Такэ дило не разумию…

— Прости меня, брат… Отец Кирилл говорит, я слушаю.

— Вы тоже простите меня, отец, шо я погорячился… Но я очень люблю вашего авву! — растолковывал мне Алексей.

— Да я сам батюшку люблю! Не меньше тебя, — шепотом объяснялись мы в полутьме, но расстались дружески.

Когда я сравнивал отца Кирилла со старцами Афона, мне уже было абсолютно ясно, что если бы он жил на Святой Горе, а не в Троице-Сергиевой Лавре, то он бы там не только не потерялся, а в чем-то даже превосходил бы греческих отцов, наверное, жизненной мудростью и опытом. Старец навсегда остался для души и сердца единственным и неповторимым духовным отцом и наставником. Сравнивая его с игуменом Афонской Лавры архимандритом Филиппом, очень похожим на отца Кирилла, старцем Харалампием из Дионисиата или с Ефремом Катунакским, сердце мое все равно выбирало безраздельно любимого и родного духовника, в то же время почитая всех Афонских подвижников.

В экономском отделе и канцелярии меня встретили с большим оживлением:

— Батюшка, говорят, вы на Афоне побывали? — Секретарь эконома Маргарита Михайловна, женщина пенсионного возраста, с любопытством ожидала моего ответа, Сотрудницы обступили меня.

— Побывал! И даже привез подарки… — Афонские открытки и иконочки мгновенно разошлись по рукам. — Есть и святое масло от Иверской иконы Матери Божией! — Я достал из сумки флакончик с маслом.

— Батюшка, помажьте меня маслицем святым! — Маргарита Михайловна умоляюще смотрела на меня, сняв очки. Безымянным пальцем, смоченным святым маслом, я осторожно нарисовал ей на лбу небольшой крест. Внезапно все ее лицо изменилось, помолодело и стало таким прекрасным, что в комнате послышались возгласы:

— Маргарита Михайловна, какая вы стали красивая!

Женщина глядела в изумлении на всех:

— Сама не знаю, внутри словно какое-то необыкновенное тепло поднялось… Как хорошо-то! Что за масло такое удивительное?

Сотрудницы выстроились передо мной:

— И меня помажьте, отец Симон! И меня… — наперебой уговаривали женщины. На шум из двери вышел эконом:

— А, отец Симон появился! С Афона приехал? Ты потом зайди ко мне.

В кабинете он вручил мне конверт:

— Наместник сказал, что отправляет тебя на Святую Гору. Помолись там обо мне и родственниках моих. В конверте имена и деньги на дорогу…

— Симон, приходи на всенощную, послужишь с отцами! — остановил меня во дворе Лавры благочинный.

— Благословите, батюшка, с радостью!

На утрене меня позвали помогать священникам, вынимающим частички из просфор по лаврским помяникам. Я оказался рядом с известным духовником, отцом Никифором, славившимся своей прозорливостью. Он как-то хитро посмотрел на меня сбоку.

— Ну что, Симон, видел дельфинов? Нет?

Этот вопрос застал меня врасплох. Я никому не говорил о своем детском желании увидеть у Афонского побережья этих забавных созданий, не ставив, впрочем, это особой целью.

— Нет, батюшка, не видел, к сожалению, — ответил я, покраснев.

— То-то, — усмехнулся отец Никифор и тут же отошел, смешавшись с толпой паломников.

Оставив отца Агафодора в Лавре готовиться к рукоположению в иеромонаха и заниматься оформлением виз и справок, я поехал к отцу в Адлер. У него в гостях сидели скорбные сестры. Ваня смотрел на меня жалобными глазами. Надежда начала жаловаться:

— Отец Симон, передайте, пожалуйста, отцу Пимену: нас братья обижают, грубо относятся, даже дров не дают. Говорят: мол, уезжайте отсюда, здесь мужской скит!

Федор Алексеевич, слушая эти жалобы, вмешался:

— Сын, пусть девушки ко мне переезжают и мальчика возьмут!

— Папа, а как вы разместитесь в однокомнатной квартире? — удивился я.

— Сестры — хорошие помощницы. Знаешь поговорку: в тесноте да не в обиде! Как-нибудь разместимся…

— Спасибо большое, Федор Алексеевич! Мы за вами будем смотреть, — сказала, привстав, послушница Тамара.

— За мной смотреть не нужно, это я на вас, красивых, буду смотреть! — Отец, как всегда, выступил в роли галантного кавалера.

— Папа, ты с сестрами общайся по-монашески, они же послушницы! — строго заметил я.

— Это же просто шутка! — засмеялся отец. — В моем возрасте по-другому общаться нельзя. А почему? Да потому, что один раз моргнуть — и тебе тридцать лет, два раза моргнуть — шестьдесят лет, а три раза моргнуть, если получится, — и вокруг никого нет. Так-то, сын…

Мне пришлось сообщить новость: меня благословили на Афон с иеродиаконом Агафодором изучать монашескую жизнь. Отец сразу стал серьезным:

— А как же мы с тобой будем жить, сын?

— Папа, если сестры будут помогать тебе, то мы сделаем так: ты живи в Адлере, а я на Афоне. Раз в год мне нужно визу делать в Москве, и я буду тебя навещать…

Такая новость не понравилась отцу:

— Это все хорошо, но нехорошо! Так что же, я опять останусь один?

Он глубоко задумался. Затем, видимо, принял какое-то решение:

— Ладно, сын, понимаю: работа есть работа. Это главное. Если направляют в Грецию, поезжай с Богом! Не забывай меня… Разреши мне написать дочери, что я остаюсь в Адлере. Пусть она иногда с мужем приезжает ко мне?

Я согласился. Наступило молчание.

— Федор Алексеевич, когда к вам приедут родственники, мы снова перейдем в скит, не переживайте! — самоотверженно предложили сестры.

Монахи, услышав о моем приезде, собрались у нас на квартире. Среди новичков выделялся каким-то необыкновенно благодатным обликом худой высокий иеромонах Гедеон. Оказалось, он вернулся из паломничества в Иерусалим, где присутствовал на схождении Святого Огня в Субботу перед Пасхой, отчего весь светился благодатью. Это изумило меня: какая же благодать должна быть на Гробе Господнем, если у людей становятся такие лица?

Послушник Санча, как прозвали Александра братья, выразил желание сопровождать меня в Абхазию. Тамара тоже решила съездить на Псху, чтобы повидаться с родителями. Надежда с Ваней осталась пока с Федором Алексеевичем. Мы сообща отслужили на дорогу литургию в нашей домашней церкви.

Через неделю, навестив в Сухуми матушку Ольгу и дьякона Григория, которые поздравили меня с отъездом на Афон, мы оказались на Псху. Пронзительный свист и грохот приземляющегося вертолета ворвался в сонную дремоту горного села. Когда винты остановились, стало слышно откуда-то жалобное мычание теленка. В забор аэродрома уставились морды любопытных свиней. Встречающих было немного: подоспела пора уборки сельского урожая. Пахло подсыхающей скошенной травой.

— А на Псху ничего не меняется! — сказал я Александру, осматриваясь. Он влюбленными глазами смотрел на горные хребты.

— Тут, батюшка, очень даже неплохо! Можно жить… — с удовлетворением заключил он.

В доме Василия Николаевича начались нескончаемые разговоры об урожае картофеля, о меде, сырах и орехах. Постепенно съехали на политику.

— Василий Николаевич, а кто сейчас правит в Грузии? Говорят, какой-то фашист? — Санча интересовался политикой.

— Фашист? Хуже! — стукнул кулаком по столу бригадир. — Антифашист! — Похоже, он не совсем хорошо разбирался в этих терминах.

— А об отце Евстафии ничего не слыхать? — спросил я у пчеловода, сострадая ушедшему иноку. Тот задумался.

— Как ушел, так и с концами! Больше не появлялся, — ответил милиционер Валера, сбив кепку на затылок.

— Он с таким удовольствием пахал весной огород, словно в последний раз, — вспомнил я последние радостные эпизоды из жизни инока. — И с отцом Филадельфом как они вначале дружили! Очень жаль, что так все закончилось…

— Пахал-пахал, да ничего не выпахал, — подытожил Василий Николаевич. — А насчет ихней дружбы что можно сказать? Значит, передружили!

На Решевей, по пути вдоволь налюбовавшись голубой белопенной Бзыбью, мы пришли на следующий день. Отец Филадельф спокойно, словно мы расстались вчера, поприветствовал меня, с любопытством взглянув на послушника.

— Если батюшка благословил возвращаться в Лавру, то я вернусь. А скит кому передадим? — нисколько не удивившись, спросил иеромонах. Мы договорились, что, пока мы с Санчей побудем на Грибзе, он разыщет монаха Сергия. С грустью я вдыхал родные запахи осеннего леса. Кельи, мои родные кельи — нежданно пришла пора навсегда прощаться с ними! Легкая грусть неизбежного расставания сжала сердце. Оно плакало без слез. Пока я укладывал в тайник книги и инструменты, послушник молился, не сходя со скамьи с видом на Чедым — нашего «созерцалища» под зеленой пихтой.

Я поднялся наверх. Верхняя келья казалась пустой и необитаемой. В ней поселилась лесная тишина. Ночью я молился в ней, прощаясь не столько с этими бревенчатыми стенами, политыми потом, а кое-где и кровью, сколько с незабываемым этапом моей жизни, невероятно интересным и увлекательным, так неожиданно быстро пришедшим к завершению. Не думал я, что прощание произойдет так скоро! А ведь когда-то намеревался умереть здесь… Но неуклонное решение идти за Христом, исполняя Его святую волю, отогнало грусть. В душе воцарился безмятежный покой, в котором навеки остались незабываемые мгновенья кавказской жизни.

* * *

Последняя пристань оставлена,

А с нею — мечты и чудачества.

И небо в алмазы оправлено,

Наверное, высшего качества.

Оставлены мели и отмели,

Недели погожие выдались.

И страхи, что сами мы создали,

Как пыль, перед нами рассыпались.

Остатки метелей беспомощно

Грозят непогодою издали.

И верится — будет безоблачно

В краю, где мы счастье увидели.

Одни люди — живые по духу, а другие — мертвые, хотя существуют вместе. И по облику они разные: у живых глаза сияют, потому что полны жизни их души, а у мертвых — тусклые, которыми смотрят они из своего душевного мрака. Почему такое различие, хотя и те, и другие люди зачастую бок о бок трудятся, смотрят и говорят? Потому что у одних сердца ожили верою, а у других словно засыпаны землею, хотя еще бьются. Но не всякою верою оживают душа и сердце, но лишь горячей верою в Иисуса Христа, Бога и Спасителя нашего. И ожившие на земле входят в жизнь вечную, где сияют свет и благодать Царства Божия, а мертвым уготовано небытие, где нет Бога, а есть холод и мрак. Ведь и мертвые на кладбище собраны вместе, подобно живым мертвецам на земле, но кому нужно их общество? Господь любит живых, если они смиренны, и отвращается от мертвецов мира сего, если они горды. Христос любит тех, чьи сердца стремятся на встречу с Отцом Небесным, Богом живым, которые понимают, зачем они читают молитву «Отче наш», чтобы пребыть в Нем и с Ним. И еще Христос любит тех, которые соблюдают все, что Он заповедал им, обещая пребыть с ними во вся дни до скончания века.

ПРОЩАЙ, АБХАЗИЯ!

Престол Бога — сердце человеческое, а Вселенная — подножие этого престола. Но престолом сердце становится тогда, когда в нем не останется ни одного дурного помышления. Не мне, немощному, защищать Тебя, Христе, ибо сказано Тобою (Мф. 28:18): Дана Мне всякая власть на небе и на земле, потому упадут гонящие Тебя и разобьются на Тебя напавшие. Ведь Ты не создавал смерти, Боже, но вне Тебя нет и жизни, так как Ты и есть Жизнь — самосущая и свободная. В Твоей власти творить богов из людей и возрождать к вечной жизни тех из них, которые познали, что они — сыны Божии и неправо им влачить свои дни в суете и прахе. Но чтобы Божественный огонь разгорелся в сердцах наших, дай всем нам сил научиться от Тебя через молитву и созерцание тому, Кто Ты есть: кроток и смирен сердцем, чтобы найти покой душам нашим.

На Псху мы прощались долго и трогательно. Женщины говорили все сразу:

— Возвращайтесь, отец Симон! Не забывайте нас! Будет времечко, приезжайте!

Василий Николаевич обнял меня:

— Батюшка, мы все в вас видели родного человека, а раз вы уезжаете, то и мы с супругой уедем к сыну на Северный Кавказ…

Валера крепко пожал мне руку:

— Отец Симон, обещаю: церковь достроим и службы в ней наладим. А то дело, о котором я вам говорил, доведу до конца!

— Валерий, прошу тебя, будь осторожен! Только благодаря тебе я чувствовал, что живу среди родных и близких людей, словно в родном доме… Спасибо за все!

Лесничий уважительно прощался со мной, щуря левый глаз:

— Гляжу я на вас, отец Симон, и чувствую: уезжаете вы насовсем. Жаль, очень жаль. Да еще с собой прихватили отца Филадельфа…

— Василий Ананьевич, простите, такое благословение от старца и от начальства! Ничего не поделаешь, — оправдывался я.

— Понимаем, понимаем, как же… — Он, сдвинув брови, отошел в сторону.

У вертолета собралось все село. Послушники и трудники, вместе с отцом Ксенофонтом узнав о моем отъезде, собрались на летном поле. На прощанье кто-то сделал снимок всего монашеского братства. От вертолета, раскрутившего лопасти, пригибая головы, отбежали провожающие.

Но улететь нам не удалось: низкие клубящиеся тучи серой массой закрыли перевал. Летчик, попытавшийся найти окно в быстро сгущающихся тучах, повернул обратно и посадил машину на пожухлую траву сельского аэродрома, осыпаемого крупным холодным ливнем. Осень пришла на Псху. Прогнозы погоды были самые неутешительные.

— Не горюйте, батюшка! — успокаивал меня Василий Николаевич. — Мы вас через Гудаутский перевал проведем.

Милиционер также утешил меня:

— Отец Симон, мне как раз в Сухуми нужно побывать. Мосты по-сносило осенним паводком. Пойдем через перевал вместе.

Ко мне подошли родители Тамары, до этого стоявшие в сторонке.

— Батюшка, возьмите нашу дочь с собой. А то она говорит, что жить на хуторе ни за что не станет…

Я оглянулся: послушница стояла рядом с Василием Николаевичем, ожидая нашего решения.

— Хорошо, пусть и Тамара с нами идет. Только не знаю, как она перевал одолеет…

— Батюшка, да я сто таких перевалов пройду, если надо! Я же на Псху все-таки родилась…

Сырым промозглым утром нас разбудил зычный голос Василия Николаевича:

— Батюшка, пора трогаться!

Набрав в рюкзаки побольше полиэтилена и закутавшись в него, мы вышли из дома. Низкие серые облака закрыли все небо. Вертолет, опустив лопасти, грустил на летном поле. Поднимаясь по лесной тропе к перевалу, я ощутил резкое дыхание холода. Снова начал моросить нудный осенний дождь. Послушница шла впереди, вобрав голову в плечи.

— Тамара, ты не мерзнешь?

— Нет, батюшка! — обернула она раскрасневшееся лицо. — Даже жарко…

Но все это оказались только цветочки: вскоре стало еще холоднее, вместо дождя посыпал снег, зашуршал по полиэтилену.

А наша группа все еще не добралась до перевала. Голые буковые деревья, опушенные первым снежком, стояли словно прекрасные белые изваяния. Но их красота казалась жуткой — близился вечер, а мы, промокшие и продрогшие, начали замерзать.

— Отец Симон, не спешите! — крикнул снизу Валера, замыкающий нашу колонну. — Ночевать будем!

— Как ночевать? — оторопел я. — Нам же здесь будет полный конец! Уже зуб на зуб не попадает…

— Вы вчетвером встаньте кучкой, чтобы теплее было. А мы с Васей ночлегом займемся!

Они быстро и ловко начали рубить мокрые грабовые ветки. Отец Филадельф, Санчо и Тамара приблизились ко мне, и мы застыли под большим буком, засыпаемые крутящимся снегом.

— Отцы, носите дрова к этому поваленному дереву! — крикнул из снежного сумрака Валера. Неподалеку лежал полусгнивший остов бука. Огромный ствол его приходился мне по грудь. Нарубленные нашими спасителями ветки мы большой кучей сложили у этого бука. Милиционер зажег кусочки резины и натолкал их под ветки: повалил густой дым, затем вспыхнуло яркое пламя. Стало веселее, и ужас пред холодом снежной ночи сразу исчез.

— Буря мглою небо кроеть, вихри снежные крутять! То как зверь она завоеть, то заплачеть, как дитё! Так, отец Симон? — весело крикнул мне из снега пчеловод, продолжая без устали рубить ветки.

— Так, Василий Николаевич! — отозвался я, улыбаясь.

— Теперь стелим наш полиэтилен вокруг костра! Укладываемся ногами к огню! — голос Валеры доносился сквозь летящий снег, его самого не было видно. Он без устали рубил и рубил дрова вместе с бригадиром. От костра шел сильный жар: снежинки таяли на лету, шипя в пламени горящих веток. Наконец все устроились у огня.

— Тамара, иди сюда, садись рядом со мной! — Василий Николаевич позвал к себе девушку, нерешительно стоявшую у костра отдельно. — Ты как-никак моя родственница!

После горячего обжигающего чая все улеглись на своих рюкзаках. Положив вещи под голову и протянув ноги к костру, мы заснули, несмотря на продолжающийся снегопад. Постепенно снег перестал идти, но зато набрал силу жуткий холод. Я то забывался в какой-то дремоте, то вновь просыпался, угадывая в темноте Валеру, подкладывающего ветви в огонь. Одно утешение поддерживало силы — молитва, которой только и жило мое сердце в этом ночном кошмаре. Костер почти весь выгорел. Но гнилое дерево занялось сильным жаром — весь его бок, раздуваемый ветром, ярко светился в ночи. То и дело просыпаясь и глядя на жаркий огненный глаз в ночи, я поражался деревенской смекалке. Жар был такой, что холода почти не чувствовалось, хотя вокруг лежал свежевыпавший снег. Незабываемые верные мои друзья псхувцы — спасибо вам и вашей заботе и любви!

В Адлере отец с нетерпением ожидал нас.

— Симон, звонила какая-то девушка, зовут София. Она сказала, что приедет сюда вместе со своей подругой Раисой. Сколько же у тебя девушек?

— Папа, они не только девушки, а сестры! Это большая разница, понимаешь? — нервничал я.

— Что ж не понять, понимаю, — усмехался отец.

Вскоре в нашей квартире состоялось собрание женского скита. Мнения сестер разделились: Надежда с сыном и Тамара хотели остаться с Федором Алексеевичем. Раиса вместе с послушницей Никифорой собирались поступать в московский монастырь к игумении Фотинии на подворье.

Было заметно, что в их среде возникли разногласия. София смущенно молчала, скромно пристроившись на краешке стула, изредка сердито поглядывая в мою сторону.

— Жаль, очень жаль, Надежда, что женский скит на Псху не состоялся… Только начали жить, а вы с Тамарой уходите, — заключила Раиса. — Значит, не было на то воли Божией.

— Нет, была воля Божия! — твердо заявила Надежда.

— А в чем она проявилась? — не уступала Раиса.

— В том, чтобы мы испытали себя. — стояла на своем послушница.

— Испытали, да ничего не вышло! — с вызовом заявила абхазка.

Мне пришлось вмешаться:

— Сестры, не нужно ссориться, лучше приготовимся к литургии на прощание!

Надежда с Тамарой начали в уголке читать правило к причащению. Раиса отправилась ночевать к родственнице, договорившись с Софией, что та придет туда попозже. Абхазка встала.

— Батюшка, можно поговорить с вами с глазу на глаз? — сказала она, покраснев.

Мы вышли на кухню. Ваня то выбегал на улицу, то вновь звонил в дверь, мешая нам говорить. От визга и криков детей, играющих во дворе, было трудно разговаривать шепотом. Я решил не открывать дверь на его звонки, как тут же услышал строгий голос отца:

— Сын, открой дверь ребенку! Уважай просьбы детей и никогда так не поступай с ними!

Мне стало очень неловко.

— Прости, папа…

Я поспешно впустил запыхавшегося мальчика. Он схватил какую-то игрушку и вновь выбежал во двор.

— Отец Симон, как мне поступить: остаться в миру и помогать родителям? — робко начала беседу София. — Я преподаю в Сухумском университете экономику и хожу в нашу церковь. У меня еще сестра есть…

— Нет, София, твой путь — в монастырь!

Преподавательница не ожидала такого решения.

— А справлюсь я, отец Симон?

— Справишься, конечно справишься! — уверил я девушку. — А если в миру останешься, не выйдет ничего хорошего. Лучше Богу послужить, чем миру. А с родителями пусть останется сестра.

— Так и знала, что вы мне скажете идти в монастырь! А в какой? — Она подняла на меня глаза, полные доверия.

— К матушке Фотинии. Ее очень уважает отец Кирилл. Тем более что он духовник Святейшего и духовник этого подворья. И монастырь хороший, и старец самый лучший…

— Благословите, я сообщу о вашем решении родителям? Когда мне ехать в Москву? — Голос ее задрожал.

— Как соберетесь, София, так и поезжайте, пока решимость вас не оставила. Завтра приходите с Раисой на литургию…

Абхазка, поколебавшись, ответила:

— Простите меня, батюшка, что сердилась на вас за скит. Потом подумала, если вы уезжаете в Грецию, значит, так лучше…

Проводив гостей, мы устроились на ночь: отец на лоджии, я в домовой церкви на сундуке, сестры с Ваней в комнате, Санчо на кухне. Осень в Адлере стояла теплая, море еще не остыло. Под шаги одиноких прохожих под окном я долго молился в маленьком нашем храмике, с любовью смотря на лик Спасителя на большой иконе, подаренной мне жителями Псху. Литургия прошла на одном дыхании. С послушником Александром мы договорились на всякий случай: если нам с отцом Агафодором удастся устроиться на Афоне, то впоследствии он приедет ко мне.

На отъезд к нам на квартиру приехали монахи из Ермоловского скита и вдобавок строитель церкви на Псху — Михаил. К чаю я посадил за стол монахов отдельно, а сестер попросил сесть на кухне, чтобы не смущать монахов.

— Сын, а где же наши девушки? — спросил, как всегда некстати, отец.

— Они пьют чай на кухне, папа. Монахам нельзя ни есть, ни пить с послушницами! — Я был тогда чрезмерно строг и требователен в исполнении уставов монашеской жизни.

— Не так, отец Симон, не так! Не нужно чай разделять, — строго заметил мне отец.

Уступая Федору Алексеевичу, мы вместе с сестрами выпили чай. Он при всех обратился ко мне:

— Ты поправил, сын, свое решение. Что сказать? Хорошо, когда ты никого не боишься. Но еще лучше, когда тебя никто не боится. Хорошо, когда тебя все любят. Но еще лучше, когда ты любишь всех.

— Федор Алексеевич, ваше рассуждение мне нравится! — Послушник Александр заметно заинтересовался стариком. — Вот скажите, что такое, по-вашему, мужество?

— Быть добрым — это самое большое мужество на свете, — спокойно ответил он.

Чтобы поговорить о наших делах отдельно, наша мужская компания отправилась к морю. Отец тоже вышел с нами на улицу. В каком-то дворе, где на лавочке сидели пенсионеры, мы услышали за спиной разговор:

— Кто это идет?

— Мафия! — ответил чей-то важный голос и значительно добавил: — А седой — это у них босс!

Под шипящий монотонный шум прибоя мы попрощались с монахами, не ведая, встретимся ли вновь, за исключением послушника Александра, который твердо верил в наше будущее отшельничество на Афоне. Сильный ветер ломал серые волны и сыпал водяной пылью, взъерошивал и лохматил магнолии. С запада текли низкие тучи, тоже чем-то похожие на гребни волн. Где-то там находилась Греция, которая звала мою душу кротким зовом чудотворной иконы Иверской Матери Божией, зовом Афонских святых и преподобных.

Начавшийся дождь побудил нас повернуть обратно.

В квартире мы застали оживленную беседу — сестры вспоминали свою жизнь на Псху. Они заодно не преминули вспомнить, как Михаил приезжал к ним в Адлер и своей молитвенной ревностью к чтению правила измучил их так, что Надежда потеряла терпение и позвонила в Тбилиси, келейнице отца Виталия, с которой была знакома, монахине Серафиме. Та властным голосом по телефону сделала ему выговор:

— Михаил, ты знаешь, кто я? Я — игумения Серафима! Чтоб не смел больше сестрам своих правил устанавливать!

— Да я, матушка, совсем не имел в виду здесь правила устанавливать! — оправдывался москвич. — Меня не так поняли…

— А ты без всякого вида не лезь в дела сестер, понял, что я сказала?

— Простите, простите, матушка игумения! — извинялся Михаил. Нам он с гордостью пояснил:

— Да уж, было дело… С самой келейницей старца Виталия дал Бог поговорить! Надо же… Это большая удача…

Заодно я вспомнил, как монахиня Ольга из Сухуми рассказывала, что отец Виталий иногда забирался от строгой келейницы на высокое дерево и сидел на нем до вечера.

— Отец Виталий, слазь, хватит юродствовать! — уговаривала его матушка.

Архимандрит начинал раскачивать макушку дерева, приговаривая:

— Вот так скорби на людей пойдут и станут бедный народ трясти да раскачивать!

— Ну, опять начал пророчествовать, — махала рукой келейница Серафима.

Во дворе звенели детские голоса, от которых тоненько вызванивало оконное стекло в лоджии. Малиновый закат бился в окна, погружая комнату в розовое сияние. Мы разошлись на вечернюю молитву по четкам. Каждый из нас молился о своем сокровенном, и всепримиряющий Бог собирал эти молитвы воедино, устрояя жизнь каждого молящегося сердца одному Ему ведомыми путями. За горизонтом адлерской жизни вставали иные события, неуловимо, но очень тесно связанные с внутренними изменениями наших душ.

* * *

Одеваю озябшие плечи

В старый свитер, протертый до дыр.

Не спеша группируются вещи

В бесконечно загадочный мир.

Из-за облачных лабораторий

На панель городских этажей

Ветер сносит пунктир траекторий

Бесконечно прекрасных дождей.

Будто снова история ткется

Быстрым блеском таинственных трасс.

Будто снова весь мир создается

Кем-то добрым и любящим нас.

Боже благий, не количества трудов Ты ждешь от меня, но качества смиренного сердца, в котором неисходно пребывает весь мир. Ты зовешь меня в Свою беспредельность, чтобы душа моя смогла вместить беспредельное Царство Божие, которое неизмеримо просторнее и светлее царств земных. Однодневные дела мои сгорят, как сухой лес, а вечные дела останутся — благоговейная молитва и священное созерцание светлейшего лика Твоего, Христе мой. Чем больше смотрю на него, тем необъятнее блаженство, излучаемое прекрасным ликом Твоим. Как ничтожны все надежды юности моей, как нелепы пожелания зрелости, как смешны увлечения старости! Лишь стяжание непрестанной молитвы от юности моей осталось неизменным достоянием души, которой коснулась неизреченная благодать Твоя, Господи, вознесшая бескрылый ум мой в небесные созерцания, призвав его в благодатное общение с Тобой во Святом Духе. Дай мне постичь в Тебе, что такое священное бесстрастие, которое есть очищение души от всякого греха, во всей полноте приемлющей неиссякаемый поток любви Божией! Жажду всем существом своим соединиться неразлучно с Тобою, Возлюбленный Иисусе!

ИЗРЕЧЕНИЯ АФОНСКИХ СТАРЦЕВ

♦ Сколько благодати ты получаешь, зависит от того, сколько сердца ты отдаешь Богу.

♦ Тяжело быть мирянином, монахом — еще тяжелее, но труднее всего быть святым, который берет на себя их тяготы.

♦ Даже множество добрых слов не сравнятся с молчащим языком.

♦ Гордец постоянно унывает, а смиренный всегда блаженствует.

♦ Тот, кто совершенно отрекся от самого себя, полностью исполнил заповедь Евангелия: Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут (Мф. 5:7).

♦ Как спастись мирянину? Отдай тело служению Богу и людям, язык — молчанию, а сердце — молитве.

♦ Как спастись монаху? Посели тело в келье, Иисусову молитву посели на устах и в сердце, а ум — во внимании.

♦ Справедливость прогоняет Христа, а милость привлекает Его в наше сердце.

♦ Даже один раз послушаться старца лучше, чем два раза в день причаститься без послушания.

♦ Кто в молитве упирается в стену? Тот, кто печалит старца и его чад.

♦ Как ты относишься к своему старцу, так к тебе относится Христос.

♦ Тот, кто небрежен в послушании, не находит и следа молитвы.

♦ Слушая старца, научаешься, как слушать Бога.

♦ Книги нужны для понимания, а старец нужен для спасения.

♦ Аскетика выше благочестивых попечений, но хранение себя выше аскетики.

♦ Что отверзает ум? Благодать. А что ее привлекает? Усердие в спасении.

♦ Пребывай в своей келье, и она всему тебя научит. А если научишься неисходно пребывать в своем сердце, оно все тебе откроет.

♦ Ум насыщается заботами и попечениями, а душа — молитвой и созерцанием.

♦ Кого жаль больше всего? Того, кто свою жизнь отдает послушанию, а свое спасение — праздным разговорам.

♦ Бессонница — это средство дьявола отнять у нас молитву, перевозбуждение — дьявольское средство уничтожить ее, а бесстрастие — наше средство пребывать в Боге, попирая дьявола.

♦ Демон празднословия сторожит врата бесстрастия, а Ангел благого молчания беспрепятственно вводит в них.

♦ Бесстрастие есть противоядие от страстей, а смирение есть противоядие от смерти.

♦ Бессмысленно говорить о бесстрастии с празднословным, а о спасении — с горделивым.

♦ Что есть просвещение сердца? Свет Духа Святого.

♦ Что мешает просвещению сердца? Рассеянность.

♦ Кто быстро приходит к бесстрастию? Тот, кто стяжал чистую совесть.

♦ У кого чистая совесть? У кого нигде в мире нет ни друзей, ни врагов.

♦ Кто истинно молится сердцем? Тот, кто научился молиться из сердечной глубины.

♦ Что быстрее всего учит бесстрастию? Несчастья. А что быстрее всего утверждает в бесстрастии? Отказ от счастья.

♦ Безмолвие очищает ум для Христа, а Святой Дух соединяет ум со Христом.

♦ Как нам радостно идти к Богу, так Ему радостно вести нас к спасению.

♦ Всех люби, но ни с кем не дружи, ибо спасение есть любовь.

♦ Кто истинно любит Бога? Тот, у кого ум не отрывается от Него, даже если тело охвачено огнем.

♦ Поскольку святыми могут стать все люди, то презирать людей и относиться к ним с высокомерием значит не понимать сути Православия.

♦ Если ты возмущаешься недостатками других, вспомни, что подобное возмущение есть грех только твоего ума, который подлежит покаянию.

♦ Неустанно добивайся стяжания добродетелей, и твое созерцание станет одухотворенным благодатью Святого Духа.

ЧАСТЬ 4

СВЯЩЕННОЕ БЕЗМОЛВИЕ

«СТРАШНАЯ» КАРУЛЯ

Поистине, Боже, да не будут купола наших земных храмов выше наших душ, сотворенных Тобою! Что станет с нами, если храмы земные станут просторны, а наши души — узки? Не устыдимся ли мы золота рукотворных домов молитвы, когда внутренность сердец наших останется в запустении? Когда в церквях наших свечей горящих будет много, а горящих благодатью душ не сможем найти днем с огнем? Истинно, — тогда лишь разбросанные камни храмов останутся на просторах земли, а Господь снова станет искать поклоняющихся Ему в духе и истине. Лишь чистый благоговейный ум непрестанно стоит перед светозарным ликом Твоим, Боже, и такое благоговейное созерцание и есть Твое Небесное Царство, пришедшее в силе на землю нашего сердца. Пусть же Твоим неизъяснимым даром обожения не стану я богом сам себе и другим, — да не будет этого! — но измени немощный дух мой предивным изменением Духа Святого, и стану я незрим и безвестен для людей, когда сотворенное Тобою преображенное сознание станет всецело богоподобным и соединенным с Тобою, Христе!

В Салониках мы с отцом Агафодором, теперь уже иеромонахом, пришли на автобусную остановку еще в темноте, в шесть часов утра, чтобы попасть на утренний паром в Уранополисе, пограничном городке Афона. Слегка накрапывал дождь. До приезда автобуса собралась порядочная толпа паломников, среди которых находился греческий иерей. Из-за угла пьяной походкой неожиданно вышел подвыпивший грек, что для греков — редкость, и, подходя к каждому из толпы отъезжающих, хриплым голосом просил денег. От него неприятно разило вином. Никто не подал ему ни драхмы. Все молчали. Пьянчужка остановился напротив меня:

— Патер, дай мне несколько драхм!

Я тоже молчал, не желая подавать пьяному милостыню. Он разошелся:

— Эх вы, богословы, академики, монахи! Все-то вы знаете, а дать бедному человеку несколько драхм жалеете!

Насколько я понял, нищий был очень обижен, поэтому я не знал что делать. Мой друг шепнул:

— Не надо, батюшка, не давайте ему! Пьяницам не подают…

Внезапно иерей, стоявший позади меня, подал просящему какие-то деньги.

Тот поблагодарил и тут же удалился в темноту, покачиваясь. Но что-то неприятным осадком осело в душе, словно я был виновником этой ситуации.

Рассвет застал нас в Уранополисе. Большой белый паром уже стоял у причала, откуда нам предстояло плыть в Русский монастырь святого великомученика Пантелеймона. Огромные фуры, одна за одной, неторопливо въезжали на палубу корабля. Несколько полицейских сдерживали толпу паломников, нетерпеливо пытавшихся попасть на паром.

— Паракало, перименэтэ, перименэтэ! — осаждали они сгрудившуюся у входа толпу людей. Среди них выделялась группа русских мужчин:

— Мы русские паломники! Едем помолиться святыням. Что вам еще нужно? — горячась, доказывали они вразнобой полицейским.

— Они же русского не знают, что вы им толкуете? — недоуменно обратился к ним кто-то из монахов, с сумкой через плечо, по-видимому, серб.

— Все они знают, только прикидываются, — отвечал ему бойкий парень с рыжеватой бородкой. — Документы у нас в порядке, чего задерживают?

Полиция, тщательно проверяя разрешения на въезд на Афон, начала пропускать пассажиров. С шумом и прибаутками русские паломники поднялись на паром и столпились у борта. Вслед за ними взошли на палубу и мы с отцом Агафодором.

— Красотища какая! Прямо рай! Хорошо им тут, монахам, молиться, под пальмами! — восторженно делился с друзьями рыжебородый паломник.

— Это для гостей рай, а для нас, монахов, куда ни кинь — одни искушения… — усмехнулся серб, стоявший чуть поодаль у борта. — Одно дело — паломничать, а другое — жить! Приезжающих много, а остающихся по пальцам можно пересчитать…

— Это точно, — оглянувшись, откликнулся кто-то из русских. — Оставаться здесь как-то боязно…

Потянулась полоса Афонского берега, то зеленая, в кудрявой поросли сосен, то серая, где вырубили каштаны, то бурая, со скальными лбами и ущельями, с разбежавшимися по ним низкорослыми вечнозелеными кустарниками — колючим каменным дубом. Периодически мимо проплывали светло-зеленые квадраты виноградников и серебристо-светлые прямоугольники оливковых плантаций.

По мере того как мир городской суеты оставался позади, сердце вновь ощутило, как оно постепенно вступает в чистый благодатный мир покаянной молитвы, послушания, целомудрия — всего того, что так трудно найти в миру. Благодать Святой Горы словно струилась вокруг корабля, приглашая всех, кто вырвался из уз мира и стоял теперь вдоль борта парома, насытить благодатью жаждущие души и глаза. Один за другим вставали и уходили назад величественные монастыри-крепости, возвышающиеся на берегу. Чайки, гортанно крича, парили белым клубящимся облаком за кораблем.

Вскоре внушительные постройки Русского монастыря приняли нас под свои прохладные каменные своды. Но первая же беседа с духовником монастыря повергла нас в уныние: никаких келий монастырь не дает даже своим монахам, тем более приезжим.

— Нужно вам искать место для келейного жилья у греков! У них полно келий, может, какую-нибудь и дадут, — так объяснил нам отец Меркурий.

— Батюшка, поедемте к отцу Христодулу! Помните, он обещал нас устроить? — вспомнил мой спутник по мытарствам, отец Агафодор.

Мы приплыли в Дафни, маленький портовый поселок примерно на половине пути от Уранополиса, где пересели на крошечный паром с симпатичной командой, которая запомнилась мне надолго — капитан Мастроянис и помощник капитана Костас. Началась самая замечательная часть Афонского полуострова-монастыри, начиная с Симонопетра, потом скиты — Новый Скит, Агиа Анна, малая Агия Анна. Суровые скалы заставляли задерживать дыхание.

Опять над головой затрепетало знакомое, словно выцветшее, небо с безводными легкими облачками, а у борта заплескалась темно-синяя зыблющая поверхность моря, увенчанная белыми шлейфами дневного крепкого бриза. По бетонному причалу, с гулко ударяющей об него волной, мы сошли на узкую каменистую полоску крутого скального берега. Минут десять затем мы стояли на причале и беспомощно озирались по сторонам. На берегу царила суматоха: албанцы-погонщики, вместе с седобородым монахом-греком навьючивали мулов, составлявших целый отряд, мешками с цементом, виднелись какие-то шланги и мешки с продуктами. Отдельно стояли ящики со свежим виноградом.

— Эла, эла! — угрожающе закричали погонщики на своих мулов, и мы тронулись за ними в путь, на самую Карулю.

Мулы, беспрестанно помахивая хвостами, шли мелким шажком со ступеньки на ступеньку, громыхая копытами. Мы двинулись сзади, обливаясь потом. Я с неприязнью вдыхал резкий запах аммиака от навоза, которым была густо покрыта бетонная тропа.

Монах Христодул встретил нас широко распростертыми объятиями и облобызал троекратно, по-русски. Этот грек представлял себя последователем старцев Феодосия и Никодима Карульских. Прибытие первых двух монахов из России он твердо считал для себя началом возрождения русского пустыннического поселения на Каруле, которая в прежние годы, после распада Российской империи, была заселена многочисленными подвижниками, нашедшими себе последний приют в ее суровых скалах и пещерах.

Отшельники, жившие в крохотных калибках, питались дикой капустой, растущей по щелям в камнях, и тем, что подавали им паломники и рыбаки, проплывавшие внизу на лодках. Это подаяние они поднимали наверх с помощью деревянной лебедки, или «катушки», — по-гречески «каруля». Отец Христодул с великим уважением рассказывал о русских монахах, многие из которых были бывшими военными царской армии.

— Стояли они, патерас, всю ночь на скале с воздетыми руками, как горящие свечи! Молитву имели такую, что бесы трепетали… Необыкновенные люди! И сейчас есть такой — «папа-Краль», да вы в прошлый раз видели его, схиархимандрит Стефан…

Нашу беседу прервал вошедший в дом сам карульский старец, как будто услышал, что мы говорим о нем:

— Русские приехали? Очень хорошо! Снова Каруля поднимется, здесь везде снова будут русские. Видите эти разрушенные церкви? Все отстроят, все заселят! — отец Стефан говорил с сильным воодушевлением.

Глядя туда, куда указывала его морщинистая старческая рука, с трудом в это верилось: разруха, пыль, безводные, сухие, горячие скалы кругом…

— Они дождевую воду со скал собирали, а благодать собирали с неба. Россия всех победит, как и раньше побеждала! Патер Христодул, забирай виноград!

Архимандрит вышел и затем внес в дом ящик винограда.

— Вот, паломники пожертвовали, а мне одному столько не надо.

Мы отведали вкусного винограда, остальное грек распределил сербам, жившим на внутренней Каруле. Этот удивительный обычай монах Христодул хранил всегда: когда рыбаки делились уловом, выставляя ящики с рыбой на причал, или появлялись продукты, присланные паломниками, — все это он раздавал по карульским кельям. И каждому насельнику доставалось неожиданное угощение, как небольшое утешение к церковным праздникам. Гостеприимный отшельник устроил нас на ночь у себя в келье:

— Отцы, сегодня у вас отдых, а завтра пойдем в Лавру к игумену, похлопочу за вас, чтобы вам на Каруле калибку дали.

Свежим осенним утром монах-богатырь, взяв в руку деревянный посох и вручив каждому по посоху, накинул на плечо старую шерстяную сумку на ремне и возглавил наш подъем по крутой тропе к кресту и дальше — в Лавру преподобного Афанасия. Эта тропа — от креста до обители, — навсегда осталась для меня самой лучшей и самой красивой из всех афонских дорог. Тенистая, с прекрасными видами на вершину и на морские острова на далеком горизонте, она радовала душу таинственными уединенными ущельями, наполненными нескончаемым посвистом птиц.

Игумен Филипп принял нас в канцелярии и внимательно выслушал слова монаха в нашу защиту, в которых он просил приютить на Каруле русских иеромонахов. Мы достали свои документы и справки на греческом. Старец внимательно прочитал их. Он поднял голову от бумаг и окинул нас внимательным взглядом. Светлое лицо его излучало доброту и участие.

— Знаете, кто на Святой Горе быстро находит и старца, и благодать? Послушный! Будьте в послушании у Лавры, приходите в монастырь на большие праздники и помогайте на Панигире. Вот ваше послушание. Слушайте отца Христодула, он знает хорошо Карулю и монашескую жизнь. В какую келью их поселим? — спросил игумен у нашего покровителя.

— Благословите, Геронда, им поселиться в калибке возле Троицкого храма. Ее, конечно, нужно подправить, а жить в ней можно, — ответил отец Христодул, видимо, давно державший это ветхое, но еще прочное помещение для русских монахов.

— Бог благословит! Лавра даст вам дрова на зиму, а продукты возьмите в монастырской лавке.

Игумен поднялся из-за стола и обнял нас по очереди.

— Пусть литургию служат на Каруле.

Потом обратился к нашему монаху: «Ты поговори с архимандритом, который владеет храмом. Надеюсь, он разрешит им служить в своей церкви».

Такого дружелюбного и отзывчивого отношения от настоятеля Лавры мы никак не ожидали, поэтому принялись горячо благодарить его. Загрузившись пачками вермишели и банками тахина из лавки, мы весь обратный путь говорили о доброте отца Филиппа. Монах Христодул остался на несколько дней в Лавре по своим делам.

В нашем благодетеле нам открылось много замечательных качеств: во-первых, он оказался талантливым фотографом. Его фотоальбом «Лики Афона» стал классикой Афонского фотоискусства. Живой проницательный ум, практическая сметка и жизненный опыт выделяли этого седовласого крепыша даже среди лаврских отцов. К нему относились с уважением и члены духовного собора монастыря и святогорская полиция. Тактично и не назойливо он начал обучать нас азам афонской жизни:

— По кельям без нужды не ходите. Ни о чем не любопытствуйте. Если будете прилежать к молитве и литургии, Бог вас обеспечит всем необходимым. Научитесь у отцов какому-нибудь рукоделию. К примеру, плетите четки, а сдавать их можете в магазинчики в Дафни…

Он особо чтил статус монаха:

— Монах — это святой чин в церковной иерархии. На монахе все стоит, не важно, батюшка он или нет. Главное, чтобы он был истинный монах, по совести, и ревнитель Православия.

Взгляды отца Христодула имели свои отличительные черты. Он принадлежал к афонским зилотам и, хотя помог нам с храмом, на наши литургии не ходил, а ездил причащаться куда-то на материк.

Церковью Пресвятой Троицы, в которой мы начали служить, владел архимандрит, которого назначили игуменом небольшого монастыря на острове Санторин. По просьбе отца Христодула он передал нам ключи от церкви.

Какое блаженство было войти под своды небольшого русского храма, основанного известными подвижниками Феодосием и Никодимом! Мы с умилением облобызали все русские иконы в иконостасе и помолились в старинных стасидиях. Затем принялись за уборку каливы. В ней давно никто не жил, и запущена она была страшно! По углам двух маленьких комнатушек лежали горы пыли и мусора. Воды в ней не оказалось, но обнаружилась большая подземная цистерна в виде кувшина глубиной метра четыре.

По лестнице мы спустились в нее. Емкость когда-то обросла водорослями, которые давно истлели. Железными щетками отец Агафодор и я принялись очищать стены цистерны. Поднялась жуткая пыль. Моим легким сразу пришел конец: появился кашель, затем и одышка. Здоровье после этой цистерны стало быстро уменьшаться: дышать на Каруле легкие отказались навсегда. Вдобавок сильный запах аммиака от проходившей рядом тропы словно разъедал внутренности.

Перед нами встал вопрос- чем жить и какому рукоделию обучиться, чтобы можно было хоть как-то существовать в этом суровом месте. Мой напарник быстро выучился у сербов плести маленькие четки на руку — «тридцаточки», но вырученных за них несколько драхм на жизнь не хватало. Мое зрение уже не различало мелких деталей плетения, и я занимался обустройством кельи: латал ржавую крышу, чинил рамы на окнах, ветхие двери. Наш заботливый сосед посоветовал попросить воду у кельи отца Ефрема на Катунаках, поскольку мы уже были знакомы с этим прекрасным братством. От монаха Христодула мы услышали печальную весть: во время нашего отсутствия скончался знаменитый старец Ефрем Катунакский.

С грустью и благоговением мы стояли у скромной могилки великого молитвенника. Иеромонах Иосиф, нынешний наследственный Геронда кельи, принес мне епитрахиль и попросил нас с отцом Агафодором отслужить литию старцу по-русски. Над каменным ущельем разнеслись негромким эхом трогательные слова молитвы: «Яко Ты еси воскресение, и живот, и покой усопшего раба Твоего схииеромонаха Ефрема, Христе Боже наш, и Тебе славу возсылаем со Безначальным Твоим Отцем, и Пресвятым и Благим и Животворящим Твоим Духом, ныне и присно, и во веки веков!», — произнес я возглас литии. Кадильный дым смешался с горьким запахом полыни. «Вечная память», которую на высокой ноте проникновенно спел мой друг, вызвала слезы на глазах осиротевших чад известного Афонского духовника и подвижника. Один за одним начало уходить славное поколение великих старцев, столь много послуживших Богу и людям…

Отец Иосиф, узнав, что мы получили от Лавры благословение на каливу, пообещал от всего их братства помочь нам с водой. На свои средства они подвесили шланг на страшной крутизне, проведя его из своей цистерны. Вода заполнила наш «кувшин» и жизнь наладилась.

Периодически у нашей деревянной калитки мы начали находить большие пакеты с едой и даже кастрюльки с греческой пищей, недоумевая, кто стал нашим невидимым кормильцем. Спустя некоторое время выяснилось, что большая келья Данилеев, расположенная выше Карули, чьи мулы громыхали копытами каждое утро под нашими окнами, взялась поддерживать нас своими продуктами и изделиями келиотской кухни. Но, в основном, это были все те же вермишель и фасоль, за которые мы благодарили Матерь Божию и этих сострадательных монахов.

— Скоро, отец Симон, нам из вермишели можно будет стены строить! — шутил, бывало, иеромонах Агафодор, варя в кастрюльке очередную порцию вермишели с тахином. Он уже обучился у серба Серафима плетению больших четок — трехсотниц, которые стоили дороже, и у нас появились небольшие суммы денег, которые мы тратили на ладан и масло для лампад.

Здоровье мое продолжало ухудшаться: появился режущий кашель, начали выпадать волосы. Печей у нас не было: калива не отапливалась, мы приготовились терпением преодолевать холод. Дрова нам выгрузили с парома, еду мы готовили на костре во дворике. В основном досаждали зимние туманы и долгие дожди, во время которых пришлось подставлять ведра. Крыша текла, несмотря на все мои попытки залатать ее. Весна началась в феврале, порадовав нас нарциссами, растущими в скальных трещинах и единственным расцветшим деревцем миндаля… Вновь началась борьба с жарой и духотой. Однообразно жаркие дни потянулись сплошной полосой.

Однажды, убирая комнату и коридор, я обратил внимание на странных жуков: серые, плоские и круглые, размером с монету, они лежали в пыли, как будто безразличные ко всему. Каково же было мое удивление, когда я обнаружил их ночью у себя на шее; оказалось что это кровососы, от которых оставались большие красные шишки, чесавшиеся невыносимо. Такими же кровососами оказались и «железные бабочки», как мы их называли, — крупные насекомые, которые залетали в келью на огонь свечи, стуча своими «железными» крыльями.

С собой я привез спальник и маленькую палатку из парашютного шелка. Тоска по горным высям пересилила мое закончившееся терпение.

— Изнемогаю, отец Агафодор! Без горного воздуха задыхаюсь. Пойду поживу в палатке в лесу, где-нибудь на склонах Афона…

Видя мои сборы, иеромонах встревожился:

— Отец Симон, если вас обнаружит полиция, то может арестовать. Нужно у игумена взять благословение! И мне тоже, простите, нужно знать, где вы поставите палатку: вдруг разболеетесь?

Я пообещал взять благословение в Лавре в ближайший праздник, которым оказался Панигир в честь преподобного Афанасия Афонского. А пока я засунул в рюкзак вермишель, лукум, бензиновую горелку и кастрюльку, так мне не терпелось очутиться в зеленом сосновом лесу у горного родника. Следом за мной отправился отец Агафодор, неся сухари и фасоль. По крутым каменным осыпям мы взобрались повыше от тропы, опасаясь полицейских и лесников. Иеромонах, подняв для меня продукты, спустился вниз. Сердце снова наслаждалось лесным одиночеством, и я жадно вдыхал живительный горный воздух. Изрядно поплутав в скалах, я с изумлением наткнулся на скрытые ходы, которые, словно окопы с высокими стенками (в человеческий рост) из выложенных рядами камней, тянулись вдоль крутого склона. Если идти по такой тропе, снизу человека ни за что не увидеть — такой вывод напрашивался сам собой. Подивившись искусному умению древних отцов скрываться от любопытных глаз, я устремился по этим ходам в глубь скал. На ровной площадке, куда привела заброшенная тропа, стоял гигантский валун, размером с дом, откуда открывался вид на скит Кавсокаливия и на безбрежное море с тающими в дымке далекими островами.

В углублении валуна, у самой земли, я увидел странный круглый камень, прислоненный к нему. Этот камень мне удалось отодвинуть в сторону, а за ним обнаружилось темное отверстие, ведущее под валун. Когда удалось пролезть внутрь и глаза привыкли к темноте, я не поверил своей удаче: внутреннее пространство представляло собой небольшую пещеру высотой в человеческий рост, с каменным ложем в углу и маленьким окошком-дырой, через которую проникал слабый свет.

В дальних углах виднелись мрачные расселины, уходящие глубоко в скальные массивы, откуда тянуло холодом. Я забросал их камнями для безопасности, после чего начал устраиваться: в трещины по стенам вбил деревянные колышки — сосновые сучки, на которые повесил свои пакеты с вермишелью, фасолью и сухарями. Оставалось найти воду, но в ближайших окрестностях ее не удалось обнаружить. Скрепя сердце, пришлось вновь спуститься со складной пластиковой канистрой к роднику у креста на тропе. С плещущейся за спиной водой, уже в сумерках, я наконец поднялся к своей пещере.

Солнце садилось за вершиной Афона, которая бросила в море огромную конусообразную тень. Один, среди полного безмолвия, я сидел на теплом, еще не остывшем от дневного зноя валуне и молился, пока совершенно не стемнело. Море смутно блестело вдали, отражая матовую лунную дорожку. Сердце замирало от счастья. Я смотрел в звездный купол и не знал, как благодарить Бога: слов не требовалось, — молитва заменяла все слова…

Из-за резкого холода пришлось в полной темноте лезть в пещеру, подсвечивая себе фонариком. На каменном ложе не спалось и я продолжал молитву. Вдруг послышался грохот сдвигаемых камней: при свете фонарика я увидел, как из завала, устроенного мною, одна за другой выбирались большие крысы. Пытаясь достать до пакетов с вермишелью, они прыгали на них, срывались со скользкой поверхности пластика и падали. Некоторые хитрецы влезали на скальную стенку и с небольшого выступа пытались допрыгнуть до продуктов, но тоже не могли удержаться. Чтобы прогнать этих ночных разбойников, я замахнулся на них рукой. Некоторые разъяренные животные прыгнули в мою сторону, злобно блестя маленькими глазками. Поняв, что борьба будет долгой, я выбрался на холодный воздух и там заснул на камне, повесив еду на ветке дерева. Утром, заложив как следует все щели большими камнями, приготовил на газовой горелке фасолевый суп, не опасаясь незваных гостей. Ночью, как крысы ни пытались сдвинуть камни, они не смогли этого сделать, и я успокоился. Наконец все смолкло, и остальные ночные молитвы прошли без помех.

В один из прекрасных летних вечеров я сидел на обрыве в облюбованных мной скалах и молился. Морской простор окрашивался закатным пурпуром. Сильное жжение во всем теле побудило меня осмотреться: все ноги и тело были покрыты шевелящимися блохами. Укусы горели и болезненно ныли, а от их количества стало подташнивать. До слез в глазах я мучился всю ночь, не желая расчесывать места укусов, так как тогда расчесанные места словно жгло огнем. Лишь под утро я забылся в каком-то кошмаре. Но прошло и это. Неделя за неделей ум все погружался в молитву и невероятно жалко было вот так просто взять и уйти вниз, в душную жаркую Карулю.

Когда я спустился в нашу каливу, то заждавшийся иеромонах объявил, что нам пора идти помогать монахам Лавры на Панигире, потому что это наше послушание. Вся Лавра и весь ее двор заполнились множеством паломников, числом более трех тысяч, по утверждениям монахов. Рядом со своей койкой я внезапно увидел того самого пьянчужку, которому не подал милостыню на автобусной остановке в Салониках. Стыд и смущение охватили меня. Я подошел к этому человеку, раскладывавшему на своей койке матрас, и попросил прощения за то, что когда-то не дал ему денег, изъясняясь на ломаном греческом. Он узнал меня и засмеялся:

— Охи, патер, охи, теперь мне твои деньги не нужны! Я здесь в Лавре работу получил и комнату. Нужно тогда было дать, когда я просил… Эвхаристо, патер, эвхаристо!

Этот случай стал для меня хорошим уроком, и впредь я всегда старался посильно помочь просящим у нас денег, невзирая на их вид, если представлялся такой случай. С тех пор в отношении милостыни сердце обрело покой.

* * *

Не летай в облаках,

А терпи и молчи,

Чтоб открылись в душе

Золотые ключи.

Золотые ключи

Благодати и слез.

Ты терпи и молчи

И в жару и в мороз.

Когда дождь на плеча

Выпадает из туч,

На спеши сгоряча

Думать — ты невезуч.

Если нету огня

В твоей ветхой печи,

Не спеши осуждать,

А терпи и молчи.

Никого ни о чем

Не проси, не тревожь.

Если надо, пойди

Под топор и под нож.

И в болезни терпи,

И в лишеньях молчи,

Чтоб из сердца текли

Золотые ключи.

Зло сеется на земле в сердца людей, подобно бурьянному семени. Но есть сердца верные Тебе, Боже, которые открыты лишь сеянию Святого Духа и закрыты для греховного посева. Праведны и чисты сердца и души таких людей, Господи, и вот что удивительно: если даже небо упадет на них, то не причинит им зла, но самолюбивых и горделивых пожжет молниями и побьет градом; если земля расступится под ногами кротких, не сможет поглотить их, а поглотит лишь неправедных и зловредных. Добролюбивое сердце никто познать не может, кроме Творца и Зиждителя, а оно знает всех живущих и даже после того, как оставят они свои тела, видит ясно их участь. Распял Тебя мир, Господи Иисусе, но этим лишь явил свое зловерие.

На Кресте Ты обнял весь мир, Боже, и каждое сердце, Человеколюбие Христе, и этим явил Свою Небесную сладчайшую любовь! И сердца праведных, Отче Святый, познают Тебя таким, как Ты есть, зря Тебя в нетварном свете и причащаясь Святого Твоего Духа!

ПОИСКИ ДУХОВНИКА

Прославлю чистоту одиночества пути Твоего, Господи Иисусе, ибо оно полно небесного достоинства и величия! Созданные по образу несказанной любви Твоей, Боже, ищем мы в себе Ее и не находим, а если что и видим, то лишь искаженный грехом собственный лик. Потому свидетельства святых и разумение наше говорят нам, что все поколения святых спаслись во Христе сугубым покаянием и через священное имя Твое обрели неувядаемую жизнь, ибо Ты, Христе, сказал нам: «Просите во имя Мое». И Ты не мерою даруешь нам возможность молиться не только непрестанной молитвой, но даже и самодвижной молитвой, горящей в сердцах наших, пожигающей огнем своим всякий грех; и не только во мгновенном единократном явлении видеть Тебя, Боже, но и беспрестанно созерцать Тебя на протяжении всей жизни нашей и по исходе из нее, ибо Ты заповедал: «Вечная жизнь в том, чтобы знали Тебя, Бога Отца, и Кого Ты послал в мир, Иисуса Христа».

Весь день шла подготовка к празднику. На огромной сковороде диаметром метра три, на разложенном во дворе костре, отец Христодул тушил с травами морского окуня-«руфос» — самое важное послушание на Афонском Панигире. Он оторвался от работы, передав огромную ложку, которой перемешивал подливу, своему помощнику и отвел иеромонаха и меня к благочинному. Тот узнал нас и направил в трапезную накрывать столы, а после ужина мыть посуду в посудомойке.

Пока мы расставляли посуду на длинных мраморных столах, я присматривался к монахам. Они ловко и расторопно исполняли свои послушания, по-дружески перешучиваясь друг с другом. Слыша вокруг лишь греческую речь и пытаясь отвечать на расспросы, я запоминал слова и понемногу начал понимать их разговор, насколько это было возможно, больше догадываясь о его смысле, чем воспринимая дословно сказанное.

Вновь необыкновенная греческая всенощная, продолжавшаяся около двенадцати часов, потрясла меня. На клиросах пели лучшие певцы-псалты Афона и даже какая-то знаменитость из Афин. Безупречное древнее пение кружило голову и перехватывало дух. На всенощной не возбранялось выйти во двор и посидеть на теплых камнях рядом с храмом под огромными ночными звездами. Двор периодически поливали водой из-за духоты, а монахи в приемной игумена раздавали прохладительные напитки и ломти холодных сладких арбузов.

Во время долгого пения тэрирэма монахи искусно раскачивали хорос — огромное паникадило под куполом в центре храма. Другие монахи с помощью длинных шестов, с прикрепленными на конце тонкими свечами, зажигали большие свечи на хоросе. С удивлением я увидел отца Агафодора с таким же шестом и разволновался — удастся ли ему зажечь свечи, потому что сотни глаз следили за его движениями. Но он имел талант ловко управляться с любыми послушаниями.

Народ к концу ночного богослужения заметно поредел. Многие отправились спать, но к ранней литургии в храм и в прилегающий к нему двор собрались все паломники. Огромный храм не смог вместить всех желающих, поэтому большинство людей стояло вне его, заполнив пространство большого двора. К утру в голове стоял звон от кадил, в ушах — шум от непрерывного пения, тело не чувствовало ног.

На литургию собрали всех иеромонахов, в том числе пригласили и нас с отцом Агафодором.

— Отче, если благословят мне сказать возглас, я могу не вспомнить, ты подсказывай мне! — волнуясь, попросил я своего друга.

— Батюшка, тут столько служащих священников, что вряд ли нам придется что-то говорить. Просто следите, что делают остальные иеромонахи, то же делайте и вы…

Возглавлял службу какой-то представительный архиерей. Игумен Филипп следовал за отцом Василием, игуменом Ивирона, который на Панигире Лавры исполнял по древней традиции должность почетного Лаврского игумена. После Причащения и заключительного водосвятного молебна все торжественно пошли в трапезную.

Вот тут-то нам и пришлось побегать: на всех паломников мест не хватило и каждую тысячу человек пришлось кормить отдельно. Каждый раз следовало мытье посуды, новое раскладывание по столам тарелок и приборов и снова посудомойка…

После пространного слова митрополита, обладавшего несомненным даром красноречия, поднялся игумен Филипп. Что он говорил, я не понял, потому что мы слушали его речь из посудомойки. Но то, что настоятель при этом непрестанно плакал, поразило меня. Голос его, тихий и кроткий, словно буравом, пронзал сердце.

— Что он говорит, отец Агафодор? — спросил я своего помощника, слушавшего игумена, раскрыв рот.

— О послушании, в основном. Это древнегреческий, я сам с трудом понимаю, но говорит старец очень проникновенно, да еще плачет…

Три дня пролетели в один миг. В полдень третьего дня все келиоты, помогавшие в Лавре на Панигире, стояли в очереди возле приемной игумена. Каждый получил по конверту с тремястами драхмами и серебряную в позолоте икону преподобного Афанасия. Такие же подарки получили и мы, поцеловав руку игумена.

— Как ваша жизнь на Каруле? Чем Лавра может вам помочь? — заботливо спросил отец Филипп.

От нас двоих отвечал иеромонах Агафодор:

— У нас все — слава Богу, отец игумен, благословите! Из кельи отца Ефрема на Катунаках нам провели воду из цистерны. Продуктами нам помогают монахи из кельи Данилеев, — поведал он.

— А какое же у вас рукоделие? Нужно обязательно иметь свое рукоделие! — игумен дотошно вникал во все наши дела.

— Четки плетем и сдаем в лавки в Дафни (мой друг включил в это рукоделие и меня).

— Четки — это хорошо, но нужно научиться чему-то серьезному. Келиоты обычно делают ладан. Вот и вы обучитесь этому рукоделию.

— Благословите, Геронда, — ответил с поклоном иеромонах.

Затем, посмотрев на меня, мой друг сказал:

— Еще патер Симон просит благословение у вас, чтобы в лесах Лавры иногда жить и молиться в палатке.

При его словах иеромонахи, сидевшие за столом в кабинете, стали внимательно меня разглядывать.

— А почему он на Каруле не молится? — спросил настоятель монастыря.

— Отец Симон всю жизнь молился в горах, а на Каруле задыхается: легкие плохо дышат, — объяснил отец Агафодор, тщательно подбирая слова.

— Ну что же, если хочет молиться в лесу, пусть молится, это хорошо. Бог благословит! Удивительно, что еще есть такие монахи, ревнующие о молитве… Молись и обо мне, грешном, и обо всех Лаврских отцах — отец Филипп прямо обратился ко мне. — Не будь голоден к миру, будь голоден к Богу. Единственное правило монаха и основа всей его духовной жизни — искреннее покаяние. На Афоне, когда монах берет в руки четки, он в сердце берет пожизненное покаяние. Так жили и освятились все Афонские отцы, так живем и мы — в покаянии до конца жизни…

Мой друг шепотом переводил мне слова Геронды, которого я полюбил всей душой, найдя в нем облик дорогого мне старца, оставшегося в далекой России, но не оставившего моего сердца — архимандрита Кирилла.

— А теперь идите в монастырскую лавку и возьмите столько продуктов, сколько унесете. Только все не берите, нам тоже оставьте…

Иеромонахи, внимательно слушавшие слова игумена, заулыбались.

— Благословите, Геронда! — поклонились мы и, поцеловав руку игумена, отправились в монастырский магазинчик.

Выйдя из канцелярии, мы столкнулись с послушником Николаем. Он был одет в рясу и выглядел очень чинно:

— Отцы, благословите! Правильно, что вы на Панагир пришли, нужно Лавре помогать. А меня взяли в Лавру послушником и дали келью, слава Богу за все! — поделился с нами своими впечатлениями наш знакомый по Каруле. — Я теперь исповедуюсь у игумена. Он говорит, что исповедь — лучшее средство для очищения души и устранения всех препятствий в духовной жизни. Я это всей душой чувствую в его присутствии!

— А какое у тебя послушание? — спросил я.

— Присматриваю за лаврским молитвенником, отцом Евфимием. Великой жизни старец. Пойдемте, познакомлю с ним.

Мы последовали за послушником на второй этаж монашеского корпуса. В большой светлой келье лежал на койке почти высохший монах, очень худой, но глаза его светились живым светом любви. Он безостановочно передвигал пальцами руки длинные четки, укрепленные на блоке под потолком. Губы его шевелились в такт молитве.

— Отец Евфимий, слышь, отец Евфимий, русские монахи к тебе пришли! Помолись о них тоже: Симон и Агафодор!

Монах Евфимий кивнул головой, не переставая молиться.

— Ну что? Видели, как Афонские монахи Иисусову молитву читают? Старец за весь мир молится, никогда не перестает, даже ночью! А я рядышком с ним, такая от него благодать…

Взяв благословение у молитвенника, мы медленно шли, нагруженные продуктами, по лесной тропе, провожаемые мелодичным колокольным звоном. В Лавре преподобного Афанасия начиналась вечерня, а отец Евфимий молился за весь мир. Незабываемая чудесная пора знакомства с афонской жизнью…

Геронда из Катунак, из кельи старца Ефрема, симпатичный, еще не седой грек, навестил нашу каливу и осмотрел помещения. Затем вышел во дворик, глянул наверх и покачал головой:

— Крыша очень ржавая, будет сильно в дождь протекать. Нужно герметиком заклеить дыры и покрасить.

Состояние нашего жилища явно вызвало в нем жалость.

— Простите, течет, патер Иосиф, а что делать? Денег нет… — мой друг, как бы извиняясь, пожал плечами.

— А рукоделие есть? — спросил сострадательный грек.

— Четочки делаем и в Дафни сдаем…

— Приходите к нам как-нибудь, научим ладан делать и дадим все что нужно, — ответил Геронда и удалился, провожаемый нашими благодарениями.

Заглянул к нам и старец Даниил, седовласый представительный монах, знаменитый псалт[1] из верхней одноименной кельи, чье послушание состояло в перевозке грузов и строительных материалов от причала на страшную крутизну, где стояла добротная келья с разросшимся ухоженным садом. Почти каждое ранее утро под моим оконцем раздавался грохот копыт и перезвон колокольчиков его мулов, на одном из которых восседал сам старец Даниил, неизменно спокойный и доброжелательный. Когда я падал духом, мулы казались мне подобными бесам, а крики албанских погонщиков — воплями из ада, которые словно специально нарушали безмятежную тишину афонского утра. После ночной молитвы эти звуки представлялись иногда невыносимыми.

— Ну что, отцы, кушать есть что-нибудь? — с участием спросил монах.

— Вермишелью живем и тахином, Геронда, — ответил, улыбаясь отец Агафодор.

— Вот вам «утешение» с нашего праздничного стола!

Монах вытащил из большого пакета кастрюльки с ароматными блюдами: рыбу с приправами и осьминогов, которые первое время во мне вызывали сильное неприятие. В другом пакете оказалась куча греческих сладостей. Так вот кто был все время нашим невидимым благодетелем!

— Если нужда возникает, приходите к нам, всегда поможем. Вы литургию служите? — спросил грек.

Иеромонах посмотрел на меня и ответил:

— По воскресеньям, патер Даниил.

— Почему так редко?

— Денег нет на вино, Геронда, — замялся отец Агнафодор.

— Вино вам дадим. Служите каждый день. Будете служить литургию каждый день, все у вас появится. Здесь у нас такое правило: кто хорошо молится, тому Бог откроется! — гость широко улыбнулся в белую бороду. — Живите тихо, без дела по Афону не бродите. Поминайте всех о здравии, а покойников — о упокоении: тогда келиоты будут вас любить и в духовной жизни все наладится…

Его старческое лицо приветливо лучилось добротой и святостью. Этот монах мне очень понравился. Мы с почтением поцеловали его натруженную руку. Как и где брал он силы несколько раз в неделю спускаться по кручам с десятком мулов, а затем подниматься наверх, — и в жару, и в зимние пронизывающие ветра, — оставаясь неизменно благожелательным? Мы только диву давались. Должно быть, силы в свои преклонные года он черпал в безукоризненном послушании. Я очень укорял себя за неприязнь к мулам из-за грохота их копыт под окнами, но теперь их погонщик представлялся мне святым человеком, а его мулы стали как бы нашими друзьями.

Нравился мне и строгий отец Фома с иконописным ликом из кельи Фомадосов, находящейся повыше Данилеев. Их братство тоже состояло из певцов, а зычный голос Геронды разносился по Каруле с самого причала. Когда он со своими мулами проезжал мимо нашего дворика, то всегда оставлял нам ящик или два фруктов: яблок или бананов, которыми мы делились с отцом Христодулом и с сербами. Еще одна известная келья Герасимеев тоже не оставляла нас своим вниманием и ее старец, монах Спиридон, даже пытался продлить нам визы, когда у нас они закончились, но, к сожалению, безрезультатно, хотя он и очень старался.

К этому времени от русских паломников пришла удивительная новость: отец Херувим с братьями приехали на Афон и Русский монастырь дал им место в самом начале Святой Горы, называемом Новая Фиваида, — метох[2] монастыря, находившийся в страшном запустении.

— Вот к кому будем ездить на исповедь, отче! — решительно сказал я своему другу.

— Благословите, отец Симон! Как скажете, — проявил полное послушание отец Агафодор. — Только денег нет у нас туда добираться.

Поневоле пришлось отложить эту встречу.

Жара понемногу начала спадать, но для моих легких застойный воздух Карули оказался убийственным. Неприятный душный ветер нес снизу горячее дыхание прокаленных солнцем скал. Красно-коричневые нависающие над каливой уступы, покрытые редкими белесыми кустарниками и тощими веничками полыни, перекрывали всякое движение прохладного воздуха с высокогорий. Одышка развивалась все больше. В поисках благоприятного места для молитвы, которое бы обдувалось свежим воздухом, я облазил все разрушенные кельи и каливы Карули, привыкнув не глядя ходить по цепям. Но такого места для себя не обнаружил: везде было душно, жарко и пыльно. В разрушенной келье Иверской Матери Божией мне посчастливилось найти старую пожелтевшую записную книжку с расплывшимися чернилами. Стряхнув с нее пыль, я разобрал на оставшихся листках тронувшие меня записи. Неизвестный русский монах записал следующее:

«Скорби пустынника. Я скорблю оттого, что прямое постижение истины заслоняет мои собственные размышления. Я скорблю оттого, что не обретаю в сердце Христа из-за своего собственного самомнения. Я скорблю оттого, что Христос и все добродетели не переходят в мою душу через священные книги и буквы. Я скорблю оттого, что лишь умом понимаю, что Христос неотделим от моего сердца, но это понимание не становится его живым опытом, ибо оно гордо и похотливо. Но я знаю, что Господь Сам охотно является тем душам, которые каются, которые смиренны и кротки, и это дает мне веру и надежду». Выписав эти строки на листке бумаги, я прикрепил его у себя в комнате в головах.

Летом температура в келье поднималась иногда до сорока градусов. Однообразные часы летнего зноя изматывали душу. Иной раз, когда я сидел с четками, мне становилось дурно: все расплывалось перед глазами и сознание куда-то проваливалось. Только глубокой ночью становилось чуть свежее и тогда мы с отцом Агафодором выходили во дворик и прохаживались с молитвой вдоль обрывов. На краю отвесной скалы я поставил старую стасидию и в ней проводил ночи, стараясь беспрерывно молиться. Но здоровье становилось все хуже и хуже.

С благословения Лавры я начал все чаще уходить в скалы и на кручи Афона. Отец Агафодор, сострадая мне, помогал заносить продукты в высокогорье. Исследовать гору я начал с круч над скитом Агиа Анна, ища места для молитвы, осматривая попадающиеся гроты и пещеры. В некоторых гротах я находил следы некогда живших там аскетов: ветхие доски, служившие когда-то ложем для их натруженных тел, или остатки одежды и кухонной утвари: черепки глиняных кувшинов, деревянные ложки, кресты из грубо сколоченных дощечек, разрушенные дождевые цистерны.

На одном остром скальном выступе с грандиозным видом через залив до самого Олимпа я поставил палатку. Воду, проливая ее за шиворот, принес в канистре снизу, от самого креста, скользя и спотыкаясь на каменных осыпях. По ночам мерцающие огоньки Ситонии (другого полуострова Халкидики) смешивались с огромным созвездием Скорпиона, которое плавно опускалось за далекий горизонт. Тогда я уходил в палатку, спасаясь от ночного холода. В одну из безлунных ночей вдали послышался глухой перезвон колокольчиков: это поднимались мулы. «Неужели кто-то поднимается по тропе в кромешную ночь?» — удивился я. Звук приближался все ближе и ближе. «Господи, сюда прямо, что ли, едут? Здесь же кругом обрывы!»

Страх закрался в мою грудь. Пугающие рассказы греков об албанцах, которые все наркоманы и грабят келиотов, пришли мне на память. Послышался треск кустов, мулы остановились рядом с палаткой. «Все, нашли-таки меня…», — в отчаянии пронзила сердце чудовищная мысль. Однако человеческих голосов не было слышно. Перекрестившись и взяв фонарик, я осторожно вылез из своего укрытия: два мула мирно стояли в кустах неподалеку, позвякивая колокольчиками. Как они нашли ночью мою палатку и для чего пришли, так и осталось непонятным. Стараясь не шуметь, я отогнал мулов подальше, на тропу, где их утром забрали албанцы-погонщики. Мою палатку они не заметили.

В одну из ночей разразился жуткий ураган. Ветер что есть мочи трепал и рвал мое тонкое сооружение, но парашютный шелк выдерживал его сокрушительные порывы. Послышался треск рвущихся веревочных креплений. Я выполз наружу: рев и свист шторма обрушились на меня. Снова связав стропы и привалив их камнями, я забрался внутрь палатки, хлопающей полотнищами, словно подстреленная птица. Ураган, не стихая, рвал и скручивал ее. Нейлоновые веревки вновь порвались с гулким треском. Опасаясь, как бы ветер не сбросил меня в пропасть, я схватил руками бьющиеся в воздухе стены моего убежища, чувствуя, как временами меня приподнимает от земли вместе с палаткой. До самого рассвета пришлось сражаться со штормом, крича во весь голос молитву и удерживая руками свое хрупкое укрытие. Под утро ветер немного утих и мне удалось забыться тяжелым сном.

Когда я спустился в каливу, отец Агафодор уже делал вручную ладан из кедровой смолы и ароматных масел. Я попробовал встать с ним рядом за работу, но сильный запах масел и взвесь талька, висевшая в воздухе, вызвали во мне судорожный кашель.

— Одевайте, батюшка, маску! — посоветовал мне ладанный мастер.

Но даже в маске я задыхался: легкие не выдерживали подобного истязания.

— Ладно, отец Симон, оставьте. Может, мы придумаем вам другое рукоделие, — успокоил он меня.

Несмотря на некоторые успехи в обустройстве нашей отшельнической жизни, жить без совета с опытным духовником-греком среди незнакомых афонских традиций представлялось нам затруднительным. Отец Агафодор вспомнил о знакомом ему игумене маленького монастыря под Фивами, архимандрите Нектарии. Он занимал и официальную должность — духовника всей епархии. Это для меня было внове. Отец Агафодор заметил мое недоумение.

— У греков духовником может быть лишь тот монах, которого назначит епископ. Обычно это очень мудрый опытный батюшка с сильным даром рассуждения. Он периодически ездит по епархии и посещает приходы, где исповедует людей. Другие священники без подобного благословения не могут быть духовниками…

Это меня заинтересовало. Понимая, насколько важно для нас иметь близкого и доверенного духовника, иеромонах вспомнил еще одного знакомого в Салониках, архимандрита Илиодора.

— Вы, батюшка, можете повидать обоих. Кто из них вам будет больше по душе, к тому и будем ездить.

Я согласился. Отец Илиодор оказался очень симпатичным добродушным монахом, окруженным множеством приехавших к нему чад. Он тут же заставил всех, старых и молодых, поцеловать нам руки, запретив мне уклоняться от этого обряда.

— Люди целуют не твою руку, патер, а лобызают десницу Самого Христа!

Исповедовал он людей в канцелярии, сидя за столом, в то время как кающийся излагал ему свои грехи и проблемы в свободной беседе. Узнав, что мы хотим добраться до Фив, он снабдил нас деньгами на дорогу и, в придачу, положил в наши рюкзаки бутылки с вином для литургии.

Патер Нектарий встретил нас на своем мини-джипе: седовласый, умный, эрудированный, он с первого взгляда производил сильное впечатление. К тому же он оказался еще духовным писателем и серьезным почитателем святителя Луки, о котором написал несколько книг и сделал цикл передач на телевидении. После отдыха в монастыре, расположенном на вершине горы, он активно начал нас знакомить со всеми святынями — от Фив до Пелопоннеса. Столько святынь сразу я не видел никогда. К ночи они все смешались в моей голове. Помню вечерний мелкий дождик. Мы стоим в полной темноте и архимандрит, указывая рукою куда-то вверх, произносит:

— Если бы сейчас было светло, вы бы увидели в огромной пещере один из известнейших монастырей Греции — Мега Спилео. Но вы можете представить его в своем воображении…

Он великодушно полностью оплатил нам обратный путь и посадил в автобус, следующий в Салоники. Расстались мы с ним, как с давним другом.

— Отцы, если понадобится помощь с визами, обращайтесь ко мне, у меня знакомый консулом в Москве работает… — на прощание сообщил он.

И с отцом Нектарием, и с отцом Илиодором пришлось встретиться еще не раз, и они всегда помогали нам словом и делом, укрепляя в афонской непростой жизни. Прекрасные, замечательные люди, спаси их всех Господь!

— Ну, как ваши впечатления, батюшка? Правда хорошие духовники? — мой друг сделал все возможное для меня и ожидал ответа.

— Конечно хорошие, даже очень! — согласился я. — Но к отцу Нектарию далеко ездить, а у отца Илиодора полно мирян, особенно женщин. Будем искать духовников на Афоне.

Мы опять направились в Лавру к игумену Филиппу. Поднимаясь по ступенькам в канцелярию, я наставлял иеромонаха:

— Отец, спроси у Геронды, как нам быть? Старец Ефрем Катунакский, которого мы очень почитали, умер, а посоветоваться о духовной жизни не с кем. Что скажет отец Филипп?

Мой друг перевел настоятелю эти слова.

— У нас в Лавре старцем является игумен. Если есть вопросы о монастырской жизни, спрашивайте. А о том, как молиться — в келье или в палатке на вершине Афона, ничего не могу сказать, — заговорил, после некоторого молчания отец Филипп, по-доброму смотря на нас. — Такое делание мне неизвестно. Пока исповедуйтесь друг другу. На исповеди считайте грехом не только явные прегрешения, но даже и добрые дела за нечистоту их исполнения. На совершенной исповеди вся жизнь видится как неправда, и это рождает у монаха плач не только за себя, но и за весь мир. А что касается старца, скажу одно: у нас всегда имеется под рукой Святое Евангелие. Но есть в духовной жизни один секрет: не оставляющий молитвенного правила и стяжавший даже малую благодать находит в ней своего учителя. Если старец действительно необходим, Бог обязательно откроет его для нуждающейся души…

Беспрерывное возбуждение считал я жизнью, Господи, но был мертв, ибо необузданное возбуждение, смешанное с воображением, умертвляло душу мою. Изменил я сердце свое и вручил его навеки Тебе, и Ты мгновенно оживил его, снова вдохнул в него благодатное дыхание жизни, утерянное мною в пустых наслаждениях, ибо благодать Духа Святого дарует нескончаемое блаженство лишь тихому и умиротворенному сердцу. Подобно тому, как в неоглядном море отражается утреннее солнце, так Ты, Христе мой, отражаешь Свой чудный лик в сердце моем, чтобы неописуемой радостью озарилось оно до самых сокровенных глубин его. Потому и прилепился к Тебе всем дыханием своим и каждым биением сердца, ибо Ты — единственный, Кто воскрешает мертвых, подобных мне. Господь пробуждает уснувших навеки и разыскивает их по всему лицу земли, чтобы сказать им слово пробуждения: «Как возлюбил Меня Отец, и Я возлюбил вас; пребудьте в любви Моей».

«ОСТРИЕ ИГЛЫ»

Наполнись, душа моя, красотой возлюбленного Господа, а Его Небесные очи да светят прямо в сердце твое, и мудростью Его да исполнится твой ум, чтобы ты не дремала в сонном забытье этой жизни, зная, что в тебе пребывает Господь Вседержитель. Все горячие искания твои да соединятся в предельной цели всех нескончаемых поисков и устремлений: совершенно уподобиться Святой Троице, — не в дерзости, не в горделивом помышлении, душа моя, а в смирении и кротости Святого Духа, в излиянии беcчисленных потоков покаянных слез и воздыханий, не ведая — в теле ты или вне тела созерцаешь это пресветлое диво Божие по слову Христову: «Да будут все едино, как Я и Отец едино суть». И ныне желаешь ты сказать, душа моя, что исполнилось упование твое и исповедание, когда ты говорила: «Чаю воскресения мертвых и жизни будущаго века». Поистине, теперь исполнилось оно и воскресла ты в иную жизнь, неведомую на земле, но ведомую в вечности на непреходящих и немеркнущих Небесах Святого Духа.

Возвращаясь из Лавры, мы зашли для совета на Катунаки, в келью старца Ефрема. На стук вышел келейник почившего Геронды.

После молитв у могилки старца мы уселись на лавочке возле кельи с монахом Неофитом. Услышав о наших поисках духовника, он посоветовал:

— Не ломайте себе головы, патерас. Наш Геронда Ефрем служил литургии ежедневно и так обрел дары великой благодати и слезного плача. Он всегда нам говорил: «Сокровище духовной жизни и спасения для монаха — это послушание и ежедневная литургия!» Послушание игумену Лавры вы исполняете, теперь начинайте каждый день служить литургии — вот вам мой совет!

Звонить батюшке Кириллу мы с отцом Агафодором поднимались к келье Данилеев, где стоял единственный телефон-автомат. Путь неблизкий, но нужно было звонить и отцу: я переживал за него, жившего в тесноте с двумя послушницами и мальчиком. Голос у моего старичка был бодрый:

— Здоровье хорошее, послушницы не мешают, а помогают. Приезжали проведать дочь с мужем на месяц. Пока все нормально. Знаешь, Симон, какая самая нужная часть обуви? Подошва. Так и я…

А вот разговор с отцом Кириллом встревожил меня. Мой друг, архимандрит Пимен, сообщил нам новый номер телефона батюшки, не объяснив в чем дело, и это обеcпокоило меня. Старец рассказал, что его перевели в Переделкино, в Патриаршую резиденцию, и братию монастыря он уже не видит, за исключением тех, кто приезжает в его келью, расположенную в одном из корпусов резиденции. Голос батюшки мягко дребезжал в телефонной трубке:

— Старайтесь на Афоне служить литургии, по возможности, каждый день, отец Симон, слышишь? Помни, что широкий путь — это когда мы ищем счастье для себя одного, а узкий путь- это когда мы ищем счастье для других! Передавай поклон отцу Херувиму, если увидишь…

Я шел вниз по тропе вслед за отцом Агафодором, понимая, что у старца начались сложные времена и его отделяют от братства Свято-Троицкой Лавры неспроста… Слова батюшки произвели на меня впечатление: «Вот путь, который, возможно, станет моей жизнью на Афоне — ежедневная литургия, как у Ефрема Катунакского…»

Мне очень хотелось подражать его углубленному и самоотверженному литургическому служению.

— Отец Агафодор, ты согласен помогать мне служить в Троицком храме литургии каждый день? Можем служить по очереди, если хочешь, — предложил я моему другу.

— Служите вы, батюшка, а я, по Афонской традиции, пока опасаюсь предстоять у Престола каждый день… Здесь рукополагают в священнослужители только после тридцати лет! — ответил он, явно смущенный таким поворотом в нашей жизни. — А помогать буду охотно, как благословите…

— Знаешь, отче, я решил брать записки о поминовении от паломников и молиться о всех этих людях на наших литургиях. Это и будет моим рукоделием и к тому же на хлеб заработаем… Как ты думаешь? — обратился я к иеромонаху. Он повторил свои слова:

— Как благословите!

Выбрав время, мы отправились на Новую Фиваиду, уплатив, по нашим понятиям, немалые деньги морскому такси, курсирующему между Дафни и Уранополисом. Огромный метох находился в плачевном состоянии, но братству удалось привести в относительный порядок нижний храм святых апостолов Петра и Павла и восстановить несколько келий. После исповеди мы разговорились с отцом Херувимом. Он, благодушно посматривая на нас, ворковал тихим голоском:

— Я, отец Симон, постоянно благодарю Господа, что попал на Афон. Батюшку, конечно, пришлось умолять, чтобы отпустил меня сюда. Вот Бог и привел нас встретиться… Видел, Симон, в иконостасе нашего храма икону Матери Божией «Отрада»? Прямо настоящее обретение этой иконы получилось! Всё отсюда вывезли, а кое-что, может, и разграбили, как Мамай прошел… Полез один наш брат на чердак и обрел икону — целехонькой! Благословение Самой Матери Божией… — духовник приумолк, молясь и перебирая четки. Я с умилением смотрел на его милое детское лицо со множеством морщинок у глаз. — Но бывают сильные искушения, хоть и Афон, а враг работает вовсю! Сижу я как-то здесь, в своей келье, ночью, и молюсь. Лампадка в углу горит. Смотрю, а ручка в двери тихонечко поворачивается. Я сильно испугался: «Кто там? — говорю. — Вы, отцы?» Молчание… Я быстренько — раз! И ключ в двери повернул. А дверная ручка медленно на свое место вернулась. Утром наших спрашиваю: «Отцы и братия, кто из вас ночью ко мне приходил?» А мне все говорят: «Аввочка, мы вас ночью не дерзаем тревожить! У вас днем все время исповеди, вам ночью молиться надо…» Так-то, отец Симон. Мы теперь каждый вечер с крестом вокруг корпуса ходим с тропарем Честному Кресту, чтобы врага отогнать…

— Батюшка, можно к вам на исповедь приезжать? — спросил я напоследок.

— Приезжай, приезжай, это с Карули-то? Не близко. Я там ни разу не был…

— А вы к нам приезжайте, батюшка! Все вам покажем…

Отец Херувим задумался:

— Ждите, постараюсь приехать. А как там наш старец поживает? У нас здесь нет никакой связи…

— Говорит, жив и здоров, слава Богу! Передает вам поклон. Только у него возникли искушения: его перевели в Переделкино. Он там сейчас людей принимает, — с печалью в голосе промолвил я.

— Вот оно что… Значит старец опасен стал, потому что о печатях антихриста говорит. За это его и удалили из Лавры. Нужно будет в Дафни съездить, поговорить с аввою…

Мы оставили духовника в тревожном состоянии. Это чувство передалось и мне: как теперь видеться с отцом Кириллом и когда это станет возможным?

На Каруле мы с иеромонахом начали каждый день служить литургии в Троицком храме. Пел мой друг прекрасно и даже всю литургию мог петь по-гречески. Затемно, в четыре часа утра, я шел в храм и начинал проскомидию. Теперь мы брали записки от паломников о поминовении, с которыми они передавали также и деньги, кто сколько даст. Стало жить несколько легче, тем более, что наш ладан брали в лавках Дафни и сразу же выплачивали за него драхмы.

От литургии к литургии благодать возрастала в душе, а потому все душевные переживания сопровождались ощущением блаженства. Так, в упоении ежедневными богослужениями, шел месяц за месяцем, пока я не заметил, к своему огорчению, что, хотя душа и пребывает в блаженном состоянии, тем не менее, ум мой расслабился, и появилась леность к Иисусовой молитве. Мое сердце легко пропускало всякие помыслы; меня раздражало все, что мешало служить в уединении, — и ранние крики погонщиков, и постоянный запах мочи и навоза от мулов с проходящей рядом тропы, и множество мух на нашей кухне. Русские паломники, узнав о том, что на Каруле служат два иеромонаха из России, стали беcпокоить нас частыми визитами. Я попробовал навесить на калитку замок, но ревностные посетители предпочли тогда другой путь — через каменную стену. Пришлось убегать в расщелины скал или прятаться в крохотную пещерку под тропой, со стороны обрыва. Духовное состояние мое представлялось плачевным: усилились различные мечтания, помыслы о мире и об оставленном отце свободно проникали в мой ум даже на литургии — и все это не могло не вызывать тревогу.

— Отец Агафодор, а игумен Харалампий еще жив? — как-то за обедом спросил я.

— Жив, но только он не игумен теперь. Игуменство он отдал своему чаду, который начал менять в монастыре устав старца. Отец Харалампий теперь часто сидит на пристани, рыбу ловит…

Сообщение моего напарника опечалило меня, но, тем не менее, помогло сделать простой вывод: значит, у духовника есть время, чтобы побольше поговорить с ним.

— Отче, поедем в Дионисиат, нужно у старца совета спросить о молитвенной жизни!

— Хорошо, благословите! — как всегда ответил послушный иеромонах.

Бывшего игумена мы действительно увидели на причале: в выцветшем добела подряснике и в большой соломенной шляпе, он сидел на низкой скамеечке у воды с удочкой в руках.

— Геронда, патер Симон просит разрешения задать вам свои вопросы, благословите? — отец Агафодор сделал попытку обратить на нас внимание.

Старец повернул голову в нашу сторону, затем молча взял скамеечку и, не торопясь смотав удилище, перешел в тень под стены монастыря. Мы поцеловали его крупную, в больших раздувшихся венах, крестьянскую руку.

— Геронда, помыслы одолевают меня на каждой литургии, раздражаюсь на всякие мелочи, молитвенная практика моя ослабела, хотя вот уже год ежедневно служу литургии в церкви на Каруле. Подскажите, где я ошибаюсь и что мне делать?

Старец, прищурясь, посмотрел на меня из-под края широкополой шляпы:

— Патер, молитва, как и литургия, без внимания — это утомительный и напрасный труд. Многие священники, пренебрегая вниманием и молитвой, полагают, что литургия сделает все за них. Охи, патер, охи… Само собой ничего не бывает!

— А что делать с помыслами, Геронда?

— Не отрекайся от одних мыслей с помощью последующих мыслей. Так ты будешь множить их бесконечно: просто не имей их, и они оставят тебя. К суетной деятельности ума человек привыкает быстро, а к духовной молитве и отсечению помыслов — тяжело. «Господи, просвети тьму мою!» — так молился святитель Григорий Палама.

Мой друг старался негромко переводить слова дионисиатского молитвенника. От волнения отец Агафодор даже вспотел.

— Отче Харалампие, у нас особой суеты нет. Но всегда нужно что-то делать: зима на носу, с деньгами проблема, а нам еще ремонт крыши необходимо сделать, вот помыслы и идут… — продолжал я.

— А вы поступайте так: есть деньги — делайте ремонт, нет денег — оставьте помыслы о ремонте, пребывайте в покое и молитесь, — невозмутимо отвечал духовник. — Но всегда помните: «Земля и все дела на ней сгорят». Никогда не поддавайтесь духу нескончаемой деятельности, пожирающей время молитвенной практики.

— Понятно, Геронда. Но у меня получается так: ремонта нет, а помыслы о ремонте лезут в голову!

— Ум нужно всегда держать чистым, в Боге, — это главное правило всякого монаха. Сделай свой ум свободным от всякого помысла и представления о чем — либо земном и даже небесном, — спокойно и рассудительно отвечал старец.

Он снял соломенную шляпу и с удовольствием подставил голову под легкий морской бриз.

— Разве нужно совершенно все помыслы отбросить, даже не греховные? — мне это не было понятно до конца.

— А какая у них разница, если они отвлекают от молитвы? Стань для всех помыслов, как глухой и немой ко всему внешнему! Грехопадение человека разделило ум и сердце, но молитва Иисусова вновь соединяет их, делая цельным естество человека, которое уже не нуждается ни в каких помышлениях. Оно всецело живет смирением и через него стяжает благодать. Смиришься до земли, окажешься на Небе. Осознаешь себя недостойным Бога, постигнешь Его, как Он есть. Потому что покой Божий, где нет никаких помышлений, есть сверхмысленное благо. Это нужно понять и накрепко усвоить. Любой помысел — это проявление несмирения. Отсеки в себе всякое сопротивление смирению и быстро стяжешь благодать!

— Благословите, отче Харалампие! У меня с молодости есть старец в России. Но теперь он далеко, а вопросов накопилось много, и я вынужден искать совета у Афонских отцов. Правильно ли я поступаю?

— Советников духовных может быть много, а старец всегда один. Старец — это врата к постижению истины.

— Грехи мои не дают мне прямо постичь ее, Геронда. Даже на Афоне совершаю мысленные грехи… — с огорчением сказал я.

— Накопленные грехи подобны густой тьме вокруг нас, но стоит нам зажечь свечу, как вся тьма исчезает. Вот что значит: «Постигните истину и она освободит вас», как сказал Господь Иисус Христос. «Освободит» — значит сделает зрячим духовно. Чистое и простое сердце узрит мгновенно чистого и простого Бога, Который сияет ярче полуденного солнца…

— Таким Господь явится душе в раю, Геронда?

— Стремись не в рай, стремись к спасению, которое пребывает за пределами райских обителей- это Сам Христос! Познаешь Христа, и все остальное приложится к этому… — старец многозначительно посмотрел мне в глаза. — То сердце приходит к духовной свободе, к совершенной свободе от помыслов, которое во Христе делает себя свободным от всяких помышлений о вещах мира сего. Какие там ремонты, какие там заботы и попечения и тому подобное? Бог Сам все устроит, а ты молись и делай! Ум, не имеющий никаких мыслей, и сердце, не имеющее никаких привязанностей, сливаются воедино и обретают Христа с помощью Святого Духа. Поистине, патерас, думать о вещах мира сего — неблагодарный труд… Вспоминая огонь, не согреешься, потому что это огонь мира сего, пустой, привременный. Вспоминая Бога, сердце все становится огнем, ибо это огонь Небесной Любви, огонь Небес и попаляет в душе все мирское…

Мы помолчали. Морской ветер крутил и разбрасывал по причалу сухие листья платана.

— Геронда, меня временами борют страсти, и я рассеиваюсь, как ни собираю себя в молитве.

Я ждал слово молитвенника, и оно оказалось строгим:

— Если мы, молясь, то и дело впадаем в страсти и в отвлечения ума, то этим самым предаем Бога, и тогда не помогут ни поклоны, ни четки! Даже если мы будем молиться тысячу лет, но невнимательно и впадая в страсти, ничего не достигнем… Любой помысел, любая страсть — это коготь сатаны, крючок смертного мира, который затягивает нас в греховное состояние.

— А как же помысел о Боге? — спросил я, запутавшись в понимании точного смысла его слов, переведенных отцом Агафодором. — Разве он не ведет к Нему?

— Помысел о Боге — это не Бог, это дьявольский подлог. Можно сколько угодно думать о Боге и это нисколько не приблизит нас к Нему. Покаянная молитва — вот путь к Богу, патер! Внимание в молитве означает устойчивость этого молитвенного покаяния. Ум постоянно соскальзывает со внимательного сосредоточения в молитве, как железный шар с острия иглы. Возвращать его туда снова и снова — это путь его обуздания и спасения во Христе. Восковой шар прочно держится на острие иглы и уже не падает. Так и ум, умягченный благодатью покаяния и слез, уже никогда не покидает Христа, никогда не теряет внимания…

Уже не дожидаясь моих вопросов, старец продолжал:

— В евангельских заповедях мы противодействуем грехам, не позволяя себе совершать их, размышляя о дурных последствиях подобных поступков- это дело новоначальных в вере. В стяжании непрестанной молитвы: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя», что является духовной практикой опытных монахов, мы преображаем наши греховные состояния в добродетели, замещая дурные душевные состояния прямо противоположными: гнев преображается в любовь, чревоугодие — в воздержание, сребролюбие — в щедрость, похоть — в целомудрие. В непрестанной же молитве мы стяжаем благодать, а с нею — бесстрастие, через которое приходим к священному безмолвию — исихии. Это есть дело совершенных, возводящих душу в «горняя, где Христос сидит одесную Бога».

— А как мы узнаем, преодолели мы рассеянность ума или нет, Геронда? — в заключении спросил я, взглянув на моего друга.

Тот взмок от напряжения, стараясь быстро переводить вслед за старцем.

— Проверка своего молитвенного состояния в период молитвы состоит в том, что ум становится подобен спокойному морю во время штиля, а в период после молитвы — в том, порабощают ли наш ум помыслы или нет. Как Господь усмирил Галилейское море, сказав: «Умолкни, перестань!» — и сделалась великая тишина, так и благодать умиротворяет бунтующий ум и смиряет его.

— Благословите, отче Харалампие, и простите, что утомил вас вопросами! — попросил я прощения у старца, видя, что он утомлен. — Можно к вам еще приходить, если это возможно?

— Ничего, ничего, главное, чтобы вы исполняли то, что говорит духовник, — усмехнулся Геронда и надел свою старую шляпу. — А приходить, приходите, Бог благословит! Только всех своих «товарищей» оставь навсегда за порогом кельи, патер!

— Каких товарищей, отче? — не понял я.

— Помыслы, говорю, помыслы оставь, понимаешь?

— Теперь понял, Геронда! Благословите, — я наклонился, целуя его натруженную руку.

— Отче Харалампие, а если, к примеру, ум ленится на Иисусову молитву, что делать? — последний вопрос задал отец Агафодор, помогая старцу подняться и подавая ему скамеечку и удилище.

— Держи молитвенное правило по книгам, пока сердце не согреется, а потом переходи на четки…

Мы попрощались с духовником, который старческой походкой вошел в ворота монастыря. Щедрый и гостеприимный монах Дионисий, чадо старца Харалампия, нагрузил нас продуктами в монастырской кухне и поделился за чаем своими скорбями, наш друг-иконописец был печален: порядки в монастыре менялись на суету и попечения, невзирая на молитвенный устав, учрежденный старцем. На Карулю мы отправились пешком. Монах долго смотрел нам вслед, как мы уходим по тропе: нас сопровождали распростертые в синеве крылья парящих чаек — непременная принадлежность афонских морских просторов.

Все образы мира сего, что видели глаза мои, — где они? Не смогло зрение мое ни удержать их, ни насытиться ими. Все звуки, что слышали уши мои, исчезли, словно пролетающий ветер, не напитав слух мой. Все запахи цветов луговых, что вдыхал я, лишь дразнили мое обоняние и тут же исчезали, ничего мне не оставив. Все ощущения и остальное, чего касался я и прижимал к сердцу, прошли, словно туман, сквозь мои пальцы и утекли в никуда. Те страсти, что я пережил, желания, к которым устремлялся, и помыслы, которые придумал, — оказались пустышками моего ума: пробудился я, и вот, — где все это? Но Ты, единственный Боже, пребывающий со мной с первого вдоха и до сего момента, никогда не оставляешь меня, неразумного, и не только не оставляешь меня, но и заботишься неусыпно обо мне: питаешь тело мое Хлебом живым и Небесною Твоею Кровью и животворишь душу Святым Твоим Духом. Это тело мое, душу, ум и сердце Ты воскресил из небытия, затем из мира теней вывел в нетварный свет Царства Истины и возложил на главу духа моего драгоценный венец духовного блаженства — нескончаемого созерцания Божественных Твоих Тайн и неколебимого Царства Твоего.

НЕВИДИМЫЕ СТАРЦЫ

Тело ищет кусок хлеба и, найдя, удовлетворяется им. Но никогда не видел я, чтобы душа устремлялась к земной пище! Устремлялись пожелания и помыслы, но душа никогда не помышляла о насыщении прахом земным, ибо ее питание — Дух Святой, сходящий с Небес. И Его, только Его она ищет день и ночь, плача и рыдая о Нем, и не сравнить эти страдания души ни с каким голодом земным. Испытал и я голод земной, тяжко телу без плодов земных, но что дальше? Насытилось оно, обленилось и в довольстве своем возжаждало утех и наслаждений, а принятые им пища и питье не пошли впрок. Не так, не так желал бы я поступить с телом своим, видя в нем только похотливое животное; даже это бренное тело Бог преобразует в свет и благодать, когда исполнятся сроки. И дал Ты узреть, Господи, что душа преображается в нетленный свет благодати и становится Небесным духом, сияющим, как луч Божественного Солнца. И тогда тело мое и дух мой становятся выше естества, выше времени и пространства, ибо они служители духа моего, соединившегося с Тобою, Христе, соединением неизреченным, а через Тебя — и со Пресвятой Троицей. Славлю Тебя, Господи Неба и земли: «Да будет во всем святая воля Твоя непреложно во веки веков!»

С полной устремленностью души и сердца жить священной литургией взялся я за собирание рассеянного ума во время богослужения. Молитвенное правило мы совершали по кельям, невзирая на духоту и жару. В нем я старался собрать ум целиком в сердце, чтобы служить литургию собранно и сосредоточенно, не уклоняясь ни в один помысел, стоя перед престолом Божиим. Со временем это принесло свои плоды: слезы заливали мое лицо, когда приходилось выходить со Святыми Дарами из Царских врат. Во время чтения Евангелия трудно было видеть текст из-за обильных слез. Каждение приходилось совершать, вытирая слезы платком, держа его в левой руке. Такие литургии всегда сопровождало сильное умиление.

Из-за ночной жары и духоты мы стояли в храме босиком, не зная, благочестиво это или нет. Пришедший к нам на службу паломник сделал несколько фотографий нашей литургии, и мне показалось, что босые ноги не приличествуют благоговейной службе. С тех пор я всегда служил в обуви. Однажды мне захотелось послужить по греческому служебнику, но мое произношение не воспринял тонкий слух отца Агафодора. Заметив это, я вернулся к служению на церковнославянском языке. Но мне очень нравилось, когда он молитвенно пел литургию по-гречески; это как-то соответствовало всей окружающей обстановке, в которой происходили наши богослужения.

Лунная ночь… Все вокруг словно дремлет. Невозмутимая тишина Карули как бы стоит в воздухе. Барашковые облачка тянутся с моря, закрывая нарождающийся месяц. Иногда раздаются глухие всхлипывания совы, пробуждая на мгновение спящую окрестность. Из раскрытого настежь окна храма ласково и нежно веет морской бриз. Темные силуэты лодок неподвижны на матовой глади. Горячее неудержимое чувство любви к Богу и Святой Горе заливает грудь, источая из глаз обильные сладкие слезы. Если бы это было возможно, то прижал бы к ней всю Афонскую Гору, со всеми ее обитателями, родную и знакомую до каждого белесого кустика полыни.

Литургия заканчивается, когда начинают гаснуть звезды. При последних песнопениях светлеет край неба. Еще совсем рано, когда мы выходим из храма на маленький балкон дворика. Синеватые облачка медленно тают над Горой. Широкая спокойная гладь моря еще не проснулась. Многочисленные рыбацкие лодки как будто спят на воде. С голубоватыми огоньками на мачтах они похожи на спящих чаек. Всё словно молится: «Господи, Иисусе Христе, помилуй всех нас…»

Незаметно подошло время окончания годовых греческих виз и тревога охватила наши сердца; опасениями мы поделились с отцом Христодулом, бывшим полицейским и нашим благодетелем.

— Не беда, помочь можно! — решительно заявил он, закатывая рукава подрясника и огромными волосатыми руками начиная разделывать рыбу на кухне — подаяние от рыбаков в знак удачного лова в бухте Карули. — Сейчас угощу вас рыбкой и поедем в Фессалоники к моему знакомому!

Он с кем-то вечером созвонился, и утром мы очутились в офисе его друга, представительного адвоката, который предложил нам для ночлега в кабинете два кожаных дивана.

— Вот здесь будете спать. Гостиницы для вас дороговаты, поэтому ночуйте в офисе. К восьми утра будьте готовы!

Постоянный шум машин под окнами кабинета и грохот мотоциклов так и не дали нам уснуть. Утром наши благодетели — монах и адвокат — отвезли меня и отца Агафодора к какому-то офицеру из контрразведки. Оформление документов завершилось за двадцать минут. Не веря своему счастью, мы вышли из служебного здания на шумную улицу города: эти визы позволили нам еще год прожить на Афоне, не выезжая в Россию. В то время город был чист и опрятен и нравился мне своей уютностью и великими православными святынями: благодатными реликвиями святого великомученика Димитрия Солунского, мощами святителя Григория Паламы, преподобного Давида Солунского и преподобной Феодоры.

Расставшись с отцом Христодулом, который отправился на встречу с друзьями, мы поехали в пригород Салоник — женский монастырь в Суроти, где покоятся мощи старца Паисия. Благодатное место его упокоения проникло в душу каким-то особым умилением. Мне стал близок этот удивительный старец, поэтому первые переводы книг о нем, которые нам подарили в Русском монастыре, я читал с восторгом, как откровения великого святого. У его могилы мы пробыли до полудня, не желая расстаться с этим удивительным местом.

В районе рынка мы неожиданно встретились лицом к лицу с игуменом Свято-Пантелеимонового монастыря престарелым отцом Иеремией и иеромонахом Константином из монастырской канцелярии. Великодушно они предложили нам место для ночлега на своем подворье. Игумен прекрасно запомнил меня, что удивляло в его почтенном возрасте. Он всегда разговаривал со мной с доброй усмешкой на приветливом благообразном лице:

— Что, отец Симон, приготовишь нам салат? Помнишь как я тебя учил?

Наблюдая за тем, как я нарезаю помидоры, он поправлял:

— Не так, не так режешь! Разрезай помидор таким образом, чтобы середка не вываливалась… гляди!

Он ловко снова показал, как нужно готовить помидоры для салата.

— Понял? Ну, вот так… Как говорится, был сталеваром, стал поваром!

На Каруле, в этом пустынном месте, наше общение происходило в основном с отцом Христодулом. В минуты откровения он рассказал нам о редкостной встрече с одним из невидимых старцев.

По преданию Афона, невидимых старцев двенадцать человек, и живут они не по плоти, а по духу. Их не страшит ни жара, ни холод, ибо они превзошли все земные условности. Затаив дыхание, слушали мы рассказ монаха:

— Иду я как-то поздней осенью из Лавры, снега уже подсыпало по щиколотку. Возле креста присел отдохнуть. Вижу, по лесу старец идет. Волосы длинные, белые, весь обнаженный. Я ему: «Патер, патер!» Он оглянулся и начал медленно подниматься к Панагии. Я кинулся за ним, а догнать не могу. Снег вверху уже глубокий, по колено, а старец словно плывет по нему…

— А следы на снегу были? — спросил я, вспомнив из книг, что бесы следов не оставляют.

— Следы на снегу остались, глубокие, как борозды! Потом в скалах, где снега меньше, пропали… Очень близко я этого монаха своими глазами видел — настоящий, живой!

— А они причащаются? — поинтересовался отец Агафодор.

— Утверждают, что иногда они спускались в келью Яннокопуло, под Лаврой, это очень уединенное место. Там святой старец подвизался, отец Христофор. Он их причащал и общался с ними. В Лаврских документах записано…

Мы молчали, потрясенные услышанным. С тех пор мои походы по Афону соединились с сильным желанием увидеть невидимых старцев. Без всякого извещения о своем приезде внезапно на Каруле появился послушник Илья, помощник архимандрита Пимена по Ермоловскому скиту. Приехав в паломническую поездку на две недели, он категорически отказался уезжать — Афон пленил его душу. Монах Христодул оказал ему необыкновенное радушие: сам отвел его в полуразрушенную калибку, размерами полтора на два метра, стоящую на обрыве неподалеку от нас, обеспечил стройматериалами и продуктами. Мы тоже стали помогать и за несколько дней убогое его жилище стало пригодным для жизни.

Теперь у нас в храме прибавился певчий на клиросе, у послушника оказался прекрасно поставленный голос (он учился раньше в школе-студии при МХАТе). Контактный, обаятельный и смышленый, подучив греческий, он быстро снискал расположение у греков. Сам отец Христодул расположился к нему. Иеромонах Агафодор передал ему секреты производства ладана, и наше Карульское братство стало подниматься на ноги.

Ближайший сосед по келье, монах и покровитель отец Христодул, начал неоднократно намекать, чтобы мы стали его послушниками. Мы уважали его как незаурядного человека и монаха-аскета, тем не менее, наши сердца отказывались принимать его зилотство[3]. Он пытался поговорить со мной наедине, но увидев безуспешность этого разговора, махнул рукой:

— Учи язык, патер, учи язык! А то с тобой по душам не поговоришь…

Периодически у нас возникали споры, в которых участвовал, как переводчик, и иеромонах Агафодор. Эти противоречия углубляли расхождение между нами.

— Кто были родоначальники бесчисленных ересей? — начинал монах Христодул. — Церковные иерархи, вот кто! В древности монахи предупреждали друг друга — бойся связи с женщиной и близких общений с епископом! — утверждал он твердым голосом, не допускавшим противоречий.

Я пытался было рассказать о достойных епископах в России, но монах находил другой довод.

— Ну, там, в России, — все другое… А вы в Греции живете, поэтому здесь нужно держать ухо востро, особенно в отношении Константинополя!

Некоторые его замечания были весьма существенны. Когда мой друг стал ссылаться на то, что говорят о сотворении мира различные ученые и вообще наука, то отец Христодул строго оборвал его:

— У нас один есть авторитет — Священное Писание. Как в нем написано, это и должно считать основой нашего мировоззрения! А ученые рано или поздно придут к тому, что все их теории — обычные выдумки тщеславного безбожного ума. А все, что сказано в Библии, — несокрушимая истина!

Были у нашего благодетеля и другие ревностные суждения — он сильно превозносил монашество и считал его выше священства:

— Возьмите, например, первые века монашества, патерас: в монашеских общинах вообще не существовало иереев! Они все являлись приходящими священниками, потому что служили по субботним и воскресным дням, а также праздникам, и уходили. Даже сейчас на Афоне есть кельи, скажем, Герасимеев, в которой Герондой является монах, а послушники у него — иеромонахи. У священников больше шансов поскользнуться и лишиться чина, а монашеского чина никто не может лишить!

Несмотря на наше уважение к отцу Христодулу, отношения между нами продолжали ухудшаться. Особенно после поездки в Дивеево с отцом Агафодором, которого он взял в качестве своего переводчика. Там их разногласия достигли крайней степени и они вернулись из России полностью поссорившимися. На Каруле они положили друг перед другом земные поклоны, вслед за ними трижды сделал земные поклоны отцу Христодулу и я, пытаясь их примирить. Наш сосед даже троекратно облобызал меня в знак полного примирения, но больше дружеских отношений у нас уже не было. Охлаждение между нами стало настолько заметным, что монах уже не приходил к нам в гости и не звал к себе на беседы.

За время их отсутствия мы с Ильей залепили герметиком швы на ржавой крыше нашей каливы и, купив зеленую краску, покрасили ее. Этой же ночью поднялся такой ураган, что у нас сорвало несколько листов и даже толстое старинное железо на калибке послушника завернуло в рулон. Пришлось снова чинить обе крыши и придавливать их тяжелыми камнями. Тем временем известие о том, что трое русских поселились на Каруле достигло и Кавказа. На Афон паломником приехал помощник и послушник игумена Прохора из Ново-Афонского монастыря. Он прожил у нас неделю, попросившись переночевать, ютясь в тесной комнатке у отца Агафодора. Затем стал располагаться у него надолго, пока тот не взмолился, прося его, в свою очередь, подыскать себе другое место из-за тесноты и духоты в нашей маленькой каливе. Пытаясь подсказать послушнику правильное решение, я принялся говорить ему о воле Божией, которую сначала нужно узнать через старца. Он вспылил:

— Да это я и без вас знаю и сам могу любому рассказать! Что вы меня учите? Я сам вас всех научу!

Побродив по Афону, он вернулся на Карулю и с благословения отца Христодула занял одну из разрушенных келий на внутренней Каруле. Впоследствии он принял постриг где-то у зилотов-раскольников в греческом монастыре на материке.

Самым неожиданным оказался приезд архимандрита Пимена с друзьями — русским генералом и московским предпринимателем Крутовым. Подивившись нашей скудости и бедности, они поддержали нас деньгами. На эти средства мы купили смолу и ароматные масла для ладана, а мне — крепкую палатку для гор. В утренних беседах за чаем мы ближе узнавали друг друга. Предприниматель, которого звали Сергей, делился своими переживаниями.

— Понимаете, батюшка, вот что удивительно: когда я лежал в реанимации, а врачи изрезали меня всего, чувствовал, что умираю. А молитва во мне была такая, что той благодати, которую я тогда ощущал, до сих пор даже самой малости не чувствую, хотя много молюсь и причащаюсь…

— Это точно! — подтвердил генерал. — В самых-то передрягах и вспоминаешь о Боге!

— Теперь и деньги появились, достаток во всем, а чего-то все равно не хватает… — продолжал Сергей. — Говорят мне батюшки: надо, мол, пожертвования делать! Я согласен, надо жертвовать. Но вот что вижу… Жертвую много, а радости и благодати не ощущаю…

— А на что вы жертвуете, Сергей? — спросил я.

— На разные церковные программы для народа, на восстановление монастырей и храмов…

— А если просто помочь какому-нибудь больному или бездомному?

Мой вопрос озадачил его.

— Так это же нужно с ними возиться! А так я отчислил деньги в какой-нибудь фонд — и спокоен…

Генерал с предпринимателем уехали затем в Русский монастырь, а отец Пимен остался на Каруле, желая разделить с нами постническое житие и устроившись в моей комнате. Уединение и тишина ночных молитв в стасидии над обрывом восхитили его. А литургии в Троицком храме, построенном русскими монахами Феодосием и Никодимом, привели его к идее: издать рукописи этих подвижников об Иисусовой молитве, которые неведомыми путями попали в его руки в монастыре, где он нес свое послушание:

— Издадим их записи небольшой книжечкой для вашей кельи! Пусть будут у вас книги для благословения паломников…

Но его опасения насчет жизни на Афоне насторожили меня:

— Слышал, Симон, что на Афоне грабят кельи? Нет? А мне рассказывали: тут и наркоманы живут, и даже бандиты, особенно албанцы! — доверительно сообщил мой друг.

— Ну, это не новость! — ответил я. — Хотя сам не знаю такого, вроде бы все спокойно… Правда, наверху у Данилеев полно албанцев. Иногда они спускаются к морю своей компанией, ловят рыбу и жарят ее на костре на берегу, — рассказал я отцу Пимену все, что знал об албанцах.

— Вот-вот, а там среди них и наркотики распространены. Ты берегись, отец! — предостерег он.

Во время ночного молитвенного правила мой старый товарищ позвал меня:

— Симон, давай прогуляемся по тропе. Ночь лунная, такая красота кругом…

Мы неторопливо пошли по каменным ступеням, любуясь спокойным морем. Небольшие облачка наплывали на луну, бросая на водную гладь и на скалы скользящие тени. На берегу мы заметили ярко пылающий костер, черные силуэты людей возле него и услышали их хриплые голоса.

— Гляди, отец Симон, албанцы! — дернул меня за руку взволнованный друг. — Награбили, теперь добычу делят…

— Похоже, это именно они… — подтвердил я.

Один из сидевших у костра услышал наши голоса и поднял голову. Мы быстрыми шагами, прыгая через две ступеньки, устремились в свою каливу и заперлись. Под окнами, топоча ногами, пробежало несколько человек.

— Ух, бандитье! — разволновался отец Пимен. — Может, полицию вызовем? Чего им за нами гнаться?

Посовещавшись, мы решили тихонько лечь спать, тем более что больше беготни под окнами не было.

Утром, после посещения нами кельи Данилеев, все разъяснилось: албанцы спокойно жарили себе рыбу на берегу. Увидев на тропе темные фигуры, они приняли их за ночных воров, промышляющих по кельям, и погнались за ними. Когда выяснилось, что ни таинственных воров, ни бандитов, делящих награбленное, не было, — раздался смех. Албанцы пожали нам руки. Они все оказались простыми деревенскими парнями-христианами, приехавшими на заработки.

По телефону-автомату из кельи Данилеев мы поговорили с отцом Кириллом, справившись о его здоровье. Я рассказал батюшке о получении годовой визы и о возможности моего приезда в Россию, когда срок проживания по ней закончится. После этого я долго дозванивался до моего Федора Алексеевича — связь была не очень хорошая.

— Так это вы сюда, на такую кручу, ходите звонить каждый раз? — ужаснулся игумен. — Тебе нужно всегда быть со мной на связи, если ты в Москву собираешься. Я тебе куплю мобильный телефон!

Тогда такие телефоны только появились и были редкостной новинкой. Я воспротивился.

— Ничего, ничего страшного! — заверил меня архимандрит. — Это же не ересь! Слушай, покажешь мне келью Иосифа Исихаста напоследок? — попросил он.

— А мы давно собирались и сами это сделать! — не сдержал я своей радости.

Втроем мы посетили вначале самую уединенную в скиту келью святого Василия, где подивились аскетизму старца и его братства — холодно, голодно и очень высоко над морем. Сколько усилий затратили отцы на то, чтобы построиться и носить сюда с пристани грузы, — один Бог знает!

Исцарапавшись о колючки, мы с трудом отыскали спрятанную за скальным гребнем бедную каливу старца Иосифа, построенную из прутьев, обмазанных глиной. В это очень уединенное место братство перешло впоследствии. Рядом с каливой в гроте находился крохотный храм в честь святого Иоанна Предтечи. Мой друг снова попросил меня позировать — «для масштаба»! — на завалинке церкви и возле осыпающейся ветхой кельи, которая через несколько лет упала.

— Симон, присядь у храма, для размера, я тебя сниму! Симон, стань рядом с кельей, для фона!

Опять повторилась та же знакомая ситуация с фотографированием из далекой юности, когда на всех фотографиях я был запечатлен «для масштаба». В этом уединенном и давно не видевшем людей монашеском убежище мы все с благоговением протянули по нескольку четок и пропели тропарь святому Предтече. Эти посещения оставили в наших душах глубокое уважение к Иосифу Исихасту и его братству, а также удивление чрезмерностью аскетических усилий великого старца, просиявшего в подвигах, подобно одному из древних отцов.

Проводив отца Пимена с генералом и предпринимателем, отец Агафодор и я отправились в Лавру просить другую келью, поближе к Горе. Здоровье мое продолжало ухудшаться и мой напарник всерьез начал опасаться, что я могу сильно разболеться. Игумен, выслушав нашу просьбу, пообещал поговорить с членами Духовного Собора. Нас разместили в одной из больших комнат архондарика[4], где стояло шесть коек. Вслед за нами в ней расположились двое румын-иеромонахов, паломников по Афону. О нашем приходе в Лавру узнал наш знакомый, бывший послушник Николай, а теперь монах Антоний. Он пригласил нас осмотреть его новую келью, сияя от радости.

— Игумен сам постриг меня, хотя не все греки были довольны, что русского постригают. Я его очень люблю, как отца родного! Вы старайтесь не опаздывать на ночную службу, если хотите келью просить. На шестопсалмии патер Филипп обходит всех монахов со свечой для проверки — все ли пришли? Чтобы никто не ленился и не пропускал службы. Такая традиция… Вы уж не проспите! Он сам, хоть и больной, на всех службах — как штык!

В кромешной осенней темноте мы отправились в храм. Румыны, устав с дороги, остались спать до литургии. При слабом свете свечей, льющемся из окон храма, мы увидели тщедушную фигурку игумена, спешившего на полунощницу. Порывы ветра качали его, настолько он был слаб. Мы встали в стасидии в темном углу и углубились в молитву. На шестопсалмии утрени слабый огонек свечи, прикрываемый прозрачной старческой рукой, похожей на детскую, приблизился к нам. Это игумен, следуя Лаврской традиции, проверял — все ли монахи на месте, о чем предупреждал наш благодетель. Лицо настоятеля, освещенное трепещущим золотистым светом, казалось лицом Ангела.

После обхода игумена к нам неслышно подбежал взволнованный монах Антоний.

— Отцы, вы что же? Проспали? Я вас нигде не видел!

— Мы здесь с самой полунощницы стоим, и игумен нас видел, когда на утрене со свечой подходил! — объяснил иеромонах Агафодор.

— Ага, вот как! Это хорошо, что он вас заметил. Так кого же я тогда в вашей комнате с коек стягивал? — оторопел наш заботливый друг.

— Наверное, паломников-румын, которые спать остались… — пояснил я шепотом.

Смеяться в храме не положено, поэтому мы с большим усилием сохранили серьезность.

— Ну, вы, отцы, даете! Ладно, тогда тоже попрошу за вас игумена…

Монах Антоний отошел в сторону и растворился в темноте храма. Мы углубились в молитву. После литургии на общих переговорах в канцелярии между членами Собора отец Филипп уговорил их предоставить нам пустующую келью с храмом преподобного Афанасия Афонского на Керасьях, что по тем временам было неслыханно. Нам было предложено осмотреть ее, а потом сказать свое решение. Из старых монахов мне понравился духовник отец Василий с лицом доброго русского крестьянина. Грубоватый на вид, он в действительности был любвеобилен и заботлив, а его мудрые суждения всегда попадали в точку, что свидетельствовало о его большом жизненном опыте. Его приветливое и полное любви отношение к незнакомым русским монахам трогало душу. Но и остальные старцы привлекали наше внимание. Тактичные, сдержанные и умудренные жизнью седобородые монахи невольно внушали уважение. Пока же, после ангелоподобного игумена, мы сблизились с еще одним духовником, отцом Евстафием. На собраниях Духовного Собора его рассудительный голос всегда перевешивал. Советы этого умудренного монаха всегда помогали нам найти правильное решение. Поэтому за советом я тогда предпочитал обращаться к этому спокойному и рассудительному человеку, который взвешивал каждое слово. Он покорил меня своим даром рассуждения.

Вообще, нужно отметить, что греки в общении выказывали большой духовный и житейский опыт, но когда я сравнивал с ними моего любимого батюшку, отца Кирилла, то все более убеждался — будь он на Афоне я вновь и вновь выбрал бы только его. Так подсказывало сердце…

Перед уходом из Лавры нас окликнул монах Антоний.

— Знаете, отцы, вы меня удивили!

— А в чем дело, отче? — спросил иеромонах.

— На литургии, когда светло стало, старцы вас издали рассматривали. И вот что сказали: «У русских иеромонахов молитва есть! Особенно — у этого!» Отец Антоний указал пальцем на моего друга. Тот опустил задумчиво голову.

Время не ждало и мы поспешили исполнить данное нам на Соборе благословение: осмотреть келью преподобного Афанасия Афонского. По дороге к ней мой друг горестно вздохнул:

— Вот это и есть скорбь, когда внешний вид далек от внутреннего состояния…

Осенний ветер мел листву под ноги, выжимая из глаз слезы своей пронзительной сыростью. Мы торопились в нашу первую уже не каливу, а настоящую келью со старинным храмом. Сердце замирало от волнения — какой-то она будет?

Истина никогда не вооружается и ничем себя не защищает. Против кого ей вооружаться, если помимо нее ничто иное не имеет самостоятельного существования? От кого ей защищаться, если сильнее истины нет ничего? Плоть истаивает, как снег в пламени костра, вооружаясь на нее. Помышления рассеиваются, как туман при восходящем солнце, приближаясь к ней. Ум трепещет, зря ее незапятнанную чистоту, сам будучи мертвецом, источенным червями греховных пожеланий. Но когда плоть устремляется под защиту несокрушимой истины, она сама становится несокрушимой. Когда ум возжелает найти исцеление от лихорадки помыслов, он находит в истине свое истинное успокоение и полное преображение. И лишь одно сердце никогда не отходит от самосущей истины, всецело пребывая в ней, будучи с истиной одним целым.

Христе, Свете высочайшей истины, утверди сердце мое навеки в необъятности Твоей святой истины, в которой просвещение его и жизнь вечная, которая есть Божественная любовь.

АФОНСКИЕ БРАНИ

Что есть познание истины Твоей, Боже? Возвышение духа человеческого до познания Бога, в Троице Единого; соединение сердца человеческого с благостью Сына Божия, Единородного, Иже от Отца рожденного, вплоть до всецелого уподобления Ему в любви, мудрости и блаженстве; совершенное вселение души в Царство света, иже от Отца исходящего, в Царство бесконечной жизни, через священное безмолвие и созерцание. Познав истину Твою, Господи Иисусе, дай нам и жить ею, являя ее богоугодными молитвами, чувствованиями и делами. Что же есть тогда отсутствие познания Бога? Смерть вечная духа человеческого. Что же представляет собой отвержение Христа? Смерть душевная в ненависти, в невежестве и отчаянии. Что же есть восстание на Духа Святого? Истязание сердца адскими помышлениями и терзаниями. Поистине, познание истины есть рождение духа в жизни нескончаемой, исполненной Христова благоухания, а отказ от истины — тлетворный и убийственный запах окончательного нетления неродившегося духа человеческого. Дай же нам всем, Христе, войти в познание истины Твоей, чтобы безвременно царствовать с Тобою.

Мы летели к келье словно на крыльях, полные радостных надежд, но увиденное привело нас в уныние: большое запущенное строение, где прежде жили два старичка-монаха, скорее походило на столярную мастерскую, чем на келью. Обилие столярных станков с кожаными приводными ремнями, и верстаков, с древними изношенными инструментами, говорило о том, что эти простые и непритязательные монахи почти все время проводили в мастерской, а их крохотные кельи, подобные узким гробам, ибо в них не было даже окон, предназначались лишь для кратковременного забытья от трудов дневных, поскольку в таких помещениях невозможно было сделать даже поклон.

— Аскеты! — уважительно отозвался отец Агафодор за моей спиной, когда я осматривал кельи одну за другой.

Но не эта разруха побудила нас отказаться от кельи: полное отсутствие воды, для которой предстояло протянуть не меньше километра шланга, а о том, чтобы завезти на мулах на эту высоту рулоны шлангов и строительные материалы, нельзя было и мечтать — у нас не было таких денег.

Хотя расположение оказалось замечательным: впереди синело море, без конца и края, справа над лесным массивом возвышалась гора пророка Илии с церковью наверху, позади вздымалась вершина Афона, рощица верб окружала церковь и здание кельи, храм преподобного Афанасия сиял старинной позолотой древних икон и выглядел благолепно, но уныние овладело нашими сердцами. Помолясь с умилением в церкви, с глубокими вздохами мы покинули это место. Спустя некоторое время новый владелец кельи, предприимчивый архимандрит с братством (откуда-то с материка), оказался счастливее нас — за полгода он отремонтировал келью и подвел воду.

С печалью мы поведали отцу Филиппу о своем положении.

— Понятно, понятно, патерас. Что же, есть еще в лесу уединенная келья преподобного Антония Великого. Вот она, кстати, не нуждается в ремонте. Жизнь там суровая, но зато вода есть. Нужно, правда, с ее хозяином переговорить, он спустился пониже и теперь живет в Кавсокаливии. Пишите прошение на Духовный Собор.

Такое отношение игумена к нашей жизни трогало до слез…

Здоровье мое тем временем продолжало все больше ухудшаться. Я попросил своего верного друга помочь мне подняться с продуктами и водой в свою пещерку под большим камнем. Но, оставшись в ней один, вспомнил о крысах, которые, как я заметил, все-таки проложили новые ходы наверх, и в несколько переходов перетащил свой скарб подальше, на небольшую зеленую полянку среди сосен, окруженных громадными каменными глыбами. Посреди поляны непонятно как росло большое ореховое дерево.

Ночь прошла спокойно, но когда я вышел с четками погреться на утреннем солнышке, передо мною внезапно возникла монашеская фигура, недоуменно взирающая на меня. Старик-монах, по виду — грек, пришел собирать грецкие орехи и наткнулся на меня. Мы поприветствовали друг друга. Затем я повернулся и ушел в палатку, а старик, все время оглядываясь, скрылся в кустах. Не мешкая я перенес свое укрытие и вещи повыше, под большую сосну, ветви которой опускались до земли, образуя густой зеленый шатер. Через полчаса из кустов вынырнул знакомый старик-монах и двое послушников. Вначале они не могли понять, куда я делся, а потом принялись громко кричать во все стороны:

— Патер! Патер! — но я не откликался, укрытый густой хвоей.

Поорав до хрипоты, они собрали упавшие орехи в мешок и ушли. Наконец-то я смог выбраться из палатки и посидеть на теплом камне с четками в руках. В сумерках в кустах вновь послышался треск. Бежать уже было поздно и я, предполагая, что вновь вернулись монахи, остался на камне, перебирая четки. Но вместо монахов на поляну выскочил взрослый кабан-секач и принялся рыть ее, работая, словно бульдозер. Поскольку я сидел немного повыше и не шевелился, он не замечал меня, находясь совсем рядом. Но когда ветер подул в сторону зверя, он, понюхав воздух, сердито фыркнул и уставился на меня, шевеля пятачком. Потом, словно осознав что-то, с треском вломился в заросли и ушел вниз по склону. Вслед за ним загромыхали камни, потревоженные его движением.

Стояла прекрасная теплая осень, серебряной паутиной опутывая леса, хотя ночи уже были холодные. В утренние часы, желая согреться на поднимающемся из-за моря пока еще горячем солнце, я взбирался с четками в руках на высокий камень, стоящий среди колючих кустов каменного дуба. Стоя на краю внушительной глыбы, я молился на восток, в направлении кельи преподобного Петра Афонского. Внизу громоздились такие же острые глыбы и каменные обломки. Внезапно тело мое ощутило легкий толчок в плечо. Взмахнув руками, мне удалось кое-как выпрямиться, но последовал еще один толчок, затем другой. Тело не смогло удержаться и полетело с высоты прямо на острия камней. Падая вниз, так ничего и не поняв, я успел в последнем усилии оттолкнуться от гранитной глыбы и с размаху обрушился в колючки, порвав подрясник. Но ни ран, ни порезов, ни ушибов на теле не оказалось, совершенно ничего, хотя смерть пронеслась совсем рядом! Тогда мне стало понятно, как люди разбиваются в горах, когда самонадеянно лезут в глухие места. Бог показал мне на этом примере, каким образом это происходит и как мог погибнуть и я от злобы духов, если бы ни милость Божия.

Наступившие сумерки ужаснули меня. Стоя на коврике у входа в палатку, я решил, что грежу: все обозримое пространство вокруг палатки шевелилось. Огромные полчища крыс собрались на камнях, траве и на кустах молодого дубняка. Серая шевелящаяся масса постепенно сжималась вокруг меня. Я быстро нырнул внутрь палатки, закрыл ее и, перекрестясь, приготовился к решительной обороне.

Атака крыс не замедлила: вначале они пытались прогрызть углы палатки, но ударами ног изнутри я отбрасывал их в стороны. Тогда крысы, словно посовещавшись, пошли на яростный штурм. Они начали прыгать на палатку, но, не удерживаясь на ней, с шуршанием съезжали по скользкой ткани. К тому же я «помогал» им изнутри кулаками. Не знаю, сколько это длилось, но устал я страшно, ни на мгновение не имея отдыха. В какой-то час, перед рассветом, как если бы прокричал петух, нападения прекратились и все стихло. Лишь тогда я перевел дух.

К вечеру следующего дня до моего слуха донесся негромкий человеческий голос. Я прислушался: как будто кто-то быстро молился вслух или читал Псалтирь. Кто мог это делать в лесных дебрях на такой высоте и в стороне от всяких троп? Я перекрестил все стороны света, но монотонное усыпляющее чтение продолжалось. Ни одного слова я не мог разобрать и решил, что это очередное наваждение. Так и шла наша молитва: я тянул четки, а в темном лесу кто-то читал и читал — то ли молитвы, то ли заклинания на непонятном языке.

Рано утром, когда я еще лежал в спальнике, до меня донеслись слабые звуки, словно кто-то очень далеко звал меня по имени: «С-и-и-м-о-н! С-и-и-м-о-н!» — «Ну, меня не проведете!» — решил я и, не понимая с какой стороны идут крики, отраженные скалами, остался в палатке. Вскоре все смолкло.

Следующие дни прошли в тишине и молитве. Я попытался молиться предельно чисто, как мог. Но к своему огорчению понял, что тонкие незаметные помыслы время от времени отвлекали меня, несмотря на непрестанную молитву. Итак, пришлось сделать печальный вывод: непрестанная молитва, звучащая в сердце, делается слабей, когда я отвлекаюсь. Этого я не ожидал. Значит, отвлекаясь незаметными помыслами, я сам себе наношу урон! Прежде я не видел в помыслах большой опасности, считая, что непрестанная молитва все сделает за меня. Но оказалось, что мою молитву беспрестанно обкрадывают тонкие скрытые помышления. Следовательно, — сделал я для себя вывод, — отсекать все помыслы, вплоть до «сереньких», должен я сам, исправляя собственные ошибки, потому что смотрел на них без особого внимания, попуская им скрытно присутствовать в моем уме. Но то, что они тайком долгое время окрадывали меня, сильно огорчило мое сердце.

Вспомнив старца Харалампия, я отныне твердо решил отказаться полностью от всех помыслов, чтобы непрестанная молитва не слабела и стала более чистой. Это мне более или менее удавалось, когда я совершал молитвенное правило. Но лишь только, устав, я залез в спальник, помыслы вновь стали изводить меня. Горькое открытие, которое пришлось сделать, состояло в следующем: оказывается, я привык, сам того не замечая, засыпать с тонкими мечтаниями, которые текли параллельно с молитвой. Я попробовал не впадать в мечтательные помыслы, но они вновь и вновь, вследствие устойчивой дурной привычки, уводили мое внимание. Я вертелся в спальнике с боку на бок и уже устал им сопротивляться — привычка поддаваться им брала верх. Пришлось молиться о помощи Божией, чтобы не прекращать внимательную молитвенную практику даже засыпая. Но как ни старался я, это мне не удавалось — ум изнемогал от пребывания в одной непрестанной молитве и тайком, снова и снова, уклонялся в мечтания.

«Боже, зачем я привык все обдумывать, впуская в себя помыслы? Какая непростительная глупость!» — укорял я себя, ворочаясь в палатке. Спать я не мог, а ум устал от беспрерывного стремления уклоняться от молитвы. «Господи, ну и запустил я себя! — стыдил я сам себя вслух. — Как я мог глупо предположить, что частое Причащение само очистит ум и сердце и освятит их? Нет, нужно непременно, собрав воедино все свое внимание, целиком обратить его на то, чтобы полностью очистить ум от мельчайших помыслов! Должно быть, — рассуждал я, — благодать литургии дает духовные силы к серьезной молитвенной практике очищения ума и сердца от помыслов и укрепляет душу святым Причащением, а работать над своей чистотой должен все-таки я сам! Нужно обязательно спросить об этом у отца Харалампия…» Как только эта идея родилась в сердце, сразу пришел долгожданный сон, в котором я вновь воевал и боролся с помыслами. Сильно устав от пережитых ночей в неослабной борьбе за внимание в отсечении помыслов и мечтаний, я выбрался на тропу. За своей спиной я услышал торопливые шаги: меня догонял отец Агафодор, возвращающийся из Лавры.

— Батюшка, игумен Филипп умер! Я ходил с другими монахами с Карули и Катунак на его погребение…

Скорбь охватила мою душу:

— Как же теперь мы без него будем жить?

— Да, святой был старец! — с печалью отозвался идущий позади меня мой друг. — Можно сказать, осиротели… Специально за вами зашел на старое место, чтобы вместе пойти попрощаться с Герондой, но вас нигде не смог отыскать! Звал, звал, так и не дозвался…

— Прости, отче, пришлось перебраться в другое место, потому что меня обнаружили монахи-греки. Начали кричать: «Патер, патер!», ну, я и спрятался. А когда услышал, что кто-то кричит «Симон, Симон!», решил, что это искушение какое-то…

Мы продолжали ежедневные литургии в Троицком храме. В гости на Карулю приехал архимандрит — грек с острова Санторин, владелец кельи Русских старцев. Он, вместе с отцом Христодулом, побывал у нас в каливе и вышел оттуда сильно смущенный нашей бедностью. Разрешив ночевать в его келье и доверив нам все свои ключи, он уехал на свой остров. Особенно ему понравился послушник Илья, который перебрался в греческую келью и пообещал непременно приехать на Санторин, что и исполнил впоследствии, привезя оттуда чудесное вино для литургии.

Меня по-прежнему осаждали недоумения и вопросы, измучившие душу и сердце в горном уединении. Их я решил доверить старцу Харалампию, и мы пришли в Дионисиат. Духовник был очень нездоров и лежал на топчане в подряснике в своей келье, но монахов принимал. Затем принял и нас, вспомнив несколько русских слов:

— Как жизнь? Хорошо? — спросил отец Харалампий слабым голосом, но с улыбкой на лице.

— Благословите, Геронда, задать вам всего два вопроса? — перевел мои слова мой верный переводчик.

— Почему два? — старец приподнялся на подушках. — Можно и больше…

— Геронда, продолжаю служить ежедневно литургии на Каруле. Эти ночные богослужения вызывают сильные слезы и очень меня утешают. Но мне совершенно непонятно, почему после таких утешительных слез я снова совершаю мысленные грехи: то и дело впадаю в мечтания и рассеиваюсь. Раньше мне казалось, что с приходом слез наступит бесстрастие, но этого почему-то не произошло…

Отец Агафодор переводил, старец внимательно слушал, затем сказал:

— Вот, что, патер, если не ищешь глубочайший смысл вещей, теряешь мир ума, а с таким умом теряешь и саму жизнь. Молитвенное переживание не путай с бесстрастием и спасением, ибо переживания проходят, а спасение нет! Понял в чем разница? Переживания и слезы могут усиливаться и ослабевать, а спасение, как и бесстрастие, неизменно. Только «Божественный свет постоянен», — учил Григорий Палама. Что такое слезы в духовной практике? Признак очищения сердца. В телесных бранях с нашими страстями есть слезы покаянные. Ощущение первого обильного прихода в сердце благодати вызывает слезы утешительные. Чем больше душа утверждается в благодати Святого Духа, тем больше она пребывает в благодарном плаче, и это слезы благодарственные. От избытка благодати душа проливает слезы сострадательные о тех, кто еще не сподобился принятия милости Божией, и это слезы истинной любви. Но в состоянии Божественного изумления все эти слезы прекращаются, ибо вся душа охвачена неизреченным сиянием Святого Духа. Чистое и кроткое сердце обнажено от страстей и потому обретает мир душевный и так приходит к бесстрастию, «перестраивая свой умный облик в богоподобный вид», по слову святителя Григория Паламы. Чистота или ясность ума — это есть обнажение его от всех помышлений и представлений, а также и мечтаний, о которых ты говоришь, патер, как у тебя случается. Когда ум отсечет все это, он просвещается Святым Духом…

— Отче Харалампие, благословите и объясните, — сказал я, когда старец умолк. — Какие бывают брани? Я от них сильно устаю, когда пытаюсь молиться внимательной и чистой молитвой!

— Для того, чтобы стойко претерпевать брани, патерас, нужно так разочароваться в мире, как жена в муже-пьянице! Брани духовные имеют свои отличия: на первой стадии, когда тело из плоти и крови кажется вечным, а Бог не существующим, мы только укрепляемся в намерении бороться за чистоту сердца, хотя наша борьба всегда оканчивается поражением, поскольку мы все еще пленники греха. Тот же, кто не отчаивается в поражениях, а укрепляется в решимости бороться до конца, незаметно для себя получает помощь Божию и приходит ко второй стадии, для которой свойственно то, что наши брани иногда увенчиваются победой, а иногда приходится испытать и горечь поражения. На третьей стадии монах совершенно укрепляется благодатью, незыблемо утверждается в бесстрастии, покоряет рассеянность ума, вызываемую его дурными привычками и демонами, и постигает, что есть свобода духа, исполненного благодати. Здесь подвижник обретает начатки Божественной любви, которая возогревается в нем молитвой, становящейся самодвижной и нерассеянной. Только овладев бесстрастием, монах может приступить к совершенному утверждению во Святом Духе, в нерассеянности ума и стяжании священного созерцания или исихии…

В дверь постучали. Старцу принесли травяной чай и, пока он пил, я попытался уразуметь сказанные им слова.

— Благодарю вас, Геронда, от всей души. Но теперь еще второй вопрос: почему ежедневное Причащение на литургии не очищает мое сердце, как я ожидал? Хотя я ощущаю после литургии сильную благодать, но ум все равно впадает то в мечтания, то в раздражения, и от этого я сильно унываю…

— Ох, патер, ты спрашиваешь о многом, — вздохнул отец Харалампий. — Царство Небесное или тайна чистого сердца есть замечательный путь, проповеданный Христом; все это останется несокрушимо сиять до последних времен, приглашая стремящихся к спасению обрести его даже в одиннадцатый час. Мышление никогда не достигает покоя. Оставьте мышление и найдете покой душам вашим во Христе. Тот, кто судит и пересуживает, теряет ум, вслед за ним теряет и себя, и Бога. Как он может стоять у Престола Божия и воздевать свои руки, если его ум занят помышлениями? Благодать бежит от такого ума, как от непотребной вони…

В келье наступило молчание. Я терпеливо ждал продолжения слов старца.

— От Причащения сами собой не исчезнут греховные навыки и не разовьются добродетели. Необходимо приложить и собственные усилия, чтобы начала действовать благодать: плач, сокрушение и покаянную молитву. «Прииди, свете истинный! Прииди, жизнь вечная!» — так молился преподобный Симеон Новый Богослов. Если бы мы обладали совершенной чистотой сердца, то просвещение его и великое осияние духа нашего наитием Божественного Духа происходило бы одновременно во время Причастия. Значит, когда с нами этого не происходит, или же происходит в слабой степени, а благодать, приобретенная нами, теряется сразу же после Причащения, то все силы души и тела необходимо употребить на подготовку к литургии. Такая подготовка должна стать нашей пожизненной духовной практикой. Если не постичь Бога, беспокойство ума никогда не прекратится. Когда ум направлен вовне, он рассеивается и запутывается во внешних вещах, и это, к сожалению, происходит у многих иереев даже на литургии. А когда он направлен внутрь, он обретает богопознание. Вот это направление ума внутрь сердца и должно стать твоей непрерывной практикой и во время служения литургии, и во время молитвенного правила!

Немного помолчав, духовник неожиданно спросил:

— Что здесь нужно делать монаху? — он, прищурясь, поглядел на каждого из нас, мы молчали.

— Ох, патерас! — Игумен поднял указательный палец в артритных шишках. — Одно важное делание сохраняет трезвение ума — постоянно спрашивайте себя: «Что я сейчас делаю?», потому что житейские заботы сродни пьянству, как говорит Христос. Это пробудит вас из духовного усыпления и поможет пребывать в непрестанной внимательной молитве и в воздержании от греха в любых его видах: в помышлениях, в словах и в поступках. Всегда совершайте лишь такие дела, в которых обретаете благодать и так придете к бесстрастию!

Старец совсем по-русски маленькими глотками отпивал мятный чай и продолжал говорить:

— Какие бы мысли ни возникали, в благодати они все исчезают и мы обретаем свободу Духа Святого. Поэтому необходимо идти напрямую и успеть стяжать благодать прежде, чем дыхание покинет наши уста. В духовной жизни нет «завтра». Когда человек говорит «завтра», то бесы веселятся. А когда думает: «Сделаю то-то и то-то на следующий год!» — у них праздник. «Это не есть мудрость, нисходящая свыше, но земная, душевная, бесовская», — так учит апостол Иаков. Совершать мысленные грехи и думать — «потом покаюсь», не давая Богу твердого обещания не повторять их, равносильно самоубийству. Заниматься Иисусовой молитвой, особенно, если обрел непрестанную молитву, и продолжать грешить, значит, не получить никакой благодати — ни малой, ни средней, ни высшей. Если не будешь задерживаться ни на одном греховном помысле, как учил нас старец Иосиф Спилиотис, а все помыслы — греховны, они станут подобны следу от лодки в море и скоро исчезнут. Если же медлить в греховном помышлении, это словно высекать из камня идола в своем уме. Необходимо, патерас, твердо решить в своей душе: «Не опущусь на колени перед грехом даже под угрозой смерти!». Таково должно быть спасительное духовное устроение и именно так обоживается душа во Святом Духе. Чем сильнее скорби, вызываемые бранями со страстями и помышлениями, тем крепче, полнее и чище будет богопостижение, возникающее на основе преодоления скорбей, совершенного освобождения от них! Мера новоначальных монахов в борьбе с грехом — сопротивляться ему, средняя мера — бороться и побеждать, высшая мера монашеской практики — непрестанной молитвой отсекать греховный помысел немедленно, не давая ему укорениться. Привыкнув к такому умному трезвению, дух человеческий возводится милостию Божией в духовное созерцание…

— Прошу вас, объясните нам, что такое созерцание, Геронда, поскольку ничего о нем не знаю? Простите, что спрашиваю…

Мне казалось, что прошло всего несколько минут, но отец Агафодор глазами показывал на часы — пора уходить!

— Что такое Божественное созерцание, отцы? Это значит — стоять умом в сердце и безвидно видеть Бога. Все обстоятельства для постигшего истину — каждое искушение, каждое уничижение, каждая скорбь, — становятся непрерывным потоком чистой благоговейной молитвы и священного созерцания. «Созерцание есть продолжение молитвы чистой, ниспосылаемой Духом Святым», — так писал преподобный Исаак Сирин. Желающий непрестанной молитвы ищет покоя ума, то есть бесстрастия. Желающий созерцания ищет безмолвия ума и бездействия тела. Без бесстрастия невозможно никакое духовное созерцание. Созерцательное видение ума — это не мечтательность, монахи, нет! Оно происходит в без-видном свете, когда ум замирает, прекращает свою деятельность. В свете бесстрастия душа изумляется своей первозданной красоте, входя в неописуемый свет Божественной благодати. В священном созерцании молитва становится молчанием ума, не прерываясь ни на миг. Умное безмолвие есть глубокое погружение молчащего ума в светозарность Святого Духа. «Иное дело — молитва, и иное дело — созерцание в молитве. Хотя молитва и созерцание заимствуют себе начало друг в друге», — говорит Исаак Сирин.

— Отче Харалампие, простите, мне непонятно: а как же тогда мир и все остальное, чем живут все люди? Он что — исчезает совершенно? — взволновавшись, задал я последний вопрос.

— В Божественном созерцании, патер, ум забывает обо всем, что не является Богом. И даже выйдя из созерцания, не желает отходить от Бога ни на мгновение. В духовном восхищении или изумлении ум человеческий забывает весь мир, объятый священным безмолвием Христовой любви. «Безмолвники пылающее желание свое к Богу насыщают безмолвием ненасытно и порождают в себе огонь огнем, усердие усердием и вожделение вожделением». Ох, как хорошо сказано у преподобного Иоанна Синайского! — покачал головой отец Харалампий. — Так вот, иеромонаше, тогда просвещенное сердце зрит напрямую славу Божию. Но сущность просвещенного сердца останется вне каких-либо умозаключений. Когда нет слов, тогда и достигается созерцание. В нем теряется ощущение тела и ума, не говоря уже о прочем. Когда такое состояние Божественного созерцания достигнуто, его необходимо поддерживать непрерывно… Можно говорить весь день, дорогие мои, но истина не достигается словами, она достигается практикой! Делать надо, патерас, делать… На этом священном изумлении перед Богом умолкают все духовные проповедники, умолкаю и я…

В дверь раздался стук: пришел доктор, чтобы обследовать старца. Когда мы прощались с ним, он сказал по-русски:

— До свиданя, до свиданя…

Отец Агафодор и я тихо вышли, осторожно прикрыв дверь, не ведая, что видим старца в последний раз. В январе он скончался. Его духовные чада разошлись из монастыря по скитам и кельям. Я очень полюбил этого старца и люблю до сих пор. Господь через отца Харалампия приблизил нас к Афонской традиции, за что я ему сердечно благодарен.

Господи, что есть зло?.. Любовь к себе и ненависть к людям. Иисусе, что есть благо? Ты — истинное и единственное благо, в Котором я ненавижу грехи мои, ибо они не дают душе моей соединиться с Тобою, чтобы в Тебе и через Тебя любить всех людей. Ты сияешь из глаз их, измученных скорбями и горестями, поскольку все они — сыны Божии, но не все познали это так, как те, кто очистил молитвами омраченное грехами сердце свое, омыл слезами замутненные образами мира очи свои, отворил к слышанию уши свои, запечатанные грехом, и ум, порабощенный помыслами, обратил к разумению премудрых словес Твоих. Одних любить, а других ненавидеть — правило мира сего, но любить всех, а наипаче врагов своих, сострадая им в их крайнем невежестве и желая вразумления — заповедь святая Твоя, всеведущий Иисусе, Премудрость Божия. Желаю победить, Господи, всех врагов, которые были или будут, впрочем, не считая их врагами, а благодетелями. Но не тем, что сокрушу их позором или заклеймлю словом, нет, Спасителю мой, но желаю победить их чудесной любовью Твоей, повелевающей сострадать всем людям, печалиться о них и желать им исправления и спасения Божия, ибо это есть единственные врата к восхождению души к Твоим Божественным созерцаниям.

ПОЖАРЫ

Господь Вседержитель, Ты не презрел яслей земных и родился в них, во исполнение пророчеств, где пеленала Тебя, Беспредельного, Пресвятая Матерь Твоя, пеленала и прижимала, любя, к благоговейному чистому сердцу Своему. Умоляю Тебя, не презри сердца моего, этого самого низкого места на земле, в котором прежде находилось стойло дурных помышлений, а ныне я приготовил и прибрал его для Тебя, Высочайшего, и убрал его, словно цветами, молитвой и слезами — для Тебя, Чистейший, дабы Ты родился в нем и возрастал в премудрости и любви Небесной! Смиренно склоняюсь перед Тобою, Владыка, ибо Ты — величайший разум и бесконечная любовь! Словно навоз из стойла, выбросил я из яслей сердца моего грех и смерть, и устлал каменное ложе сердечное нежными побегами веры и упования моего, дабы воссиял Ты во мне во всем величии Твоем, не гнушаясь убожества моего и тесноты моей, сверхнеобъятный Боже! Утешь, молю, истомленный взор мой созерцанием чудеснейшего лика Твоего в глубинах сердечного вертепа моего, сделав его пресветлым чертогом для вечного пребывания Твоего!

Литургия следовала за литургией, составляя основу нашей жизни на Каруле. К нам начали заходить русские паломники, исповедуясь и оставляя поминальные записки с деньгами. Некоторые исповеди выбивали меня из молитвенной колеи на несколько дней. Похоже, паломники смущались исповедовать в России свои грехи и отводили душу на Афоне, разыскивая батюшек, которым они могли бы открыть терзающие их грехи. Но к этим тяжелым исповедям добавилось сильное искушение.

Хотя от ежедневного Причащения душа словно обрела крылья, но исподволь начала ощущаться какая-то сильная сердечная тяжесть, которая стала проявляться в различных телесных недомоганиях. На столике у жертвенника собралась гора поминальных записок от паломников. Читать их приходилось при свечах и бывало на проскомидию и поминовение имен у меня уходило три часа, а сама литургия занимала два часа. Недоумений набиралось все больше и, несмотря на то, что наше финансовое положение улучшилось, благодаря денежным пожертвованиям от паломников, от их исповедей на душе было тревожно и как-то не по себе, словно я взвалил себе на плечи огромный груз, а тащить его не в состоянии. Все это я отложил до встречи с отцом Кириллом, надеясь, что он, как духовник, разрешит этот непонятный тупик, в который я попал.

Зимой я сильно простудился и слег с высокой температурой. Лекарств у нас никаких не было, кроме аспирина, который принес отец Христодул. К тому же, словно одна напасть за другой, ночью от продолжительных ливней в крыше образовалась сильная течь. Вода потоком лилась с потолка в комнату. Штукатурка на стене намокла и обвалилась, залив глиной подрясник и рясу, висевшую на гвозде. У меня не нашлось сил, чтобы подняться и устранить течь. В комнате стоял жуткий холод, поскольку печей у нас в каливе не было. Отец Агафодор подставил под течь на чердаке ведра и побежал в келью старца Ефрема на Катунаки. Оттуда он принес тяжелую железную печь, которую установил у меня в комнате. После этого здоровье мое пошло на поправку.

Я лежал, ослабевший, на койке, когда глубокой ночью на Святках меня разбудили крики за окном по-сербски: «Пожар, пожар! Отец Симон, отец Агафодор, на помощь!» Это кричал серб Симеон. В окне полыхало зарево: горела келья архимандрита Стефана. Пламя над кельей, раздуваемое ветром, бушевало сильное. Начали взрываться газовые баллоны, улетая далеко в море. Мы кинулись к горящей церкви. Мой друг решительно разбил узенькое оконце в алтаре и, изогнувшись, боком умудрился пролезть вовнутрь. Он передал мне мощевик, сосуды для литургии, напрестольное Евангелие и крест. Иконы в окно вытащить не удалось и иеромонах вылез обратно. Церковь тут же полностью охватило огнем.

— Где патер Стефан? Где патер Стефан? — раздались крики сбежавшихся греков во главе с монахом Христодулом. — Патер, беги на пристань, посмотри, может старец туда пошел? Не сгорел же он, — крикнул он сверху, поливая из шланга занявшиеся огнем кусты, стараясь, чтобы огонь не подошел снизу к его келье и не распространился по горе. Держа в руках крест, которым крестил пожар, я кинулся на причал. Там спокойно ходил взад-вперед наш карульский подвижник с посохом на плече. На посохе болталась «авоська» с тремя луковицами.

— Отец Стефан, ваша келья горит! Там вас люди ищут, — закричал я, предполагая, что старец в шоке и не слышит.

— Келья горит? Нет, у меня ничего не горит, — спокойно ответил «папа-Краль» и начал насвистывать какую-то мелодию.

— Мы спасли из церкви мощевик, он у отца Агафодора! А вот крест из вашего храма, возьмите…

Я протянул ему церковную святыню. Серб благоговейно взял его и поцеловал.

— Простите, иконы не смогли спасти, окошко очень узенькое…

Отец Стефан словно не расслышал мои объяснения:

— Хорошо, хорошо. Скажи, что я сейчас приду…

Мы продолжали до утра баграми и ломами растаскивать горящие балки и деревянный остов кельи, поливая его водой, которая слабой струей бежала из подведенного сверху шланга, так как вода в бассейне отца Христодула почти закончилась. К четырем часам утра к пристани причалило пожарное судно. Пожарники протянули с моря толстый рукав и залили пожар.

Утром нас, не выспавшихся, разбудил наш сосед-грек.

— Отцы, надо соорудить старцу келью, а то холода начинаются!

Он раздал нам молотки и гвозди, сам взял пилу и рулон толстой пленки. Из остатков несгоревших балок и железных листов мы соорудили крохотную комнатку, вставив в нее окно и дверь, которые привезли сверху монахи из кельи Данилеев. Отец Христодул отдал старцу свою железную печь. Тот устроился в келье и, кажется, остался доволен. Еще надели две было спокойно. Часов в одиннадцать ночи, когда мы, придя из Лавры с праздника Крещения Господня, собирались немного отдохнуть, вновь раздались отчаянные крики:

— Пожар! Пожар! Горю! Люди добрые, помогите! — судя по голосу, это снова звал на помощь отец Симеон.

— Не может быть! — недоуменно воскликнул мой друг. — Огня вроде не видно…

Я принюхался:

— Нет, дымом откуда-то снова тянет!

Мы выскочили наружу. Над крышей большой кельи монаха Симеона вырывались первые языки багрового пламени и валил густой дым.

— Отец Симеон и вправду горит!

Агафодор стремглав заспешил вниз, прыгая через три ступеньки. Вслед за ним кинулся и я. Вбежав во двор, мы увидели монаха, поливающего огонь водой со двора из двухлитровой консервной банки из-под томатов.

— Отцы, помогайте! Тушите, тушите скорее огонь! Вон там в углу стоят банки с водой! Берите банки и заливайте пламя! — отчаянно кричал он, бегая босиком по двору, освещенному страшным заревом. — Ботинки мои сгорели, вот беда…

Мы схватили банки и несколько раз плеснули воду в дверной проем, где бушевал сильный огонь. Но вскоре увидели, что этими каплями разрастающееся и гудящее пламя уже не остановить.

— Отец Симеон, бросьте ерундой заниматься! Огонь уже все равно не погасить! Нужно святыни спасать…

С этими словами иеромонах смело кинулся внутрь через другую дверь, прямо в горящее здание. Он хватал со стен иконы и передавал мне. Серб продолжал поливать огонь водой, защищаясь от жара рукавом подрясника. Он словно сошел с ума. Мой напарник вытаскивал богослужебные книги, литургические сосуды и изо всех сил старался спасти из церкви, что можно. Иногда поглядывая вверх, мы видели в зареве пожарища наверху отца Христодула и слышали крики греков: они гасили горящие кусты, которые разом вспыхивали, словно порох, забрасывали их землей и рубили горящие деревья. Огонь уже стоял стеной. В руках у меня осталась икона Божией Матери, у отца Агафодора — какие-то ценные книги. Серб стоял с опущенными руками, безвольно глядя в огонь. Я оглянулся, пламя уже вихрилось с трех сторон: сухие кустарники вспыхивали сразу на несколько метров, как будто их поливали из огнемета, отрезая нам пути к отступлению. Лишь со стороны моря справа огня не было, там зияла пропасть.

— Отец Агафодор, нужно уходить! Чего зря стоять? — крикнул я ему.

Он попытался героически еще что-то вынести из горящей кельи, но языки пламени опалили ему бороду. Мне попалась на глаза узкая дорожка с пылающими углями вдоль обрыва, где полыхали кустарники.

— Здесь можно пробежать, если быстро! — указал я на тропинку, окаймленную пламенем.

Мой друг медлил:

— Но там же огонь…

— Вокруг везде огонь! А в этом направлении все же поменьше… Отец Симеон, не стойте, бегите за нами! — крикнул я оторопевшему монаху.

Место, где мы стояли, заволокло клубами дыма и дышать уже было нечем. Молясь Пресвятой Богородице, я побежал с иконой в огонь, мой друг, подхватив связку книг, кинулся за мной. Бедный серб, шипя от боли, босиком побежал по горящим углям. Опаленные, мы выскочили из пожарища и еле отдышались. Волосы на голове и бороде у нас обгорели. У отца Симеона на подошвах ног вздулись пузыри. Агафодор снял свои ботинки и великодушно предложил их погорельцу.

— Надевайте, отче Симеоне!

Тот, кряхтя, послушно надел их на свои израненные ноги и побрел вверх, убитый горем, в келью к отцу Христодулу. Он был совершенно измотан пережитым. Сильный треск и шипение огня раздалось справа, повыше горящей кельи серба Симеона; словно политая бензином вспыхнула новопостроенная келейка «папы-Краля». Он невозмутимо вышел из огня и встал рядом с нами.

— Батюшка, вы второй раз горите! — обернулся я к нему, освещенному ярким заревом пожара.

— Нет, нет, я не горю! У меня же ничего нет, кроме Господа! Чему там гореть?

Он напевал про себя какую-то сербскую песенку. Кто-то из греков сказал присутствующим:

— Отец Стефан тронулся умом!

Подвижник услышал и разгневался:

— Кто тронулся? Я тронулся? Я с Господом живу, как я могу тронуться?

— Патер, патер, успокойся! Это он пошутил… — успокаивали серба монахи, сбежавшиеся из окрестных келий.

Общим советом все решили вскладчину построить старцу новую келью, но отец Стефан предпочел другое место для своего жительства. Он перешел жить в свою пещеру, и страшно было смотреть на его ночное ложе. Из крупных плоских камней аскет соорудил себе помост. На нем по вечерам он разжигал большой костер, а когда он прогорал, старец убирал угли в сторону и, кинув на горячие камни какое-то тряпье, устраивался там на ночлег. Так он и прожил до тех пор, пока его не увезли почитатели-сербы на родину, где он скончался.

Приближался Панигир в скиту Агиа Анна. Давно зная, что в окрестностях скита обитает наибольшее число монахов-подвижников, которых редко кто видит выходящими из своих келий, я возгорелся духом увидеть святых отцов и преподобных Афонской Горы. Увиденное превзошло все мои ожидания: столько благолепных ликов и почтенных старцев, собранных вместе, я не видел никогда! Куда бы ни обращал я свой взор, повсюду их светлые лица источали смирение и кротость. Словно древние отцы давно ушедших времен молились и праздновали песнопениями святую праведную Анну и праведного Иоакима. На клиросе пело братство Герасимеев из скита Малая Анна, одни из лучших псалтов Святой Горы. Тэрирэм в их исполнении окончательно поверг меня в священный трепет: затаив дыхание, я слушал это ангельское пение не шевелясь. Хотелось, чтобы эти небесные мелодии никогда не заканчивались…

На заре мы возвращались в Карулю, находясь под сильным впечатлением от Панигира. Если празднование в Лавре поражало своей торжественностью, то праздник в скиту Агиа Анна запомнился как самый молитвенный и самый монашеский, поскольку монахов, пришедших в храм, было гораздо больше, чем паломников. И, конечно же, отличительной чертой этого Панигира был аскетизм: столько аскетов, собранных воедино, я не видел ни разу.

Из Русского монастыря нам передали новые книги о старце Паисии, очень коряво переведенные, но, тем не менее, не утратившие глубины помещенных в них высказываний известного старца. Его проникновенные слова и изречения западали в душу, исподволь рождая в ней удивительное ощущение, что роднее и ближе из святых отцов современного Афона я еще не встречал.

В один из зимних дней на Каруле сердце мое ощутило дух старца с какой-то особенной силой. Это благодатное ощущение глубоко умиротворило сердце и изгнало из него все помыслы, оставив яркое переживание присутствия самого старца в нашей келье. Полагая, что это минутное преходящее переживание, я не обращал на него внимания. Трое суток я находился в этом состоянии соединения с духом чтимого мною наставника Святой Горы, а затем исповедал это происшествие иеромонаху Агафодору, опасаясь, не вражеское ли это приражение? После трех дней это реальное переживание присутствия старца стало слабеть и более не повторялось.

Сильно утешенный высказываниями отца Паисия, я начал делать выписки из его книг: «Не отдавайте сердце суете, но посвящайте его Богу». «В основе Евангелия лежит любовь. В основе здравого смысла заложена выгода». «Тот, кто что-то берет, принимает радость человеческую. Тот, кто дает, принимает Божественную радость». «В сострадании сокрыта любовь такой силы, что она больше обычной любви». «Любовь неотделима от смирения. В любви ты находишь смирение и в смирении находишь любовь». «Чтобы любовь возрастала, нужно ее отдавать». Много позже мне довелось найти в высказываниях старца некоторую склонность к политике, как иногда водится у греков, но это не поколебало мою увлеченность личностью отца Паисия.

Вскоре появились переводы книг о старце Порфирии, который мне показался небесным гостем на нашей земле, утвердившим сердце мое своими советами в цельном и возвышенном постижении Бога: «Не делай душу местом скорби, сделай ее священной обителью радости во Святом Духе». «Любовь к Богу выражается прежде всего во внимательности к своему внутреннему устроению». «Если вы живете в добре, то зло не причинит вам вреда! Чем оно сможет вам повредить? Ведь добро непобедимо. Можно научиться зло не видеть и оно исчезнет. Великое искусство заключается в том, чтобы презреть зло, не видеть его, как будто его и нет. Потому что в действительности его и нет: зло — это небытие, и существует только в нашем сознании. А мир — добр. Зло не заденет вас, потому что вас будет наполнять благодать. Вы не видите зло, и оно не может причинить вам никакого вреда. Вот так это будет!» Спасибо тебе, преподобие отче Порфирие!

Отношения монаха Христодула с иеромонахом Агафодором окончательно испортились. Он даже не разговаривал с моим другом. Меня наш благодетель тоже начал избегать. Лишь послушник Илья блаженствовал в греческой келье, делал ладан и прекрасно ладил с начальником Карули.

Отец Агафодор получил письмо от своего друга по академии в Троице-Сергиевой Лавре, иеромонаха Диодора, в котором тот написал, что получил келью от монастыря Ставро-Никита в Карее и живет там уже полгода. Мы поспешили встретиться с ним, обрадованные появлением еще одного русского келиота. Суетливая шумная Карея осталась позади, когда мы поднялись к небольшому домику над дорогой, где нас встретил иеромонах Диодор, молодой парень ученого вида в круглых очках, отлично говоривший, как и мой товарищ, по-гречески. Он в то время с большим энтузиазмом взялся за перевод книг о старце Паисии, издавая в России том за томом.

Теперь мы смогли воспользоваться для чтения его рукописями. Мы зачитывались отлично сделанным переводом бесед и высказываний старца. Приметив во мне особенную любовь к отцу Паисию, новый знакомый предложил мне попроситься в духовные чада к известному духовнику на Афоне, ученику старца Паисия, отцу Исааку Ливаносу. Два раза мы втроем ходили в его келью в Карее, но каждый раз этот монах был в отъезде, исповедуя духовных чад.

— Видно, не судьба, отец Диодор! — сказал я с грустью иеромонаху, когда мы в очередной раз нашли замок на двери кельи.

Тот пожал плечами и ничего не сказал.

— Есть еще один опытный в молитве монах, чадо отца Паисия. Его тоже зовут Паисий. — дал мне совет отец Агафодор. — Если хотите, можно к нему зайти!

Чернобородый, с легкой сединой и живыми черными глазами духовник принял нас на веранде своей кельи. Я попытался через переводчиков поговорить с ним о молитве. Монах долго отнекивался, ссылаясь на свои немощи и неразумие. В конце концов, он все же сказал:

— Наш старец Паисий говорил, что если человек думает лишь о собственной выгоде в духовной жизни, у него нет помощи Божией в спасении. Думаю, вы читали, патерас, высказывание святителя Епифания Кипрского: «Истинному монаху подобает непрестанно молиться и петь в своем сердце» Если монах делает это неленостно в уединении и по мере сил в монастыре, то они равны. Я келиот и поэтому мне ближе уединение. Больше мне нечего вам сказать…

Мы вышли от монаха в молчании. Отец Агафодор спросил:

— Ну, как впечатление, отче?

— Мне кажется с ним легко не поговоришь, больше отмалчивается. Вообще как-то разговор не клеился. Наверно, не хотел открываться, — с грустью высказал я свои предположения.

— Монахи говорят, что он большой молчун. А духовник хороший, — заметил отец Диодор.

Следует сказать, что русскому монаху непросто найти духовника на Афоне, вследствие определенной закрытости монашеских общин, объединившихся вокруг какого-нибудь опытного духовника. Если же старец становится известен на Афоне и за его пределами, то стать его учеником еще сложнее. Когда на Святой Горе увеличилось число искателей молитвы из России, нередко приходилось в Дафни или в Карее слышать среди них такие разговоры:

— Отцы, видели в Кавсокалвии старца? Говорят, еще где-то, то ли в Агиа Анне есть скрытый старец, то ли на Капсале, — басил кто-то из компании русских батюшек.

— Недавно пришли братья с Ватопеда, там возле монастыря живет хороший старец. А то слышно, что у румын есть один древний старец, — тоненьким голоском сообщал молоденький послушник, который, похоже, обегал уже весь Афон. Удивительно, что такие же лица и точно такие же беседы доводилось встречать на Афоне и через пять лет, и через десять…

Весьма кстати в тот период появились первые переводы книг святой жизни удивительного монаха и подвижника старца Иосифа-исихаста. Переводы издал в Троице-Сергиевой Лавре наш давний друг, отец Анастасий, директор известного Лаврского издательства. Они произвели на всех почитателей молитвы, в том числе и на меня, самое сильное впечатление: неудержимо ревностный и мужественный дух великого подвижника воодушевлял к сугубой молитве и горячей ревности к спасению души. Его устав всенощных бдений по четкам с поклонами захватил нас своей строгой устремленностью. То, что в нашей молитвенной жизни до сей поры нащупывалось интуитивно, теперь, благодаря книгам старца Иосифа Исихаста, стало ясным и конкретным. Книги оказали нам огромную поддержку в нашем совместном распорядке и открыли богатый опыт Афонской аскетики и молитвы. На Каруле Господь помог нам встать на ноги в духовной жизни, поведя наши души к молитвенному восхождению со ступеньки на ступеньку великой Небесной лестницы.

Ты служил, Господи, обратившемуся к Тебе народу Божию, возвещая ему спасение, ибо Ты- свет, который явился в мир. А я — тьма, сам себя сделавший тьмою, устремившись безоглядно в мир теней и тьмы. Омой и очисти грехи мои, скрывающие непорочность духа моего, призванного Тобою обрести свободу сынов Божиих и жить ею в Духе Святом и стоять в ней непоколебимо, ибо эта свобода — святой дар Твой заблудшим сынам человеческим, среди которых блуждаю и я, заблудший, со своим замутненным сердцем и взором. Отныне устремлюсь же я, дитя Царства Небесного, из построенного мною царства тьмы к бессмертному Царству Божию на крылах покаянной молитвы и благоговейного созерцания! Пусть будет огненная любовь души моей крепостью этих пламенных крыл, чтобы взлетела она к Тебе, восседающему на высоком престоле моей души и сияющему неизмеримою славой, которую ни око человеческое не видело, и которая на ум человеческий не приходила, ибо вся она за пределами представлений и помышлений гордого и сластолюбивого ума, потому что близок Ты, Боже, всякому смиренному и незлобивому сердцу.

МОНАХ ГРИГОРИЙ

Боже, я — пылинка на Твоей ладони! Дунет ветер искушения — и меня нет. Ничто — тело мое и все помышления мои. Бог есть Дух — это известно мне, но познал я и то, что Твоим животворящим Духом сотворено внутреннее мое. Подобный Тебе во всем, скрыт ничтожной пылинкой тела бессмертный дух мой, сроднившийся по дару Твоему с жизнью вечной. Бессильна смерть против духа моего, потому она и гоняется за ничтожной телесной пылинкой и ничто — все достояние ее. Пока я был раб этой жалкой горстки тела моего, все земное преследовало ее — воры, грабители, врачи, политики, ученые. Но когда пугливая душа моя прилепилась к вечному духу внутри меня, сотворенному Тобою, Боже Живой и Вечный, осталась позади смерть моя, ибо встретил я лицом к лицу бессмертие свое в неколебимом Царстве Святого Духа Твоего, в невечернем свете Пресвятой Троицы, в священном созерцании самих истоков присносущего Божественного бытия.

Пока мы занимались поисками духовника, от знакомых паломников пришло известие, что у отца Херувима конфликт с Русским монастырем зашел так далеко, что духовник, со всем своим братством, вынужден был оставить Новую Фиваиду и перейти к болгарам, которые выделили ему келью неподалеку от Зографской пристани. К нему мы и поехали со всем нашим маленьким братством исповедоваться. Но беседа с кротким и любвеобильным схииеромонахом опечалила меня: он твердо настроился бороться с монастырем и отстаивать свои права.

— Отец Херувим, вон русский Андреевский скит в Карее стоит в запустении. Взял бы ты его и сколько пользы принес бы паломникам из России и нашей стране, чем попусту воевать с Русским монастырем! — уговаривал я своего старого друга и духовника.

— Нет, нет, отец, ты не понимаешь… Во-первых, наш монастырь совершенно не прав и они должны это понять. К тому же зло повсюду набирает силу и нам не следует закрывать на это глаза. Нужно бороться! А во-вторых, Андреевский скит для меня будет очень суетен. Будем жить всем братством с болгарами, они русских любят…

На этом мы расстались. Я вспомнил, как этот милый и кроткий монах когда-то рассказывал мне: «Отче, я в детстве очень мечтал стать генералом. Наверное, это настоящее мое призвание…» Спустя некоторое время старец не удержался у болгар. Константинополь-кий Патриарх настоял на выдворении со Святой Горы «смутьяна» схииеромонаха Херувима и его братства. Монахи рассказывали, что он ездил на прием к Вселенскому Патриарху и тот даже топал на него ногами в сильнейшем гневе. Мягкому и кроткому, но воинственному духовнику отцу Херувиму пришлось вновь уехать в Абхазию, о которой он так тосковал. Это меня сильно опечалило…

По дороге, кружащей среди соснового леса и ухоженных виноградников, мы заглянули в небольшой греческий монастырь, расположенный в глубоком ущелье, куда почти не забредали паломники. Эта крохотная обитель еще не увлеклась лихорадочным строительством и спешным ремонтом монастырских зданий на средства Евросоюза, охватившим многие крупные монастыри.

Тихое уединенное место умиротворяло душу. В маленьком скромном храме мы приложились к чудотворным иконам Божией Матери и уже собрались уходить, когда во дворике монастыря, откуда-то сверху, с балкона, раздался негромкий голос, говоривший по-русски с небольшим акцентом:

— Вы откуда, отцы? Из России?

На балконе стоял худощавый монах лет за шестьдесят, с посеребренной бородой.

— Из России, из Москвы, — ответил отец Агафодор. — А сейчас живем в каливе на Каруле…

— А, из Москвы?.. И еще карульские монахи? Поднимайтесь ко мне, — радушно пригласил монах, распахнув вверху дверь.

Мы поднялись на старую деревянную веранду по лестнице с расшатанными ступенями и присели на скрипящую скамью у стола. Старец принес нам кофе и угощения. Даже на веранде слышался запах лекарств. Я внимательно рассматривал этого человека: худой, слегка сутоловатый, длинная седая борода спускалась на грудь. Он имел болезненный вид, но живые умные глаза смотрели зорко и внимательно. Голос его звучал мягко и предупредительно:

— Меня зовут Григорий. Я монах. Живу здесь уже двадцать лет, — не спеша рассказывал он, аккуратно ставя на стол перед каждым из нас стакан с водой и лукум в тарелке.

— Вы хорошо говорите по-русски! — заметил мой друг.

— Когда-то давно, в двадцатые годы, наша семья выехала из России в Англию. Мой отец румын, а мама — русская. Я родился уже за границей.

— А как вы стали монахом?

Новый знакомый все больше начал интересовать меня.

— В монахи меня постриг отец Софроний в Эссексе. Сейчас он стал известным старцем. Читали его книги?

— Нам очень нравится книга «Старец Силуан». Наверное, это самое лучшее из всего, что написано за последнее время…

Я выжидательно взглянул на монаха.

— Да, это так. Книга очень хорошая. Написана на все времена, — кратко ответил отец Григорий.

— А вы долго жили с отцом Софронием?

Мой вопрос заставил его задуматься:

— Долго. Но моей душе очень хотелось подвизаться на Святой Горе, ничего не смог с собой поделать. Так и уехал от своего духовника, о чем сожалею и буду сожалеть до конца дней своих. Подвизался, пока силы были, в разных местах Афона. А теперь болен, здоровье уходит, жизнь почти исчерпана…

Наш собеседник некоторое время молчал. Где-то вдалеке глухо работала бензопила. Должно быть, рабочие пилили дрова. Затем монах продолжил:

— Но не надежда… И чем более приближаюсь к окончательному завершению своей жизни, тем более постигаю глубину и гениальность духовного постижения своего старца. Трудно, очень трудно найти духовного отца. Поэтому, если найдешь, всемерно получай пользу от общения с ним, развивая свое понимание смысла самого спасения…

Он приумолк снова, глядя с балкона на покрытое голубоватой дымкой горное ущелье.

— Отче, скажите нам духовное слово из опыта вашего общения с отцом Софронием, — в моем голосе невольно прозвучало сочувствие.

— Что мне сказать? Все есть в книгах старца. Я не имею такого словесного дара, как у моего духовного отца. Читайте, и Бог откроет вам суть духовной жизни: «Христос, Свет истинный, просвещает и освещает всякого человека, грядущего в мир». То, что читается в храмах, достаточно для нашего вразумления, — опустив голову и углубившись в себя, негромко ответил наш собеседник.

— Отец Григорий, кроме чтения Евангелия, Псалтири и Часослова, я люблю читать и перечитывать «Старца Силуана». Это повествование очень помогло мне в жизни. Но из трудов отца Софрония у нас переведена только эта книга. А хотелось бы услышать от вас живое слово! — не отступал я.

— О чем ты хочешь услышать? — монах поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза.

— Конечно о спасении, отче! Монашеское слово лучше всяких книг. Скажите как умеете. Постараемся понять…

— Мой духовный отец говорил, что хорошо знать конечную цель нашей жизни, но начинать нужно с малых вещей. Они затем становятся прочным основанием для созидания Божия храма в наших сердцах. Тот, кто хранит целомудрие тела, обретает вечную молодость, а тот, кто хранит целомудрие духа, обретает жизнь вечную. Если ты ищешь Бога, то Христос встречает тебя в сердце и приводит к Отцу, сущему на Небесах…

— А как тогда понять слова Христа (Ин. 14:2), что в доме Отца Моего обителей много?

— Святой Дух, Утешитель, — это обитель и утешение для святых и праведных душ, преображенных благодатью Духа Святого. Христос, Сын Божий, — обитель и блаженство для сынов Божиих, обретших сыноположение и соединившихся со Христом. Отец, Запредельная Истина, — Царство Божие и обитель для вошедших в истину и соединившихся с ней в Божественном созерцании. Каждая обитель имеет множество своих различий…

— Как же прийти к этой истине, если она запредельна? Или одна истина запредельна, а другая — нет?

— Человеку не нужны две истины, нужна только одна и она есть Христос, единый с Отцом, Хлеб вечной жизни, сошедший с Небес Божественной Запредельности. Будучи в теле, всё мы знаем отчасти, поэтому можно сказать, что наше знание недостоверно до тех пор, пока мы не придем к этой единой истине, которая освободит нас от всякой недостоверности. Спасение — это прямое, явное и подлинное постижение абсолютной истины во Христе. Пребывание в этом постижении в соответствии с евангельскими заповедями есть священное богосозерцание в духе любви, возводящей нас к Отцу Небесному, где эта истина находится вне всяких созерцаний.

Христос всегда пребывает в Отце, в то время как мы отвлекли свой ум и начали пребывать в суетном тленном мире. Это и есть изначальный грех. Христос не сделал этой ошибки. Если мы хотим уподобиться нашему Спасителю, мы должны соединиться с Ним, ибо Он есть путь, и истина, и жизнь, а также дверь, ведущая в эту жизнь и истину, та Божественная дверь, через которую мы приходим к Отцу Небесному, чтобы пребывать в Нем. Для этого святые отцы оставили нам все свое духовное наследство. Если представляется возможность, с благоговением углубляйтесь в книги светильников Церкви, чтобы обрести духовное рассуждение и уметь отличить истину от лжи. Рассуждение для монаха — великая сила и есть призвание из тьмы в чудный свет Божий.

— Отче, невозможно прочитать всех отцов и все духовные книги, во всяком случае, для меня… Каков прямой путь к спасению?

— «Боговидение приходит через умное действие души, а не через рассудок»; этому мы учимся у святых отцов. Нам надлежит на опыте постичь Православие, но не интеллектом, а сердцем, и таким образом непосредственно стать самим Православием, которое тогда всецело проявляется в нашей жизни и служит открытию в нас единства со Христом.

Монах, помолчав, налил нам воды в опустевшие стаканы и спросил:

— Хотите еще кофе, патерас?

— Спасибо, отче, греческий кофе очень крепкий. Нам достаточно…

Мне хотелось услышать от монаха как можно больше:

— Отец Григорий, почему наша жизнь с годами становится тяжелее и в ней появляется столько скорбей?

— Потому что мы уходим в неверном направлении, все более привязываясь к преходящему миру и погружаемся в него безоглядно, вместо того чтобы повернуть обратно и вновь соединиться со Христом, Который всегда есть посреди нас. Ум, занятый вещами, — это мирской ум, ведущий к полному рабству человека. Ум, обращенный к Богу, есть просвещенный ум, приводящий к спасению…

— Если можно, скажите, отче, каким становится сердце того, в ком воссиял Христос?

— Наши грехи, подобно знойному ветру-суховею, несут нашу душу по жизни в ложном направлении, тогда как Божественный Промысел зовет нас вернуться ко Христу, нашей единственной опоре, прибежищу и победе на грехом. Монах, у которого в священных чертогах сердца безраздельно царствует Христос, вмещает всех благоговейных верующих, подающих милостыню, и если они прилежны и искренни, он обращает их на путь спасения, наставляя в молитвах и покаянии. Если же таких качеств у них нет, помогает им обрести добродетели исполнением заповедей, столь необходимых для прохождения мытарств. Послушных учеников, которые решились вступить на путь смирения и отречения от своей воли, обучает духовной практике в уединении и открывает им познание истины. Если же у них нет к этому соответствующих дарований и усердия, побуждает к покаянной молитве и отсечению помыслов. Родственников и друзей, любящих духовные наставления и стремящихся услышать слово истины, приводит к Церкви и добрым делам. Всех же иных, которые коснеют в своем самодовольстве и отступлении от православной веры, хранит молитвой для будущего покаяния и пребывает в бесстрастии, печалясь об их участи. Так в чистом сердце монаха открывается совершенная любовь Христова, желающая всем спастись в Царстве Истины. Бог, повелевший из тьмы воссиять свету, озаряет наши сердца дабы просветить нас познанием славы Божией в лице Иисуса Христа (2 Кор. 4:6).

Поняв, что монах Григорий дает полные и зрелые ответы на все мои вопросы, я собрался с духом и задал ему личный вопрос:

— Отче, пока я нахожусь в келье или в горах, куда ухожу молиться с палаткой, то молитва остается внимательной. А когда вступаю в общение с людьми или берусь за труды, то периодически рассеиваюсь, что приводит меня в уныние. Как избавиться от этого? Что посоветуете?

— Только в уединении человек может стать духовной личностью во Христе. Если он не найдет себя в уединении, он не найдет себя нигде. «Ибо кто из человеков знает, что в человеке, кроме духа человеческого, живущего в нем?» Вся духовная практика выполняется со вниманием. Если ты внимателен и углубляешь свою молитвенную практику день ото дня, то ты сможешь пребывать в молитве в любой момент и в любых обстоятельствах. Хорошо уметь молиться в уединении, но еще важнее хранить молитву и в трудах, и в общении с людьми. Большая часть людей, даже монахов, совершенно не берегут сердце от рассеянности и сразу забывают о внимании после молитвенного правила. Те же, кто стяжал непрестанную молитву, также по рассеянности позволяют тонким помыслам незаметно окрадывать ее и таким образом теряют благодать. Как Христос всегда пребывает в Отце, так ум должен быть неисходно утвержден в сердце. Учись не отвлекаться в помыслы даже на секунду. Углубляя и развивая внимание, ты приходишь к Божественному созерцанию и Богопознанию. Пусть это навсегда закрепится в твоем сердце. Береги каждое мгновение духовной жизни! Даже на миг собрать ум и вспомнить о смерти лучше, чем всю жизнь учить и проповедовать о спасении, забывая о том, что все подвержено тлению и смерти. Даже на миг всем сердцем вспомнить о Боге и о любви к людям лучше, чем без конца ублажать свое тело и тешить ум пустым богословствованием, что является лишь проявлением эгоизма. Так, миг за мигом, складываются дни, месяцы и годы нашего духовного восхождения в горняя…

На колокольне монастыря зазвонил колокол, оповещая о вечерне. Закатный луч мягко осветил балкон и наши лица.

— Простите, отцы, мне нужно собираться на службу…

— Отче Григорие, своими словами вы словно озарили мою душу! — сказал я с волнением. — Благословите когда-нибудь еще прийти к вам. Не все мне понятно, но я буду стараться исполнить ваши слова на деле. И благодарю вас, что уделили нам время.

— С Богом, с Богом! Если считаете, что мое несовершенное слово полезно, то приходите, когда сочтете нужным. Помолитесь, чтобы Господь укрепил меня: здоровье мое ухудшается и не знаю, насколько милость Божия еще продлит мои земные дни.

Выйдя из монастыря, я не удержался, чтобы не выразить своего восхищения старцем:

— Хочу записать его слова, пока не забыл! Похоже, этот монах знает больше, чем говорит, — поделился я своим впечатлением с неразлучным моим спутником.

— Кто его знает, что он знает и не говорит? — засмеялся отец Агафодор. — Но то, что он сказал нам, обычные вещи. По мне — обыкновенный монах, живет тихо, нигде не известен…

Но мне неожиданная встреча с этим удивительным человеком виделась по-другому и взволновала меня. На плывущем в Дафни пароме, пристроившись у столика на палубе, я записывал услышанные слова, и снова и снова переживал их, вникая в суть.

Необходимость весной получать новую визу на третий год изменила все мои намерения: к отцу Григорию я тогда не попал, просить о помощи с документами отца Христодула мы уже не решились. Оставалось одно — ехать в Россию. От денежной помощи отца Пимена осталась небольшая сумма, как раз на билеты, но не на гостиницу в Салониках. Моего находчивого друга осенило:

— Батюшка, еще будучи студентом Афинского университета, мы часто ночевали в доме для престарелых. Там врачи всегда давали нам пустые койки. Чтобы не ночевать на скамейках на улице, где может к нам прицепиться полиция, предлагаю поехать в богадельню!

Мне пришлось молча согласиться, — что еще оставалась делать?

Главврач, пожилая женщина-гречанка, любезно предоставила нам, как Афонским монахам, две койки, предупредив, что в комнате будет еще один постоялец, больной монах, святогорец. И действительно, на одной из коек мы увидели старого монаха, который с недоумением смотрел на нас. Узнав, что мы с Афона и поняв, в чем дело, он разрыдался:

— Патерас, ох, патерас, никогда, никогда не попадайте сюда! Лучше на Афоне умирайте, чем в больнице! Здесь дают мне мясо, женщины меня осматривают… Все свое монашество потерял, а здоровья не прибавилось! Воробьи ведь тоже птицы, тоже летают, но это все не то… Вот, такой монах-воробей и я… Надо было на Святой Горе помереть!

Это было душераздирающее зрелище. Я не выдержал:

— Отец Агафодор, хоть где-нибудь переночуем, только не в этом месте, не могу…

Мы вышли на улицу. Стемнело. Уже зажглись уличные фонари, а из окон домов лился мягкий свет. Мой товарищ и я стояли возле какого-то кафе, где сидели довольные улыбающиеся люди, неторопливо беседующие друг с другом. Мы совершенно не знали, что делать дальше.

— Вспомнил! — воскликнул иеромонах. — Есть одна знакомая благодетельница Русского монастыря, немка. Можно к ней попроситься переночевать…

— Это не та ли женщина, которая возила меня с отцом Константином по святым местам в Салониках?

— Конечно она! Другой быть не может! Она собирается в монахини, может быть, и нас примет, — обнадежил меня отец Агафодор.

— А сколько ей лет? Возможно, не очень удобно ее беспокоить? — засомневался я.

— Да она уже старушка! Ей лет пятьдесят точно есть, не меньше!

Его довод показался мне убедительным. Немка Маргарита оказалась смиренной богобоязненной женщиной, в волосах уже пробилась седина. Для нее наше посещение стало шокирующей неожиданностью, но она впустила нас в квартиру, несмотря на поздний час. Затем хозяйка принялась дозваниваться до своего духовника, спрашивая благословение, можно ли ей оставить у себя ночевать двух монахов с Афона? После долгих переговоров, разрешение было получено.

— Отче, припоминаю вас, как вы постарели на Афоне! — приветствовала она меня этими словами. — Пока я для вас приготовлю комнату, пожалуйста, пройдите на балкон.

Мы уселись в полотняные кресла и расслабились. Напротив, через улицу, в большом многоквартирном доме гуляла какая-то молодежная компания. Оттуда доносилась громкая музыка, смех и выкрики подгулявшей компании. Нам пришлось повысить голос, чтобы слышать друг друга. На балкон прибежала взволнованная женщина:

— Ах, отцы, говорите потише! Что соседи могут подумать? Скажут, что я кого-то принимаю…

После чая хозяйка устроила нас в маленькой уютной комнате с иконами. Мое внимание привлекла вначале большая копия иконы Спасителя с удивительным запоминающимся ликом.

— Что это за икона, отец Агафодор? — спросил я, внимательно разглядывая изображение.

— Это Спаситель Синайский, написан восковыми красками. Одна из первых Его икон, — объяснил он.

Меня привлек выразительный лик Спасителя и, особенно, Его глаза.

— Очень впечатляет, оторваться невозможно… Теперь для меня после икон преподобного Андрея Рублева эта — любимая икона! — высказал я свое воодушевление.

Лишь впоследствии мне довелось узнать, что поразившая меня икона — Христос Пантократор — выполнена в стиле Файюмской живописи и является почти портретным списком лика Спасителя середины VI века, исполненная в сильной экспрессивной манере, причем различие в написании глаз толковалось как двойственность богочеловеческой природы Христа. «Непременно приобрету себе такую икону для кельи, чтобы молиться перед ней!» — подумал я. Но утром меня ждало еще одно открытие. Хозяйка куда-то ушла. Прохаживаясь вдоль стен комнаты, я остановился перед другим изображением.

— А это какая икона Матери Божией? — указал я на большую фотокопию иконы Пресвятой Богородицы под стеклом.

— Написана, по преданию, евангелистом Лукой. Называется Иерусалимская.

Агафодор остановился рядом со мной.

— Вам нравится, батюшка?

— Очень. Слов нет! Такая родная…

У меня сама собой вырвалась из сердца молитва:

— Пресвятая Богородица, если есть на то воля Божия, благослови нам хоть когда-нибудь побывать в Иерусалиме и поклониться всем местам, где проходили святые стопы Сына Твоего и Бога нашего!

С большим благоговением я поцеловал икону. Вслед за мной это же сделал и мой друг.

— Отцы, идите чай пить! — раздался голос Маргариты. — Я для вас из кондитерской сладостей привезла.

Мы уселись втроем за стол и принялись, стесняясь хозяйки, за чай и пирожные.

— Дорогие мои гости, мне только что пришла отличная идея! — торжествуя, она посмотрела на нас восторженным взглядом. — Я хочу, чтобы вы поехали в Иерусалим и на Синай! У меня духовник в Синайском монастыре. Передайте ему мое письмо. А на дорогу я вам дам восемьсот долларов, надеюсь, что вам хватит!

Мы не знали, что сказать. Иеромонах, разволновавшись, обратился к хозяйке.

— Уважаемая фрау Маргарита, батюшка только что при мне вслух помолился об этом иконе Иерусалимской Матери Божией, которая находится в вашей комнате, где мы ночевали. Это просто поразительно!

— Ах, вот как! — хозяйка быстро встала и подбежала к телефону. — Позвоню духовнику и расскажу ему о чуде!

Она долго звонила и что-то рассказывала. Потом вернулась к нам.

— Духовник благословляет вашу поездку. Я так рада за вас и за чудо Пресвятой Девы Марии!

Она с доброй улыбкой смотрела на нас. Мы принялись горячо благодарить эту благочестивую женщину, желая ей благодатной жизни в предстоящем ее монашестве. Вместе со своими пожилыми подругами-гречанками она устроила нам торжественные проводы в аэропорту. Старушки крестили нас и вытирали глаза платочками. Недостижимый прежде Иерусалим уже тихим гласом своих благодатных святынь звал нас к себе. Бесконечная жизнь стучалась в наши сердца, окрыленные благодатью.

Итак, бодрствуйте, потому что не знаете ни дня, ни часа, в который приидет Сын Человеческий (Мф. 25:13). Читая слова Божий, некогда полагал я, что бодрствовать, значит не спать ночами, проводя часы ночные в молитвенном ожидании прихода Твоего, возлюбленный Иисусе. И окрадывали меня гнусные помышления мои, злейшие враги души моей, притворяясь близкими друзьями и товарищами. Увели они ее в плен мечтаний и фантазий, обольщая и смущая ее похотями своими. Ныне милостью Твоей, Господи, пробудилась она из небытия, узрев воочию врагов своих, и тут же избавилась от мысленного плена, ибо не дано помышлениям удерживать душу в заточении вопреки воле ее. Постиг, наконец-то и я, последний из всех насельников земной темницы, что бодрствовать — значит хранить свою душу, словно чистую голубку, от скрытых врагов моих, прячущихся по темным углам ума моего — мыслей, пожеланий и мечтаний. Трепещет сердце мое, боясь погасить светильник молитвенного внимания души моей, потому что вся она — очи отверстые в ночном мраке! Ведь в любви своей к Тебе, Сладчайший Иисусе, охвачена она огнем благодати и вопиет Тебе: «Се, гряди, Жених мой, поскольку в светильнике моем много масла и неустанно берегу я для Тебя несказанный свет любви в душе моей!»

ПО ТОНКОМУ ЛЬДУ

Тот, кто любит Тебя, Христе, — мудр. А тот, кто исповедает Тебя делами молитвы и созерцания, поистине блажен. На что мне мудрость мира сего, если нет в ней ни капли любви? Она становится тогда лишь болезненным любопытством, которое пытается подглядеть тайны Божии и присвоить их себе, или же дышит ненавистью к людям, желая через знания свои властвовать над ними. Не такова мудрость Твоя, Христе, ибо вся она есть служение людям во спасение их, когда Ты сообщаешь мудрость Свою душе человеческой. А когда Ты эту смиренную мудрость обращаешь всецело к сердцу человека, становится она тем, что тщетно ищут люди на земле, истязая плоть друг друга, — Небесной любовью, сошедшей из негибнущего Царства Твоего, Царства Истины. Когда же мудрость Твоя, Христе, входит в душу, обретает она крылья всеведения, ибо познает тайны Твои, не ища их и не домогаясь, а получает это превосходное знание, как знак сыновства своего у Отца Небесного. А когда любовь Твоя возгорается в сердце человеческом, все оно замирает, объятое огнем Божественной благодати. Вместе с ним замирает и ум, лишенный помышлений своих, и зрит Тебя, Господи, так, как Ты есть, ибо сказано: Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых, и немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное (1 Кор. 1:27).

С отцом Агафодором мы прилетели в Москву и сразу поехали в Греческое консульство, испытывая тревогу. Только предварительный звонок духовника архимандрита Нектария из Фив внушал надежду. Консул принял нас лично. После короткой десятиминутной беседы, нам поставили визы в паспорта и мы, на дрожащих от радости ногах, покинули кабинет консула. Иеромонах, взволнованный удачей, дозвонился в Фивы и от нас обоих поблагодарил духовника за дружескую помощь. Теперь мы могли заняться своей поездкой в Иерусалим и далее — на Синай.

В кабинете отдела внешних церковных связей Московского Патриархата, отвечающего за зарубежные поездки, выстроилась небольшая очередь. У сотрудницы отдела нас ждало огорчение: тур на одного человека в Иерусалим и Синай стоил 800 долларов, именно столько у нас и было. Пригорюнившись, мы отошли в сторону, не ведая, что делать дальше.

— Почему вы так печальны, батюшки? — этот неожиданный вопрос вывел нас из оцепенения.

Две женщины в летах стояли возле нас, с участием смотря на наши скорбные лица.

— Нам в Греции дали восемьсот долларов, чтобы съездить в Иерусалим помолиться и отвезти письмо в Синайский монастырь, — начал объяснять я. — На один билет у нас деньги есть, а на второй — нет…

— Не беда, — сказала одна из них. — Вот вам деньги на второй билет.

Эта добрая женщина достала из сумки деньги и отсчитала нужную сумму.

— Кого же нам благодарить? Как ваши имена? Позвольте, мы запишем их, чтобы о вас помолиться!

Нам хотелось всемерно отблагодарить наших благодетельниц.

— Благодарите Бога, батюшки! А имена наши простые — Зоя и Неонилла…

Выяснилось, что одна из них работала врачом в Кремлевской больнице, а ее подруга, которая помогла нам деньгами, заведовала прачечным комбинатом в Юго-Западном районе Москвы. Они тоже летели в Иерусалим в первое паломничество, как и мы. До вылета оставалось еще около двух недель.

В Троице-Сергиевой Лавре меня разыскал отец Филадельф.

— Отец Симон, очень хотел с вами повидаться! Расскажите хотя бы в двух словах: как жизнь на Афоне? Не жалеете, что с Кавказа уехали?

— Знаешь, отче, не жалею. Как будто в жизни открылись новые горизонты! Хотя, конечно, на Кавказе прошли мои лучшие годы…

— Батюшка, удивительно: несмотря на то, что мы расстались, я вас чувствую даже на расстоянии! Не знаю, как это правильно выразить… Ну, духом что ли? Как будто не расставались!

— Так ты приезжай к нам, посмотришь жизнь на Святой Горе! — пригласил я своего друга.

— Нет, уже не вырваться мне, нет воли Божией! Нужно маму досматривать, она у меня лежачая…

Мы помолчали.

— Кстати, недавно отец Евстафий приезжал, ко мне зашел. Долго мы с ним кавказскую жизнь вспоминали. Золотое времечко было, жили, можно сказать, душа в душу…

Я внимательно посмотрел на иеромонаха, полагая, что он шутит. Но вид его был серьезен. Время все расставило по местам и теперь прошлое для них казалось самым лучшим периодом их жизни. С сожалением пришлось узнать, что наш любимый батюшка снова в больнице. Но теперь пройти к нему оказалось проще: наша знакомая, врач, привела нас с иеромонахом Агафодором в палату, где лежал отец Кирилл.

— А, отцы-афонцы!

Старец весело посмотрел на нас.

— Куда собрались?

— В Иерусалим, батюшка, благословите!

Я кратко рассказал все обстоятельства нашей поездки.

— А как вы себя чувствуете? Как ваше здоровье?

— Какое мое здоровье? — усмехнулся духовник. — Люди увечат, врачи лечат, а Бог исцеляет! Вот, починят и снова за свое послушание- народ исповедовать!

Он протянул руку к тумбочке и достал три коробки дорогих конфет.

— Что же, Иерусалим — это дело благое, да… Помолитесь, помолитесь там, отцы! Мне уж никак, видно, не побывать снова в этих святых местах. А вы угостите там сестер в Горненском монастыре и передайте поклон от меня игуменье матушке Георгии!..

— Батюшка, а можно нам сейчас поисповедоваться? — спросил я.

— Можно, можно…

Отец Кирилл надел епитрахиль и взял в руку крест. Первым исповедовался отец Агафодор, затем я. На исповеди мне пришлось каяться в том, что покинул Святую Гору и занялся оформлением, кроме необходимой нам греческой визы, еще и визами в Израиль и Египет. Заодно покаялся в том, что не удалось сохранить добрых отношений с греком-зилотом, приютившем нас на Каруле.

— Зилоты? А кто они такие? — батюшка в недоумении снял епитрахиль с моей головы.

Пришлось кратко рассказать о том, что они противники нововведений в Греческой Православной Церкви и не признают Вселенского Патриарха.

— Понятно, понятно… — задумался старец. — Дело это сложное, вы в него не влезайте. Ведь на Афоне служат по старому календарю?

— По-старому, батюшка, — подтвердил я.

— Это хорошо. А то, что не почитают священноначалие, это не годится, да…

Он прочитал разрешительную молитву, снова накрыв меня епитрахилью.

— А Федора Алексеевича своего навестишь? Как он поживает?

Старец изучающе взглянул на меня.

— Обязательно навещу, батюшка. Он сообщает, что всем доволен. Ему помогают две послушницы…

— Ну, надо же, даже две! Так, так… Но ты всегда навещай его, навещай… А в поездках храни молитву и она сохранит тебя всюду, хоть в Иерусалиме, хоть в Египте, да… Особо храни мир душевный, «превосходящий всякий ум», тогда поездка будет на пользу. А то, бывает, поедут по святым местам, а в душе святости-то и нет! Ее снаружи не прилепишь… Плотски мыслящие не согласуются с духовными вещами, почему и написано: «Плотские помышления суть вражда против Бога».

— Простите, батюшка, я тоже поступаю часто по-плотски и совершаю ошибки! Недавно видел в Лавре отца Филадельфа. Рассказывает, что к нему приезжал инок Евстафий, которого пришлось отправить из скита, чтобы избежать войны между ними. И отец Филадельф серьезно уверяет теперь, что у них была тогда настоящая дружба… Каюсь в своей ошибке, батюшка, простите!

— Бог тебя простит, отец Симон! Лучше просто любить всякого человека, чем пытаться искать с ним дружбы, которая зачастую переходит в неприязнь. Такая дружба — пустое дело… Даже когда ты ошибаешься, но держишься благодати, вразумление и исправление приходят изнутри, где пребывает Христос, а не извне. Ошибки не раз приводили людей к покаянию и новым открытиям, такова духовная жизнь: без них никаких знаний не приобретешь! Ошибок не бойся, а бойся в них оставаться, да… Сейчас тебе предстоит находиться в миру, а жизнь в миру — словно хождение по тонкому льду: если идешь быстро, пройдешь, остановишься, — провалишься и утонешь! Так и привязанности: стоит лишь привязаться к чему-нибудь в этом мире, сразу проваливаешься и начинаешь тонуть. Поэтому в миру нельзя задерживаться долго, уразумел?

Отец Кирилл строго сдвинул брови.

— Уразумел, отче, благословите! Только у меня есть еще вопрос: часто мне на Афоне приходится выслушивать тяжелые исповеди, от которых я изнемогаю. К тому же чтение огромного количества записок с денежными пожертвованиями от паломников навалилось на душу такой тяжестью, что я начал сильно болеть, словно камни легли на сердце… Что посоветуете?

— Исповеди — это тяжкий крест всех духовников и от этого никуда не уйти, да… Нужно нести немощи людей, которые приходят к тебе. Священник, которому люди боятся исповедовать свои грехи, втайне считает себя более праведным, чем кающиеся ему люди. Они это чувствуют и больше не приходят к такому духовнику. Необходимо ко всем приходящим на исповедь иметь великое сострадание и любовь. Только тот может понести грехи людей, кто смиряет себя ниже всех, да, ниже всех, отец Симон! А в отношении записок вот что тебе скажу: как же ты берешь деньги от незнакомых людей и надеешься, что не будешь за них отвечать?

Я растерянно пожал плечами. Старец сочувственно положил мне руку на плечо:

— Принимать записки и пожертвования и разбираться с ними — это дело больших монастырей и приходов. А если тебе подают поминать некрещеных младенцев, развратных людей, убийц и закоренелых атеистов и ты надеешься ради денег вымолить их всех своими силами? Не бывать такому, отец Симон, не бывать! Потому вот тебе мой совет: не бери ни записок, ни денег от людей, которых ты не знаешь. А если берешь записки, спрашивай, кто в них записан. Следует быть очень осторожным и внимательным к поминовению незнакомых людей, да… Особенно к тем, кто идет против Бога. Самый тяжкий грех — отрицание Бога и святого Евангелия. Те, кто это проповедуют, ведут к самоубийству нации, отрицая всякую возможность обретения святости в этой жизни. Как их поминать на литургии?

— Понятно, отче, простите… Каюсь еще, что не всегда нахожу нужный духовный совет исповедующимся у меня монахам и послушникам. Хочется тут же ответить, а нужного верного слова нет…

Я понурил голову, ожидая укоризны от старца.

— Не так, отче Симоне, не так делаешь… Господь на наши молитвы и просьбы отвечает таким образом, словно взвешивает каждое наше слово и чувство, ибо «Он возлюбил нас до конца», да… Также должны поступать и мы, духовники, чтобы давать ответ по благодати Божией, а не по своему разумению. Каждый раз, когда мы не соединены с Богом, мы выпадаем из этого духовного общения и становимся плотью, в которой Бог не благоволит жить. А ты по-прежнему от себя пытаешься говорить. Это ошибка, серьезная ошибка, отец Симон!

— Понял, батюшка, простите!

Помолчав, я продолжил:

— Некоторые состоятельные люди, которые приезжают на Афон, жалуются на то, что деньги они жертвуют, а благодати за это не получают…

— Потому что жертвуют не живой скорбящей душе, а на различные фонды и программы, как бы откупаясь от людей и считая эти дела не обязанностью, а своей личной заслугой. Если мы жертвуем ближнему большие средства без любви и сострадания, то ничего этим для себя не приобретаем. Благодать за деньги не купишь, да… А когда мы пожертвуем хотя бы копейку из искренней любви и сострадания, то она будет дороже золотых слитков. Умей это различать, сидя на Каруле, — старец внушительно произнес эти слова, чтобы я крепче вник в их смысл.

— Мне кажется, батюшка, Каруля не совсем благоприятное место для меня, — с сокрушением сердечным признался я. — Уже в душе нет того духовного подъема, который был у меня в Абхазии.

— Отец Симон, не будь тем, кто умирает до того, как дождется благоприятных условий для спасения и совершенного отречения от мира. Не следует искать прошлых духовных состояний. В настоящем уже есть все для того, чтобы жить цельно и спасительно. В прошлом этого уже нет, а будущее еще за горизонтом. Если человек живет цельно и собранно в настоящем, он уподобится Богу, у Которого все и всегда есть одно настоящее. Евангельские заповеди говорят нам, что святость спасения доступна всем и потому требует лишь одного — решимости к спасению. Оно есть то, за что не жалко даже отдать эту временную жизнь, чтобы найти ее в вечности…

— Спасибо вам, батюшка, за духовное утешение! Я так вам благодарен, что вы всегда поддерживаете меня и еще больше рад, что имею возможность хоть изредка видеться с вами. Молю Бога, чтобы Он продлил еще ваши лета на этой земле, — я взял болезненную отекшую руку старца и прижал ее к своим губам. — Помолитесь обо мне, отче!

— А ты помолись обо мне у Гроба Господня! Любиши ли мя, отче Симоне? — с обычной светлой улыбкой, как всегда, спросил старец.

— Очень люблю, отче!

— Стремись к совершенному доверию Богу во всем! В твоей жизни главное — еще впереди!

Иеромонах, услышав, что мы прощаемся, постучав, тоже вошел в комнату. Духовник благословил нас обоих.

— С Богом, отцы, с Богом!

Поскольку у нас еще оставалось время, я поехал в Адлер к заждавшемуся меня отцу, а иеромонах отправился к своим родителям в Харьков. В Адлере удалось пожить неделю: сестры уехали по делам на Псху, а к нам на эти дни перебрался послушник Александр (Санча), чтобы порасспросить побольше об Афоне. Федор Алексеевич, соскучившийся по нашей встрече и наслушавшийся рассказов об афонской жизни, сам начал рассказывать:

— Что с людьми делается? Не понимаю… Стою недавно в очереди в магазине. Впереди старушка, уже вся сморщенная, как грецкий орех. Смотрю, читает книгу: «О чем мы должны говорить?» А дальше написано: «Если вы ищите любовь, то вы должны понимать, о чем говорить с мужчинами…» И дальше всякая чепуха! А то мужики с ума сходить начали. Один такой стоит у нас во дворе и ораторствует: «Скоро жизнь наладится и все будет хорошо!» Слушаю его — дурак, не дурак? Когда она становилась лучше? Только все хуже и хуже. А другие ему поддакивают: «Конечно, все должно быть хорошо. Только бы войны не было!» Не понимают того, что когда войны нет, значит к ней как раз все и готовятся! Это похоже, сын, на то, как если бы кого-то без конца обманывали, а он бы говорил: «Скоро все наладится! Скоро все будет хорошо!» А когда будет хорошо? Когда ограбят до нитки? Видать, для кого в церкви нет Бога, у тех в голове для ума нет места…

— Но где-нибудь на земле есть нормальная жизнь, Федор Алексеевич? — Санча не удержался. — Осталось же еще что-то хорошее?

— Осталось, не спорю. Выхожу как-то во двор воздухом подышать. Вижу, девочка разглядывает обрубок дерева, остальные деревья давно посохли. Она маме и говорит: «Мамочка, какой все-таки мир прекрасный!» Для тех, кто только родился, он прекрасный, потому что другого не знают. А мы-то видели каким он раньше был и каким теперь стал…

— Папа, а ты здесь причащаешься? — меня больше всего волновал этот вопрос.

— Причащаюсь, сын, а как же! Хожу вместе с послушницами в Адлерский храм. Иногда монахи на квартире причащают и исповедывают. Слава Богу за все! И монахам спасибо! Особенно Саше вот этому, никогда меня не забывает… — Александр углубился в питье чая и сделал вид, что не слышит.

— Саша, какие новости в монастыре? — спросил я.

— Ездил я, батюшка, в монастырь, хотел остаться, но передумал. Поставили там меня на огородное послушание. Все бы ничего, да прислали на помощь монахам студенток из какого-то мединститута. Какое там послушание? Бросил все и снова в Адлер уехал. Хочу тоже на Афон податься…

— Давай, Саша, оформляй документы и милости просим к нам на Карулю! В тесноте, да не в обиде. С деньгами поможем!

Не желая того, в этот приезд я очень обидел своего старика. Заметив, что он тщательно перепрятывает в шкафу свою старую одежду, я сказал отцу:

— Пап, зачем ты прячешь эти старые вещи, кому они нужны?

Тогда аскетизм составлял для меня основу всей жизни.

— Как зачем, сын? Разные люди приходят, то монахи незнакомые, то какие-то агенты по свету, по воде — того и гляди, чего-нибудь и не досмотришься, — ответил он, старательно запирая дверцы шкафа на ключ.

— Папа, это уже не смешно! Когда тебя не будет, все это старье выкинут на свалку!

Мне хотелось научить отца не привязываться к вещам, но вместо этого он сел на стул и горько зарыдал, закрыв лицо руками.

— Папа, прости меня, сказал не подумав! — просил я прощения, плача вместе с отцом.

Он долго не мог успокоиться, но, в конце концов, мы примирились. На прощанье я попросил отца беречь себя и пообещал, что буду на связи, еще раз попросив прощения. Каждый раз расставание со старичком было очень болезненным:

— Папа, на Афоне, рядом с нами есть телефон-автомат. Буду стараться звонить тебе время от времени. Когда понадобится что-нибудь, я всегда приеду. Послушницы тоже тебе помогут. Если что, врачи рядом, через дорогу! И прости меня за все…

— Ох, сын, в больницу ни за что не пойду! Навидался я врачей… Бог лечит, а врач калечит, так-то! Уж лучше потерплю, чем с ними связываться… А тебя Бог простит!

В Москве мы вместе с отцом Агафодором проведали наших подвижниц из Абхазии, принятых на Московское подворье игуменьей Фотинией. Радостные сестры, постриженные в инокини, окружили нас:

— Идемте с нами, батюшки. Матушка игуменья благословила накормить вас!

За трапезой мы услышали все новости подворья. У инокини Никифоры начались скорби: монахиня, которую она избрала себе старицей, подружилась с новопоступившей молоденькой послушницей. Из-за этих переживаний жизнь у инокини на подворье пошла вкривь и вкось.

— Сестра Никифора, прошу тебя, ходи на исповедь к отцу Кириллу! Ведь это же искушение. Старец рядом, а ты себе дружбу ищешь среди сестер!

— Ах, батюшка, привязалась я к ней, вот и мучаюсь… Буду стараться!

У инокини Раисы дела пошли в гору: ее назначили старшей по кухне и она ревностно исполняла свое послушание, хотя сама очень желала попасть в скит. Инокиня София во время этой беседы сидела очень серьезная.

— А что нового у тебя, сестра? Не унываешь? — спросил я.

Лица всех присутствующих повернулись к ней.

— Батюшка, а я теперь пасу коров! Сверху осенний дождик поливает, а снизу мокрая трава по колено подрясник мочит… Так по грязи весь день и хожу. А хотела в бухгалтерии трудиться. Матушка перед постригом говорит: «Вот, послушница София прежде в университете преподавала, пусть теперь коров уму-разуму учит!» Понимаю, это она не со зла, а для моего смирения. Матушка меня любит, слава Богу за все! Даже мой папа рад: «Учись, говорит, доченька, всему что скажут! Сам не стал монахом, зато дочь — монахиня…». Он мне всегда говорил: «Без трудностей человек не родится!» Чего унывать? Отец Кирилл всегда душу и укрепит, и поддержит. Вы же нам сказали всегда к батюшке обращаться, когда тяжело…

— Молодец, матушка! Значит, все хорошо?

— Нет, не все хорошо, батюшка! Я долго терпела, а теперь все скажу! — в голосе ее зазвучало волнение. — Одна скорбь все же имеется… Летом сенокос у нас был. Так прислали нам в помощь молодых солдат. Я чуть со стыда не сгорела! Кто всеми этими искушениями занимается? Специально, что ли?

Мне пришлось развести руками…

Архимандрит Пимен, узнав, что мы с иеромонахом в Москве, позвонил мне.

— Отец, хочется тебя увидеть. Я как раз улетаю со Святейшим в Минск. Приезжай в Шереметьево в спецтерминал. Там перед отлетом и поговорим.

Он встретил меня у ворот и привел к багажному отделению, где у горы чемоданов толпились архиереи с сопровождавшими их иподиаконами и секретарями.

— Отец Пимен, да тут народу — не протолкнешься! К тому же ты знаешь, мне с начальством всегда как-то неловко…

— Да кому ты нужен здесь? Никто и внимания не обратит. Скоро Патриарх приедет, а мы пока потолкуем, — сильно заинтересованный, он стал расспрашивать меня о предстоящей поездке в Иерусалим.

Между тем толчея увеличилась: во двор терминала въехал кортеж машин с Патриархом Алексием. Все выстроились у машины, желая получить благословение. Я остался стоять за грудой чемоданов, не желая привлекать к себе внимания. Между тем очередь быстро закончилась и мы остались напротив друг друга, разделенные чемоданами. Святейший поднял голову и посмотрел прямо на меня. На виду у всех я выбрался из-за багажа и через весь двор подошел к Патриарху, красный от стыда, что замешкался у чемоданов.

— Вы кто такой? — глухим сильным голосом спросил Святейший.

— Провожающий… — робко произнес я, поражаясь своему неуверенному голосу.

— А откуда? — он внимательно изучал меня пронизывающим взглядом.

— С Афона…

— Ну, Бог благословит…

Это была последняя встреча с Патриархом Алексием, достойно пронесшим свой нелегкий крест Патриаршества в самые жуткие годы российской смуты. Возглавляемые им торжественные литургии в Свято-Троицкой Лавре навсегда остались в моей памяти. Бывало, Святейший, читая по памяти молитвы, слегка ошибался. Он всегда просил в конце у всех сослужащих с ним архиереев, архимандритов и иеромонахов прощение: «Простите меня, отцы и братья, в чем я ошибся…»

Ко мне подошел мой друг. Я не удержался:

— Отец Пимен, а ты говорил, что меня никто не заметит, — пожаловался я.

Тот молча развел руками:

— Ну-ну, бывает, бывает…

В последние дни нас пригласил посетить Дивеево на издательской «Ниве» наш давний друг Анастасий из Троице-Сергиевой Лавры. В дорогу я взял книгу «Записи священника Александра Ельчанинова» и читал ее до тех пор, пока вдали не показались главы монастыря. Теперь эту обитель невозможно было узнать. Возрожденная из руин святыня сияла во всем великолепии своих величественных храмов. Канавка Матери Божией, очищенная монахинями и пройденная множеством ног верующего народа, как и прежде воодушевляла сердце живой и радостной благодатью Пресвятой Богородицы. Святые мощи преподобного Серафима теперь притягивали в Дивеево тысячи верующих со всех уголков России. От обилия паломников рябило в глазах. По-прежнему благодатный Покров Пресвятой Богородицы, словно неотмирным куполом, покрывал этот уголок Русской земли.

В воротах монастыря произошел трогательный случай. Увидев довольно большую толпу нищих, я сказал отцу Агафодору:

— Нужно, отче, подать им милостыню, как мы обычно делаем. Достань наши мелкие деньги!

Он начал раздавать их одним нищим, я — другим. Одна из женщин-нищенок, беря у меня деньги, внезапно спросила:

— Батюшка, а вы не с Афона будете? Больно на вас головные уборы чудные!

— С Афона, с Афона…

Мой ответ растрогал женщину:

— Ой, батюшки мои! Возьмите обратно ваши деньги, а я… а я, — нищенка начала поспешно рыться в своем грязном мешке. — Я сама вам подам на Афон! Возьмите! — она протянула мне десять рублей.

— Я не могу взять от вас деньги, вам нужно на них жить! А мы на Афоне зарабатываем своим трудом, — отказываясь от ее милостыни, сказал я.

— А вы мою денежку отдайте Матери Божией, хорошо? Не отказывайтесь, ради Христа прошу! — стала умолять нищенка.

Ее поступок растрогал меня.

— Ваши деньги я положу у иконы Пресвятой Богородицы в нашем храме! — пообещал я.

С тех пор эта десятка так и лежит под стеклом старой иконы в иконостасе.

После омовения в источнике преподобного Серафима, утешенные общением со святой обителью и ее благодатью, мы отправились в обратный путь. В дороге отец Анастасий задавал вопросы:

— Расскажите, отцы, какое у вас впечатление от греков? У вас уже сложилось представление о монахах на Афоне?

— Отец Анастасий, чем о них слушать много слов, лучше один раз приехать. Это стоит сделать, не пожалеете! Там очень высокая культура православного духа: я ни разу не видел греков ссорящихся или даже повышающих голос на брата-монаха. Когда они о чем-либо спорят, по-восточному жарко и горячо, никогда не гневаются, а по окончании спора дружно идут вместе пить кофе. Но самое главное, конечно, их подвижники и молитвенники, очень сильные старцы! — высказал я свои наблюдения.

— А что скажешь, Симон, как по сравнению с греками отец Кирилл?

Архимандрит с любопытством взглянул на меня.

— Знаешь, отец Анастасий, если бы наш батюшка жил на Афоне, то он там был бы тоже великим духовным светильником, и я бы вновь выбрал только его, несмотря на то, что там много великих духовников. Молитва у них выше, а наши старцы все же помудрее будут! — с глубоким чувством ответил я.

— Подвизаются они сильно, это так, — заговорил отец Агафодор, поддержав меня. — Но много есть и такого, чего не хочешь знать! Иногда строят кельи, словно виллы у богачей. Мне один старец говорил, что если бы православные подвизались так, как подвизаются тибетские монахи, то в Православии все были бы святыми!

— Ну, в буддизме рога и копыта торчат по всем углам, несмотря на все самоистязания и восточную логику! Это они своим учением Запад прельщают, скрыв его сущность. А коснешься Тибета или Индии, как оно есть, то от их синюшных морд и когтей душу воротит! Плетут свою философию, думаешь — умно написано, а потом такой бред начинается, что просто тошно… Начинают, вроде, здраво, а заканчивают заклинаниями своих демонов. А их отшельники — обычные наркоманы, без гашиша — ни шагу… Одно слово — мерзость запустения! Так, отец Симон?

— Так, отче, все так и есть, — согласился я, любуясь весенними лесами, мелькающими за окном машины.

Радостное чувство, что в России есть такие преподобные, как батюшка Серафим, и такие благодатные обители, как Дивеево, сопровождало нас в пути.

Дивны дела Твои, Господи! Когда возрастал я, то все тянул к себе, чтобы защитить тело мое. Когда подрастал, то пытался всемерно укрепить эгоизм души моей. А когда пришел в пору зрелости, то озаботился тем, чтобы возвеличить ум свой над умами других людей. Но коснулась меня искра благодати Твоей и ныне снова я родился в Тебе, Боже, где все вижу иначе и по-иному поступаю. Когда возрастает душа в сострадании, то стремлюсь все отдать, что имеет тело мое. Когда укрепляюсь в цельности духа моего, то прихожу к полному отречению от душевного эгоизма. А в пору зрелости духовной всецело отрекаюсь и от души моей, вплоть до ненависти к ней, и от гордых помышлений ума моего, ибо нахожу опору лишь в Божественной благодати, которая вся — премудрость, вся — любовь и вся — блаженство! Где теперь себялюбие, где эгоизм, где самомнение? Наг пришел я в этот мир и нищим духом уйду из него, облеченный в нетварный свет Царства Твоего, Христе, Царства неизмеримой Божественной вечности.

ИЕРУСАЛИМ И СИНАЙ

Иисусе, сокровище сердца моего, что есть целомудрие ради Тебя? Мир и радость во Святом Духе. Что есть умерщвление страстей ради Тебя? Благодать Божия не в слове, а в силе. Что есть отсечение всех помышлений ради Тебя, Иисусе Сладчайший? Свет Небесный, воссиявший в душе, озаряющий сердце и просвещающий Богосозерцанием духовные очи сердца и познанием слова Божия — ум человеческий. Ты, Господи, смиренно ходил некогда среди людей, нося в Себе Духа Святого. А ныне те, кто в смирении стяжал этого Духа, становятся друзьями Твоими и сынами Отца Небесного, соединяясь с Тобою через священное созерцание. Ты, Христе, чист и свят, но Ты долготерпелив, ибо ждешь из вечности, чтобы даже я, последний грешник, стал чист сердцем, и, оскверненный мысленными грехами, стал свят умом. Потому что Ты сказал (Мф. 5:8): Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят. И кто чист сердцем, если он не сын Божий? И кто свят умом, если он не носит в себе Духа Божия и не распространяет благоухание мира Его повсюду? Разве есть что-либо выше сыновства у Отца Небесного, чего даже Ангелы не имеют? Поистине держусь всем дыханием духа моего за святые заповеди Твои, через которые Ты сотворил нас и продолжаешь творить сынами Своими (Мф. 5:9): Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими.

В Иерусалим мы собрались быстро — у нас не было никаких вещей. Хороший знакомый нашего врача из «Кремлевки» вез нас в аэропорт. Поглядывая на меня сбоку, он говорил:

— Батюшка, как жить по совести? Простите за вопрос…

— По совести — значит делать лишь то, что она подсказывает: нужно уметь ее слушать.

Краткий ответ не удовлетворил водителя:

— А как ее слушать, батюшка?

По характеру он оказался человек дотошный.

— Душой, конечно. Потому что она хочет Божиего, а совесть и есть голос Бога.

— А если душа пива хочет, батюшка? Это правильно?

Мы с отцом Агафодором, не удержавшись, рассмеялись.

— Нет, не правильно! Это желание не души, а плоти…

— Ага, вот оно как… Понятно!

Водитель лихо подкатил к залу вылета пассажиров.

— Доброго вам пути!

В аэропорту Шереметьево ко мне подошла верующая женщина.

— Батюшка, вы в Израиль летите? А в Горненском монастыре будете? Передайте, пожалуйста, Христа ради, вот эту булку черного хлеба монахине Иустине!

Предупрежденный в Патриархии, чтобы не брать никаких передач от провожающих, я спросил:

— А если прицепятся к этой булке, что сказать?

— Ну что вы, батюшка, кто прицепится? А если будут спрашивать, скажите, что купили сами.

Успокоенный, я встал в очередь на регистрацию. Ко мне приблизился служащий рейса на Тель-Авив.

— Цель вашей поездки?

— Паломничество, — ответил я спокойно.

— А что у вас в пакете?

— Булка черного хлеба.

— А зачем вы ее везете в Израиль?

— Монахиня просила привезти.

— А вы сами ее купили или вам передали?

— Сам купил, — твердо сказал я.

— Сами купили? — переспросил израильтянин. — А в каком магазине? Как он называется?

Я замялся.

— Как вам не стыдно! Вы же священник, а обманываете. Я видел, как передали хлеб, — качая головой, сурово сказал агент.

Я молчал. Он сжалился:

— Ладно, проходите. Но обманывать батюшкам нехорошо!

Увидев иеромонаха, благополучно прошедшего такой же допрос, я признался ему:

— Ох, и стыдно же было, отец Агафодор! С этой булкой целая история вышла: пришлось врать и меня раскусили…

— Не нужно было ее брать, отец Симон, ведь предупреждали! — строго заметил мой друг.

— Неудобно было не взять, отче! — оправдывался я.

— Если неудобно, зачем же тогда говорить неправду? Вот, сами и виноваты…

Он был прав, а меня весь полет грызла совесть за то, что начал изворачиваться. «Нет, не должно так вести себя иеромонаху! Прости меня, Господи, впредь так не буду поступать…» — укорял я себя снова и снова.

Из Тель-Авива мы выехали автобусом, полным паломников из России. «Боже мой, я еду по той земле, которую всю прошли драгоценные стопы возлюбленного Христа!» Я не мог сдержать слез, глядя на зеленые холмы с низкорослыми палестинским соснами, сбивающимися кое-где в редкий лесок. Финиковые пальмы бежали за автобусом вдоль дороги.

Сладкий чистый воздух Горненского монастыря пахнул в лицо, когда мы вышли на широкий двор обители с расцветающими кустами мимозы у ограды. Матушка Георгия поила нас чаем и умиленно вздыхала:

— Надо же, с самого Афона отцы приехали! А за подарочек от отца Кирилла спасибо! То-то благодать к нам пожаловала…

Сестры заходили в приемную игуменьи словно по делу, украдкой рассматривая незнакомых Афонских монахов. Некоторые останавливались возле игуменьи:

— Матушка, пусть они нам о молитве расскажут! Когда еще придется услышать?

— Расскажут, расскажут, дайте им после дороги в себя прийти! Вот, батюшка отец Кирилл гостинцы прислал! Не забывает нас, грешных, старец своею любовью…

Матушка хлопотливо ходила вокруг нас, смущенных такой заботой, подливая чай и подкладывая печенье. Мне она чем-то напомнила монахиню Ольгу из Сухуми и сразу стала близкой и родной. Пришлось мне не только в архондарике, но и в автобусах в паломнических рейсах неоднократно говорить сестрам о молитве. Монахини использовали любую возможность разузнать все особенности молитвенной практики.

— Когда и как нам молиться, батюшка, если мы все время в хлопотах с паломниками? Нет времени и сил на правило монашеское, когда же Иисусовой молитвой заниматься? Ни уединения, ни времени на молитву нет, что посоветуете? — их вопросы были выстраданы в бесчисленных послушаниях и в постоянном обслуживании паломников.

— Даже в ежедневных хлопотах можно находить время для того, чтобы собраться и молиться каждый час в течение дня хотя бы пять минут. Это очень поможет душе не впадать в суетливость и сохранить ум и сердце для Бога. — отвечал я. — Если нет ни времени, ни сил на молитву, тогда нужно изощриться, чтобы хранить мир душевный, удерживая внимание от рассеяния посильной молитвой. Когда нет уединения, ни времени на молитву, тогда следует искать их в своем сердце, где всегда присутствует уединение и возможность для Иисусовой молитвы.

Мы подружились с Горненским монастырем прочно и надолго. Началась Страстная седмица. Все эти святые дни мы проводили с иеромонахом в храме Воскресения Христова. Такой благодати, которая встретила нас там, мне не приходилось встречать нигде на земле. Лишь войдя затаив дыхание в храм Гроба Господня, начинаешь впервые глубоко понимать Евангелие, которое становится тогда для сердца, словно заново, живым источником веры и спасения. Несмотря на огромное стечение народа, мы многократно облобызали все святыни и неисходно пребывали в молитве рядом с ними. Из храма не хотелось выходить. Помню, что сердце сразу как будто растворилось в этой невероятной благодати и мгновенно оказалось на Небесах! Запомнилась странным видением строгость богослужения в маленькой коптской церкви, прилепившейся к кувуклии и память о коптских монахах осталась в душе каким-то нерешенным недоумением.

Утром в Великую Пятницу мы попали на крестный ход от Претории ко Гробу Господню. Расторопный отец Агафодор сразу ухватился за крест, который несли священники с возглавлявшим это торжественную скорбную процессию Патриархом Иерусалимским. Меня стразу оттеснили от креста и я бежал за ним вместе с другими паломниками, прыгая со ступеньки на ступеньку и не помня себя от радости. Толчея стояла невообразимая. С этого дня нас с иеромонахом приметили греки-священники храма Воскресения Христова и стали брать на все службы.

Помню трогательный чин погребения Плащаницы, усыпанной лепестками красных роз, во время которого мы с трепетом участвовали в перенесении этой святыни. Долгая и торжественная литургия Великой Субботы захватила нас своей величественностью и предпасхальным настроением. Чтобы не пропустить удивительное схождение благодатного огня, мы остались «ночевать» в храме. Места для сидения долго не удавалось найти, пока молоденький грек-иерей не пригласил нас в алтарь, где мы сидели и молились до самого начала литургии.

К началу схождения благодатного огня мы еле держались на ногах от усталости. Арабы-христиане наполнили воздух выкриками, свистом и барабанным боем. Под свист и вопли какие-то молодые парни устроили пляску, сидя на плечах у своих друзей. Давка все более увеличивалась. Даже в алтаре, где было неимоверно тесно, нас прижали к самому престолу. Впереди стояли две русские паломницы-монахини. Их притиснули к Престолу так, что они вынуждены были опереться на него руками.

— Сестра, грех-то какой! О святой Престол руками касаемся, — сказала негромко одна другой.

— А, ерунда! Освятять! — с южным говором ответила монахиня. — Благодать-то здесь какая, Господи…

Вскоре все эти недоразумения поглотило невиданное зрелище: Патриарх, проверенный полицией и оставшийся в белом подризнике, вошел в кувуклию. В пространстве храма начались вспышки, некоторые лампады загорелись сами собой. У каких-то монахинь, стоящих на балконе, сами собой вспыхнули свечи, которые они держали в руках. Наконец, когда терпение у всех собравшихся было на пределе, Патриарх появился из кувуклии с горящими свечами: суматоха и крики поднялись страшные. В великом ликовании люди казались освещенными благодатным огнем изнутри.

Пасхальная литургия прошла словно в золотом тумане; помню что мы, вместе со служащими иеромонахами, причащали и причащали людей, которым, казалось, не будет конца. Эта Страстная седмица словно переродила нас с отцом Агафодором и наполнила такой духовной силой, что, верилось, можно летать над храмом Воскресения в чистом синем небе и там славить воскресшего Господа. Весь храм предстал мне исполненным Духа Сына Божия, вливающимся в душу, словно река благодати. Вместе с тем удивительное присутствие Пресвятой Богородицы ощущалось в каждом уголке святого храма и собственной души, омытой благодатью, словно веяние чистой, кроткой и нежной материнской любви, исполненной великого сострадания к скорбящим и молящимся в этом храме людям.

Затем нас водили по всем святыням Иерусалима, а также к храму Матери Божией, где монахи подарили нам камешки от Ее гроба. С пением тропарей и Акафистов в переполненном автобусе мы приехали в Вифлеем, где родился Младенец Иисус, побывали в Назарете и на Галилейском море. Повсюду не оставляло ощущение, как будто мы плыли над Святой Землей, не чувствуя ни собственного тела, ни усталости. Назарет — город святого Благовещения, с чудесной базиликой, гора Фавор, с изумительным видом на окрестности и причудливыми облаками над ней, мутный и узкий Иордан, воды которого показались нам Небесной рекой, в которой мы плавали в белых рубахах, гора Блаженств, где Христос произнес свою величайшую Нагорную проповедь, — все это вошло в сердце незабываемым блаженством и живым восприятием всех переживаний исцеленной души, возрожденной в незаходящий свет любви и благодати Христовой.

Опомнились мы лишь тогда, когда пришло время прощания с матушкой игуменьей Георгией и монахинями Горненского монастыря. Матушка сунула нам потихоньку в руку конверт:

— Это вам на дорогу — до Синая добраться и на билеты в Грецию. Храни вас Матерь Божия!

Мы с отцом Агафодором пообещали, что будем переписываться с монастырем, что добросовестно и выполняли еще многие годы. Земля Спасителя медленно скрылась за очередным изжелта-зеленым холмом, и машина покатила вперед по выжженной горячим солнцем местности — в загадочный и непредставимый Синай, встающий на горизонте сиреневыми куполами.

Гора Синай издалека бросилась в глаза. Она походила на стадо сбившихся в кучу каменных овец, которые поднялись к облакам и застыли в вышине неба. Под священной горой, где по склону нескончаемым зигзагом тянулась пустынная тропа к вершине, стоял древний монастырь с Неопалимой Купиной, росшей, по преданию, на том месте, где Бог беседовал с Моисеем из пламени, объявшем терновый куст неопалимым огнем. Высокие кипарисы яркой зеленью оживляли серовато-розовый каменный ландшафт.

Нас встретил духовник монастыря, известный старец архимандрит Павел. Он взял конверт, прочитал письмо и взглянул на нас:

— Удивительно! От будущей монахини Маргариты из Греции приехали монахи даже на Синай? Похвально, очень похвально. Живите, молитесь, подымитесь обязательно на Хорив…

Это восхождение на гору словно окрылило нас; не помню ни жажды, ни опаляющих лучей солнца. В сильном воодушевлении мы стояли на вершине возле храма Святой Троицы. Бесконечные, бурые, опаленные жарой хребты уходили далеко к синему горизонту. Удивительно, что где-то вдали клубились грозовые тучи, и там стояла, как указательный перст с неба, многоцветная радуга. Поистине, во всем этом просторе ощущалось что-то могучее и космическое. Действительно, только здесь мог явиться Бог в облачном столпе пророку Моисею. Спуск с вершины шел другой тропой, прямо вниз, в бездонные провалы к подножию горы.

В монастыре архимандрит Павел дожидался нас:

— А ты, отец Симон, чем намерен заняться? Хочешь послужить литургию? — неожиданно спросил он.

— Отче, я слышал на Афоне, что здесь где-то подвизался старец Паисий. Благословите туда подняться в уединение на два дня. После Иерусалима голова кругом идет, простите…

Я с трепетом ожидал ответа игумена.

— Это скит святых мучеников Галактиона и Эпистимии. Бог тебя благословит! Возьми только ключ у привратника, там сейчас никто не живет… А с нами послужит отец Агафодор, так? — игумен вопросительно взглянул на моего друга.

Я поднялся по гладким, словно обкатанным прибоем наклонным валунам к скиту. В нем жило одно уединение. Со скита открывался прекрасный вид на вершину Хорив, куда Господь сходил в облачном столпе. Раскинув на теплых камнях подрясник, я всем жаждущим сердцем отдался молитве. Облака неподвижно стоя-ли в бездонной синеве. Иногда над головой с шумом проносились дикие голуби. Все пространство в сердце и вовне слилось воедино, сладость покоя не от мира сего охватила душу. Так глубоко и блаженно мне давно не доводилось молиться; волны блаженной радости прокатывались через сердце, подобные зыби Божественного океана — океана невыразимого счастья и Божественной любви.

Горячая благодарность к Богу вспыхнула в сердце с такой силой, что слезы невольно брызнули из глаз. Неперестающий плач сопровождал меня днем и даже ночью. Когда я просыпался, то весь подрясник был облит слезами. Из-за сиреневых гор медленно выкатывался огромный диск солнца. Становилось жарко и душно. Белый круг солнечного диска расплывался за высокими, без очертаний, серо-белыми облаками, истомленными жарой. Снизу, из монастыря, доносился слабый перезвон колоколов. Откуда-то издалека слышался крик пастуха; на далеких склонах гор можно было разглядеть крохотные белые пятна — стада коз и овец, медленно ползущих по ржавым каменным уступам. И снова все словно уходило в какое-то мудрое блаженное забытье, отрезая память от мира паломнической суеты и дорожных путешествий.

За те два дня уединения в келье отца Паисия мой неутомимый спутник успел подняться по жаркой безводной тропе на другую большую вершину, не меньше Хорива, — к гробнице святой великомученицы Екатерины и стал выглядеть в моих глазах настоящим героем. Еще у нас состоялся поход к пещере преподобного Иоанна Лествичника, где мы с глубоким благоговением пропели тропарь и величание преподобному, протянув там несколько четок. А также нас возили в Райфу почтить египетских мучеников.

С немым восторгом напоследок я созерцал лик Спасителя на прославленной иконе в музее монастыря. Христос Пантократор стал моей любимой иконой, и я увез из монастыря несколько фотокопий Его чудотворного лика, написанного в стиле энкаустики — восковыми красками в середине VI века. На прощание игумен подарил нам колечки в память о святой великомученице.

Отец Павел, приметив нашу ревность к уединению, решил от себя сделать нам подарок: он выделил для нас микроавтобус прямиком на монастырское подворье в Каире, увязав нашу поездку с какими-то своими делами. Часов шесть мы мчались по пустыне, когда вдруг увидели вдали гигантский корабль, медленно движущийся среди песков.

— Суэцкий канал! — указал на него водитель-араб. — А вон там — пирамиды!

Далеко, на самом краю пустыни, тремя туманными конусами вздымались удивительные сооружения, о которых я читал еще в детстве. По мере того как мы приближались, они росли на глазах. На въезде в город наша машина свернула куда-то в бок, в ужасающе грязные кварталы, на которые было жутко смотреть. Еще немного поплутав, мы въехали в маленький дворик с аллеей из полузасохших пальм. Старик в полосатой пижаме и домашних тапочках повел нас устраиваться в небольшую комнату с высокими окнами и москитной сеткой, которая нисколько не мешала москитам жалить нас всю ночь. В помещении стоял застарелый запах пыли и запущенности.

Вечерело… Мы поднялись на плоскую крышу подворья: было жарко и душно, как обычно. Убывающий овал луны прятался за высокими тускло-пепельными облаками. С высоких минаретов вопили в радиорупоры пронзительными голосами муэдзины — наступило время вечернего намаза. Возле лица надоедливо жужжали москиты, заставив нас поскорей убраться в комнату.

Утром, пыльным и суматошным, отыскав метро, мы поехали к святым мощам апостола Марка, находившимся в одном из храмов старого города. Огромное современное здание в форме базилики заставило нас онеметь от изумления: таких величественных церковных сооружений я еще не видел. Двери были открыты и мы вошли внутрь. В зале, размером с хороший стадион, стояли бесчисленные ряды кресел. Перед ними, на большом помосте, возвышалось длинное узкое сооружение, покрытое красной тканью.

— Должно быть, это гробница с мощами апостола Марка! — предположил я и благоговейно поцеловал край странного сооружения.

Лишь потом я увидел за ним ряд стульев и понял, что это всего-навсего длинный стол для заседаний, покрытый до пола красной материей.

— Ну вот тебе и раз, к столу приложился! Пусть же это поклонение тоже примет от меня святой апостол!.. — исправил я свою ошибку.

Мой друг рассмеялся:

— Впервые вижу, батюшка, как из благоговения прикладываются к столу заседаний! Храм же с другой стороны, там должны быть и мощи, предполагаю…

Действительно, вход в храм оказался с другого конца этого здания. Копты, потомки древних египтян, оставляя обувь у двери, входили внутрь, набожно скрестив на груди руки. Внутри стоял богато драпированный тканью престол, высотой по пояс. Приложив к нему склоненные головы, верующие копты углубленно и сосредоточенно молились.

— Здесь, батюшка, самое место, чтобы прикладываться! — иеромонах слегка подтолкнул меня вперед.

Почтив мощи апостола Марка поклонами и лобызанием, мы уселись в углу на коврик, как остальные паломники, и достали четки. Было очень тихо и очень благодатно…

* * *

В Иерусалиме в Пасху

Сады мимозой пахнут,

Притворы переполнены

И свечи приготовлены,

И сотрясает здание

Людское ожидание,

Когда придел откроется

И Патриарх помолится,

Чтоб Дух Святой излился

На тех, кто Им крестился…

Ты родил меня в этот мир, Господи, и я возжелал красот, дабы усладилась ими душа моя. Словно грянувший гром с ясного неба услышал я тихий и кроткий глас Твой в юности моей, повелевающий мне спасаться от этого мира. И столько любви, нежности и ласки звучало в небесном голосе Твоем, что оставил я эту землю и весь этот мир и всем сердцем прилепился к Тебе, Иисусе! Для чего же Ты тогда укрыл меня голубым покровом небес и под ноги постелил цветы луговые? Для того, чтобы постиг я, неразумный, что весь окружающий меня мир — словно цвет вишневый для духа моего: созреет он и цвет ему уже не нужен, а нужно лишь одно — единение с Тобою, Единый и преблагой Господи! И чтобы не трепетал я, робкий, отрекаясь от мира сего, сказал Ты: «Мужайтесь! Я победил мир». С Тобою, Боже, и мы, дети Твои, устремляемся на эту великую победу — победу духа над плотью, победу свободы духовной над рабством помышлений, победу света Божественной мудрости над тьмою неведения земного. Ей, гряди, Господи Иисусе!

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Христе мой, сердце души моей, лишь в Тебе вижу, каким я должен стать и каким я не стал, ибо не в Тебя устремлял я взор свой, зеркало души моей, а в мир сей, подобие тьмы и сущая тьма, несмотря на то, что сияет в нем светило земное. Люди тешат себя доводами, говоря друг другу: «Жизнь прекрасна!» Какая жизнь, возлюбленные мои? Та, которая пожирает саму себя, превращая все в тление? Нет, иная жизнь прекрасна — та, которая благодатна и живет Богом и в Боге! Вот такую жизнь не устает восхвалять сердце мое и еще более Подателя этой жизни — Тебя, Господи. Ведь солнце духа моего — Ты, Христе, и миллионы солнц не сравнятся с беспредельным светом благодати Твоей! В Тебе одном я вижу, как в отражении, изъяны своей души и сердца моего, потому плачу и каюсь и прихожу к любви не плоти и чувств, а к любви Небесной, благодатной и благотворной, в которой обнимает дух мой каждого человека и каждую былинку. А глядя в мир, полностью забываю о том, что я есть источник греха, и порицаю всех, и негодую, и ропщу, видя беззакония мира сего, поистине — комедию греха, как сказал один из блаженных Твоих. Господи, прошу у Тебя мужества понести видение уродливого облика оземленившейся в грехах души моей и слез благодати, чтобы очиститься от грехов, дабы узреть в Тебе свой прекрасный изначальный образ, в котором Ты сотворил меня и которым надлежит мне стать, чтобы уподобиться Тебе через священное созерцание, Сладчайший и Возлюбленный Иисусе!

После недолгих поисков нам удалось отыскать в Каирском пригороде Зейтун Коптскую Церковь Матери Божией, где произошло явление Пресвятой Богородицы во время правления президента Насера. Дева Мария являлась над куполом храма преимущественно ночью в образе сияющей фигуры с младенцем на руках. По бокам, подобно светящимся голубям, реяли Ангелы. Явление происходило в течение месяца при собрании трехсоттысячной толпы, в которой находилось много журналистов и фоторепортеров. Во время явлений совершались исцеления и распространялось Небесное благоухание.

С волнением мы вошли в храм и присели на деревянную скамью. К сердцу подступила такая благодать, что закружилась голова, а молитва сама начала сильно пульсировать в груди. Такое явное присутствие благодати ощущалось лишь в Иерусалиме, на Гробе Матери Божией. Насытившись ненасытной радостью небесного благоволения, воздвизающегося над всем этим местом, мы медленно вышли из маленькой скромной церкви. Теперь даже грязный и безобразный город казался совсем другим: по-восточному живописным и экзотичным, а мужчины в длинных рубахах и женщины в длинных платьях — монахами и монахинями.

Любознательный отец Агафодор разузнал, где в Каире останавливалось Святое Семейство — Пресвятая Мария с Младенцем Христом и праведный Иосиф. Крохотная церковь за долгое время совсем ушла под землю и превратилась в пещерный храм. Там мы оставались до вечера, пока сумерки не поползли по сумрачным диковатым улочкам старого Каира. Рядом находился храм великомученика Георгия с орудиями его пыток, на которые невозможно было смотреть без содрогания. Поздно вечером, поплутав по замусоренным переулкам, нам удалось добраться до Синайского подворья, где нас ожидали старые знакомые — каирские москиты.

Одними из лучших людей, с которыми Бог привел познакомиться, оказалась семья протоиерея Димитрия Нецветаева. Нам посчастливилось встретиться со священником в храме русского подворья великомученика Димитрия Солунского. Он сразу забрал нас к себе домой на маленьком автомобиле, ловко маневрируя по задымленным грохочущим улицам, забитым повозками с осликами, мотоциклами, автомобилями, автобусами и спешащими рядом с нами и наперерез всякому движению людьми.

— Главное, отцы, домой доехать благополучно! Страшно, как на фронте! Не понимаю только, как они не бьются… — говорил протоиерей, искусно уклоняясь от скопища автомашин, отчаянно сигналящих друг другу.

Познакомив со своей семьей и угостив нас радушно ужином, отец Димитрий попросил иеромонаха и меня подготовиться к утренней литургии по четкам. Утро застало нас у священного престола, где служили мы втроем. Семья священника стояла на клиросе, а в храме присутствовали верующие — дети и внуки русских эмигрантов первой волны эмиграции двадцатых годов, После богослужения последовал дружеский совместный чай с прихожанами.

— Живем мы дружно и молитвенно… — рассказывал отец Димитрий. — Служим, молимся, людям помогаем. Так вот и состарился здесь, на Каирском подворье. Присмотришься, время как будто стоит, а потом глядь — двадцать лет как ни бывало! Уже и дети взрослыми стали… Конечно, трудно бывает: иной раз кто-нибудь из русских эмигрантов деньгами поможет. Сами, отцы, понимаете: то крышу надо починить, то ремонт церкви требуется сделать. Деньги тают, как сливочное масло на горячем тосте…

Он усмехнулся, придвигая нам поджаренный хлеб и масло.

— Хотя есть здесь и недоброжелатели… Впрочем, где их не бывает? Живут-то здесь, в основном, иноверцы. Копты тоже часто к нам заходят, хорошие, надо сказать, люди. Истинные исповедники христианства в наше время. Ведь у них у всех кресты на запястьях должны быть наколоты, чтобы легко опознать было. Очень их люблю и жалею…

Протоиерей подлил нам чаю и спросил:

— Небось, у вас на Афоне — тишь и благодать?

— Всяко бывает, отец Димитрий! То тишь и благодать, то такие искушения враг наводит, что хоть беги, куда глаза глядят, — отозвался я.

— Да уж, читали о вашей жизни… У всех свои скорби! Это верно, — согласился священник. — Нам с матушкой тоже заботу Бог послал: одних детей женить нужно, других замуж выдавать… Ведь в Каире жизнь не сахар, приходится все терпеть, с Божией помощью!

Священник взглянул на нас.

— А в коптские монастыри не желаете съездить?

Видя наше недоумение, отец Димитрий улыбнулся:

— Не переживайте, ведь там святые мощи великих подвижников первых веков христианства в Египте: преподобного Макария Египетского, Иоанна Колова, Псоя Великого и другие святыни. Согласны? Значит, завтра и поедем. Места эти называются Вади-аль-Натрун, там в древности селитру добывали… Монастыри, которые мы, дай Бог, посетим, известные: Эль-Барамос, Эль-Сурьян, Абу Макар и Анба-Бишой.

После Иерусалима и Синая египетские отцы и места их великих подвигов, о чем я с упоением читал в юности в Древнем Патерике, для меня стали вторым центром по святости. Нестяжательная жизнь коптских монахов стала для меня образцом бесстрастия: полное отсутствие золота и серебра в храмах, скромные священнические облачения, простота и беспопечительность монашеской жизни глубоко тронули меня. Смелое исповедничество христианства, вплоть до мученичества, в непростых условиях враждебного окружения убедило мою душу в несгибаемости человеческого духа, его мужественной красоты, стойкости и верности Христу в любых обстоятельствах и в любом окружении. Но более всего привлекло мое сердце то, что в этой земле три с половиной года жило Святое Семейство, а церковь явления Матери Божией в Зейтуне запомнилась своей необыкновенной благодатной радостью. Время, проведенное в молитвах у великих святынь, пролетело быстро.

— Ну, что, отцы, намолились вдоволь? — через несколько дней спросил протоиерей. — Пора в путь: вам на Афон собираться, а мне в Москву лететь по делам, Отдел внешних церковных связей Патриархии вызывает… От супруги моей возьмите на дорогу две баночки красной икры, подарите кому-нибудь. А вот этот конвертик возьмите от нас на память — поминайте нашу семью… Возьмите, возьмите! — настоял он, заметив, что я не намерен брать от него деньги.

Утром наши пути разошлись навсегда, а память об отце Димитрии и его семье осталась хорошая, трогательная и чистая…

Переполненные впечатлениями, мы вернулись на Афон. Опять знакомое, жаркое, словно выцветшее небо с безводными легкими облачками и свежая, зыблющая поверхность моря, усеянная рыбацкими лодками. Тем временем в Лавре произошли большие изменения: игуменом на Духовном Соборе был избран архимандрит Парфений — еще не старый монах с большими административными способностями. Он тут же отклонил решение Собора монастыря предоставить келью преподобного Антония Великого двум русским иеромонахам.

Мы спешно отправились в Лавру, взяв в подарок две банки икры для соборных старцев. Они качали седыми головами, обещали помощь. После монастырской трапезы кто-то из монахов заметил дым над кельей святителя Григория Паламы, возвышавшейся в пятистах метрах над монастырем на большом скальном гребне. Отец Агафодор, не мешкая, ринулся вверх.

— Батюшка, оставайтесь внизу! А я бегом, чтобы успеть!

Он и еще несколько молодых монахов кинулись вверх по тропе. Остальные, в том числе и я, наблюдали за происходящим. Через полчаса дым начал слабеть и затем прекратился. Вскоре появился испачканный сажей иеромонах, вслед за ним спускались усталые монахи.

— От костра какого-то паломника пожар начался. Слава Богу, успели потушить, — рассказал он.

Греки смотрели на него с уважением. Наши доброжелатели из состава Собора усердно просили нового игумена за нас, говоря, что эти русские — хорошие. Но архимандрит дал твердый ответ:

— Пусть эти русские и хорошие, но вслед за ними приедут другие русские, которые не будут такими хорошими, как эти! Поэтому келья им не благословляется…

Такое известие перекрывало нам все возможности поселиться в афонских лесах, где климат несомненно был более здоровым, чем на Каруле. Хотя наш друг из кельи старца Ефрема на Катунаках теперь стал секретарем в монастырской канцелярии, но и он ничем не мог нам помочь.

— Отец Агафодор, спроси у него: понравилась ли старцам красная икра? — попросил я своего друга.

Он перевел, смеясь, ответ секретаря:

— Они говорят, что похожа на лягушачью…

Поборов уныние, овладевшее нами после отказа в Лавре, нам пришлось обратиться за помощью в Русский монастырь. Игумен, отец Иеремия, принял нас приветливо:

— Здоровье плохое на Каруле? Понимаю, понимаю… Если хотите к нам на келью перейти, спросите отца Меркурия. Я не против…

Духовник внимательно выслушал нашу просьбу:

— Ну, что же, если отец игумен не против, то мы обсудим вашу просьбу на Духовном Соборе. Пока живите на Каруле. Мы вам сообщим о решении монастыря…

Здесь наше дело тоже повисло в воздухе.

Ненасытимая жажда молитвы после Иерусалима и Египта заставила меня подняться в скалы Афона. Набрав в большой пластиковый бак десять литров воды, плескавшейся за спиной, вместе с отцом Агафодором и послушником Ильей, помогавшими мне нести продукты, я упрямо полз вверх по белым пыльным скалам.

— Батюшка, ну зачем вы на такую кручу лезете? — не выдержал Илья. — Можно ведь и на полянках палатку поставить…

— Ставил уже, там всегда кто-нибудь бродит из греков или румын, потом расспросов не оберешься! — ответил я сверху, осыпаемый мелкой мраморной крошкой, которую со скал сдувал ветер.

— Где-то здесь должна быть пещера монаха Пахомия, как мне отцы из Кавсокаливии говорили, — вспомнил иеромонах.

— Этот серб был великим подвижником! — откликнулся я. — О нем хорошо написано в книге монаха, святогорца Антония. Отцы, дорогие, прошу, давайте вместе поищем эти пещеры, они должны быть где-то рядом!

На мое предложение отец Агафодор с готовностью согласился, а послушник недовольно поморщился, но тоже пошел вслед за нами. Через полчаса утомительного лазания по густым и страшно колючим кустам, мы вышли к скальным мраморным стенам, круто уходящим к самой вершине Афона. Первая пещера, обнаруженная нами, оказалась двухъярусной: ее своды перекрывали старые дубовые балки, составлявшие когда-то настил для живущих в ней монахов. Рядом располагалась пещерка поменьше. Но моя радость от этого открытия уникальных уединенных пещер сменилась унынием: эти места посещали люди и даже неоднократно — виднелись следы от свеч и кое-где стояли по скальным выступам бумажные иконочки.

— Батюшка, не унывайте, я слышал от старых монахов, что сам отец Пахомий удалялся в другую пещеру на большой высоте, куда никто не мог подняться кроме него. Говорят, что Лавра дала ему длинную веревку, по которой он поднимался в свое скрытое убежище. Так что дело за вами, — утешил меня мой друг.

— Что же, будем искать… — с улыбкой заметил я, осматривая скалы.

В душе появилась надежда отыскать свою пещеру. Отпустив усталых помощников, я ревностно принялся исследовать местность. Но сколько ни пытался я вскарабкаться по вертикальным каменным стенам, мне не удавалось взобраться наверх. «Придется отложить подъем в Пахомиевский приют до другого раза…» Приняв это решение, я отложил поиски, а вскоре в сторонке от пещер набрел на небольшой гротик, защищавший от ветра и дождя. Набросав внутрь сосновых веток, я с трудом смог поместиться в нем в своей одноместной палатке. Ночью поднялся ужасающий ураган. Ветер, обтекая вершину Афона, развивал огромную скорость и ревел в скалах с воем взлетающего реактивного самолета. Однако место, в котором укрыл меня найденный грот, защищал от ветра большой каменный монолит. И мне оставалось лишь с ужасом прислушиваться к реву урагана, который смел бы меня со скал вместе с палаткой, не найди я это крохотное убежище.

Почему-то на Афоне мне только в тесной маленькой палатке, при тусклом свете крохотной свечи перед бумажной иконочкой Пресвятой Богородицы, становилось так отрадно и утешительно, как ни в каком ином месте. В горном безлюдье в душе рождалась какая-то особая духовная трезвость, замечающая любое движение самого мельчайшего помысла или рассеянности. Только в уединении сердцу открывалась простая и безначальная тайна духовной жизни: если мы живем в миру и миром, то мы мертвы в Боге и для Бога. Под рев разыгравшегося урагана мне вспоминались строки из прочитанных книг, что подвижничество — суть Православия, потому что Богопознание есть вдохновенный подвиг человеческой души. Все больше и больше в этих лесных дебрях сердце мое убеждалось в том, что христианство без аскетики телесной и умной, — не истинно.

Когда я сравнивал свою размеренную жизнь на Каруле с ее ежедневными богослужениями, ко мне пришло познание того, что аскетика есть практическое воплощение всей нашей молитвенной жизни и нашего посильного приближения к Богопознанию. Все внутреннее пространство сердца стало всецело молитвенным словом или безмолвной молитвой, через которую, обогащая и укрепляя его благодатью, открывался безначальный и беспредельный Христос, ставший в нем безраздельно всем, без каких бы то ни было движений ума.

С этого времени пришла уверенность, что самодвижная молитва, пройдя множество испытаний и искушений, утвердилась в сердечной глубине прочно и неисходно, став источником нескончаемой тихой радости, постоянно согревающей душу. Волновало лишь то, что скрывалось за этой молитвой, словно она была лишь дверью к чему-то неведомому и непредставимому, где пребывал Бог. Как будто на какой-то краткий миг эта дверь приоткрылась, и изумленный ум на мгновение остановился, пораженный невиданным зрелищем удивительной неизменности Божественного Духа, в Котором жила сама любовь, вернее, весь Он был одной любовью.

Все последующие дни я пытался закрепить и усвоить это дивное видение, но самому войти еще раз в такое состояние мне не удавалось, поэтому я оставил свои попытки и пребывал в непрестанной молитве, следя за умом и не давая ему впасть в рассеянность или сонливость, в которые он норовил уклониться, лишенный всех помыслов. «Непременно нужно встретиться с отцом Григорием и посоветоваться с ним, когда спущусь вниз, лишь бы только он был жив…» С этим намерением, когда закончились сухари, я спустился на Карулю.

Потребность увидеть монаха Григория, поделиться своими переживаниями и открыться ему, как опытному монаху, звала меня неудержимо в этот уединенный, спрятанный от людей маленький монастырь. Отец Агафодор сопровождал меня до обители, оставшись ожидать моего возвращения за ее стенами. Привычный запах лекарств напомнил о себе еще на лестнице. Старец сильно сдавал и это было заметно по его усталому лицу с темными кругами под глазами. Но духом он оставался бодр:

— Рассказывай, рассказывай, патер. Только говори самое главное… — с сильной одышкой сказал отец Григорий, сидя в старом потертом кресле с пологой спинкой, дышал он трудно и было до слез жалко смотреть на него. — Где был? Где сейчас живешь? На своей Каруле?

— Бог привел, отче, помолиться в Иерусалиме, на Синае и в Каире. Как-то само собой получилось, я даже не ожидал, что это возможно. А с Карули будем уходить, здоровье мое становится хуже и хуже. Лавра дала нам келью на Керасьях, но денег нет, чтобы ее восстановить. Просим поэтому келью у Русского монастыря…

— С Афона монахи ездят, бывает, ко Гробу Господню, и на Синай. А насчет Каира не слышал, — монах через силу улыбнулся. — Что теперь хочешь узнать?

Я, волнуясь, рассказал о своем кавказском молитвенном опыте и любимом старце, отце Кирилле, и как оказался на Афоне, пытаясь передать свое понимание происшедших событий. Подвижник слушал, полузакрыв глаза и покачивая головой в такт этим рассуждениям. Должно быть, в моем повествовании проскользнули нотки тщеславия, потому что сказал он совершенно не то, что я предполагал.

— Знаешь, отец Симон, что говорят об этом святые отцы? «Нет ничего беднее разума, рассуждающего о Божественном без Божественного освящения»! Глупо гордиться благословением старца и приходом первой молитвенной благодати, а также считать, что этого достаточно для обожения своего духа. Поскольку все мы погружены в бесчисленные грехи, вызывающие нескончаемые скорби, наша душа начинает стремиться к спасению, пытаясь выплыть из моря греховной жизни. Как же выплыть из этого греховного моря? Следует почувствовать такое же отвращение к делам мира сего, какое мы чувствуем к предателю. Бойся даже малейшего греха, помня, что небольшая искра может сжечь целый лес. Без строгого соблюдения евангельских заповедей начинает заживо гнить душа и разрушается сама основа духовной жизни. Поэтому заповеди Христовы поставь во главу угла! Говоря в общем, можно сказать, что к Богу приходят два типа людей. У одних сердце и ум, будучи неповрежденными, требуют прямого постижения истины, и они быстро стяжают благодать и просвещение духа. У других душевные недуги велики и они ищут в Боге непосредственного исцеления и лишь затем приходят к осознанию необходимости спасения. Поэтому их путь требует постепенности. Тот, кто поставил себе эту святую цель спасения, должен вначале услышать о практике покаянной молитвы и узнать ее. Этот этап ты прошел более или менее благополучно. Затем то, что узнано, следует выполнять с полным усердием и рассуждением, чтобы, в конце концов, овладеть священным созерцанием. Практика молитвы и созерцания должна принести плоды прямо в этой жизни, потому что в ином мире уже поздно что-либо практиковать, иначе придется уйти из нее, подобно слепцу, падающему в пропасть.

Я молчал, не ожидая такого поворота в нашей беседе. Затем, преодолев нерешительность, спросил:

— Хотелось бы услышать от вас совет, отче Григорие, как проходить искушения в молитвенной практике, и ваше слово о том, как понимать священное созерцание? Во время долгой молитвы душа моя испытывает состояния глубокого покоя и вновь их теряет. Что это такое? — я высказал свои сокровенные недоумения, чувствуя духовную близость к этому престарелому молитвеннику.

— Патер, есть хороший русский перевод греческого Добротолюбия, его и читай. Особенно, главы преподобного Каллиста Ангеликуда. Мне ни в коей мере не сравниться с этим святым угодником Божиим, — он то ли испытывал меня, то ли колебался с ответом, не вполне доверяя мне.

— Геронда, сейчас трудно услышать живое слово. Поэтому и умоляю вас ответить ради духовной пользы, — настаивал я.

— Хорошо. Некоторые соображения по поводу искушений можно сказать. Но все эти слова пусть будут только в виде совета… Итак, если мы что-то познаем в Боге, то такое действительное познание никогда не даст нам отступить перед любыми искушениями, потому что «Бог есть Свет, в Котором нет ни единой тьмы». В этом проявляется сила и действенность нашего духовного постижения. Испытай себя и пойми, что дух человеческий не может быть побежден никакими искушениями! Разве мы интуитивно не чувствуем этого в своей душе? Но необходимо знать, насколько важно для спасения иметь духовное рассуждение, о котором тебе говорил твой старец! Если в молитвенной жизни не происходит возрастания рассуждения, то это верный признак того, что молитвенник сбился с пути. Только с приобретением духовного рассуждения человек становится бесстрашным перед злом и быстро стяжает полноту благодати!

— А разве возможно до полноты благодати стяжать духовное рассуждение, отец Григорий?

— Быть человеком и не развивать в себе добра — это утрата смысла жизни, полная самообмана, и величайшая глупость. В отношении спасения люди делятся на две категории: первые всегда думают так: «Что хорошего может сделать для меня этот человек?» И такими людьми забиты пути и перепутья. Другие же думают иначе: «Что хорошего я могу сделать для этого человека?» И эти люди встречаются реже, чем клад с золотыми монетами. Для первых предназначен путь земных мытарств, пока не поумнеют, для вторых — путь спасения, пока не спасутся.

Прямое предназначение человека — развить в себе с помощью благодати всевозможные благие качества, среди которых первое — рассуждение! Рассуждение и приход благодати возрастают рука об руку, чтобы явить в сердце человеческом пребывающего в нем Христа, то есть стать христоподобным человеком.

— Понятно, отче, но пока придешь к этому состоянию христоподобия, не один раз упадешь, и это вызывает отчаяние…

На мое замечание монах веско и внушительно сказал:

— Если в стяжании добродетелей происходят падения, вновь и вновь поднимайся через покаяние и исповедь, обещая Богу и себе более не совершать никаких грехов.

— А есть ли какая-то постепенность в стяжании благодати, отец Григорий?

— Вначале мы отсекаем все греховные действия тела, речи и ума, затем отсекаем гордыню и, в заключение, — все пристрастия. Так обретается благодать.

— А каковы ошибки на этом пути, объясните, отче, прошу вас!

— Что говорит апостол Иоанн? Мы знаем, что мы от Бога и что весь мир лежит во зле (1 Ин. 5:19). Если мир лежит во зле, то результатом его познания всегда будет разочарование. А плодом пристрастия к нему — отчаяние! Поэтому тот, кто стремится возлюбить суету мира сего, разве не сумасшедший? Когда все действия совершаются нами лишь ради этой жизни, то, в конце концов, выходит, что все делается лишь ради рабства диаволу. И это является самой серьезной ошибкой. Рабами мы становимся только у диавола, а у Бога мы становимся сынами Божиими. Но если же мы все поступки начинаем совершать ради вхождения в Царство Христа, тогда каждое наше действие есть шаг в жизнь вечную. Из всех наших спасительных действий самое лучшее — смертная память! Тот, кто укореняется в ней, уничтожает всякую гордость и тщеславие и незамедлительно приходит к спасению. Именно поэтому монах есть любитель и делатель непрестанного плача. Смертная память — это всегда открытые для нас врата спасения!

— А как развивать рассуждение, Геронда? Что для этого нужно делать практически?

— Тот, кто настойчиво стремится к совершенному благу и полностью, во всех мелочах, отвергает всякое зло, быстро развивает в себе рассуждение. Очень важно отсечь мирское мудрование или плотское мышление. Мысли — это конвульсии сознания, его затемнение, из-за чего оно не может функционировать нормально. Когда рассуждение ничтожно, тогда слушают и не помнят, пытаются понять и не могут, молятся, а в душе не рождается благодать. Этого нужно всемерно избегать. Для стяжания благодати сознание должно быть наполнено не помыслами, а Христом!

— Я вам очень благодарен, отец Григорий! Если у вас есть еще немного времени и сил, поясните мне, в чем разница между непрестанной молитвой и созерцанием?

Мне непременно хотелось выяснить этот вопрос, хотя с моей стороны столь долгое пребывание у старца уже граничило с невежливостью.

— Молитва, даже непрестанная, или, как русские говорят, самодвижная, еще относится к этому миру, но Божественное созерцание полностью выводит нас из мира. Это есть настоящее отречение, без которого невозможно стяжать обожение! Только в созерцании полностью прекращаются все мирские заботы и попечения, становясь евангельскою нищетою духа, ибо для таких душ открывается во всей полноте Царство Небесное…

Монах болезненно пошевелился в скрипучем кресле и умолк, не проронив больше ни слова. Воцарилось молчание. По крыше забарабанил неожиданный летний дождь.

— Я вас не утомил, Геронда? — коря себя в душе за назойливость, спросил я.

— Нет пока. Ты редко приходишь, патер, — пальцами рук он потер себе виски, массируя их. — Говори, что еще хочешь узнать?

— Отче, прошу вас, дайте мне наставление, чтобы стяжать духовное рассуждение и прийти к священному созерцанию… — сглотнув в горле комок от волнения, умоляющим голосом обратился я к старцу.

— Какое же тебе дать наставление? Оно всегда одно — днем и ночью трезвись, наблюдай за своим умом, ради «пленения всякого помышления в послушание Христу» (2 Кор. 10:5). Это есть главное правило всей духовной жизни. Это есть единственное совершенное покаяние и трезвение, заповеданное нам Евангелием и святыми. Потерять трезвение ума — значит утонуть в беспрестанных падениях во зло, что есть кошмар греховной жизни. Трезвение ума и есть само созерцание, которое предназначено для тех, кто сыт по горло мирской жизнью. Когда ум овладеет непрестанной молитвой, созерцание открывается само.

— Геронда, а созерцание и обожение души — это одно и то же, или нет? Я путаюсь в этом, — признался я.

— Старец Софроний говорил: «Видеть свой грех составляет начало созерцания». А об обожении он как-то сказал совершенно замечательно и глубоко: «Истинно веруют во Христа только те, которые веруют в свое обожение». Следовательно, единственная истинная форма жизни — быть святым по благодати Духа Святого. Быть святым значит быть обоженным или богоподобным человеком. Старец не раз говорил нам, что когда умаляется Божественное Откровение и низводится до нашей меры невежества, тогда для всякого чело-века исключается возможность истинного покаяния и освящения души. Мой духовный отец допускал, что многих христиан некоторые тексты Священного Писания и святых отцов Церкви приводят в смущение и о них они не хотели бы даже слышать. Но, по правде, само это смущение является непреложным свидетельством того, что со своим лжесмирением они не желают постигать истины Божественного Откровения. В ответ можно сказать словами Христа (Еф. 5:15): Блюдите… како опасно ходите. На этом, отец Симон, нам следует сегодня остановиться. Мне пора принимать лекарства, а потом собираться на службу. Старайся руководствоваться этой небольшой благодатью, обретенной тобою в горах Кавказа, и ничего не оценивай своим греховным умом. Пропитай все свое сердце благодатной силой любви, чтобы оно уподобилось сердцу матери, больше всего на свете любящей своего единственного ребенка. Следуй советами благодати, невзирая на ошибки, ибо без ошибок не стяжаешь мудрости духовного рассуждения. Со временем эти ошибки исчезнут, если будешь усердно пребывать в трезвении ума, о котором ты услышал. Продолжай обучаться практике такого трезвения и сообщай мне о своих молитвенных опытах…

— А когда можно приходить к вам, отче Григорие?

— Только когда вопросы начнут гореть в душе, требуя их разрешения…

Поцеловав пахнущую лекарствами худую руку монаха, я вышел из монастыря.

— Ну и долго же вы, батюшка! Я даже сомлел, дожидаясь вас.

Мой друг заметно нервничал.

— А ты молись, чтобы зря не сидеть! — посоветовал я.

— Молился, уже сил нет… Буду брать с собой какую-нибудь духовную книгу на греческом, чтобы переводить. Как благословите?

— Вот это дело стоящее! А то переводов хороших нет, даже жалко. Был отец Диодор, и того недоброжелатели съели, уехал…

По бегущей через лес дороге, раскисшей от недавно прошедшего дождя, мы добирались до причала и уплыли на пароме в свою келью на знойной Каруле.

В Тебе я был, Боже, от начала, как Твое предопределение в вечности на мое рождение в мир в конце времен, точно так же, как и предопределенность каждого человека, с которым мы дышим одним воздухом земли сей. Но тогда и Ты, Господи, был во мне от самых истоков бытия. Ведь то, что Ты для души моей роднее и ближе всего, говорит мне, что в Тебе сокрыта жизнь моя, Отче мой, пребывающий на высочайших небесах сердца человеческого! Прилеплюсь ли я к миру — нахожу в нем смерть свою, прилеплюсь ли к Тебе — и встречаю блаженные объятия Твои, Господи Неба и земли. В Твоих объятиях истаивает мой ум, в них восторгается душа моя к славе Твоей, для глаз человеческих ярчайшей всех светил вселенной. В нескончаемом блаженстве к любви Твоей устремляется дух мой, ведомый Святым Духом Утешителем, и не находит ей ни конца, ни начала. Обозреваю я тщетно, ища в любви Твоей безпредельной хотя бы какие-нибудь горизонты, но всюду зрю лишь Тебя, Единого, мой Иисусе, несозданный свет сердца моего, вместившего Тебя, Невместимого.

ВЕЛИКИЕ СКОРБИ

Молюсь Тебе я, ничтожный, Тебе, — Вседержителю и Царю сущего и сверхсущего: «Да приидет Царствие Твое». Помышлял я некогда о нем, как о заоблачном мире где-то вне пределов земли, ибо не разумел премудрости слов Твоих, Иисусе. Доколе Ты Сам не открыл мне страницы книги Твоей дивным мановением святой десницы Твоей и не очистил незрячие очи души мой к видению непостижимых тайн Твоих. Даже став священнослужителем Твоим, Христе, повторял я бездумно святые слова: «Яко Твое есть Царство, и сила, и слава во веки веков», полагая, что Твое Царство за перевалами жизни человеческой и за морями скорбей людских. Ныне же не вижу нигде ни песчинки, о которой мог бы сказать: «Вот, она не от Царства Его!» Не только песчинки, но даже атома не вижу нигде, ибо воссияло Царство Твое, Христе, внутри и вовне души моей, стирая все границы между внутренним и внешним. Если есть где-либо внешнее, тогда все сущее стало бы внешним. Но когда я сам есть внутреннее, то все бытие есть внутри меня, неразделимое и неотъемлемое от меня самого. Поистине, приходит невместимое Царство Твое в каждого из нас, когда мы прямо узрим Его в себе и вокруг, восклицая в изумлении: «Истинно, Твоя есть держава, и Твое есть Царство, и сила, и слава, ныне и присно, и во веки веков!»

Свирепый осенний ветер срывал пену с гребней стоячих свинцовых волн и с грохотом разбивал о пристань тяжелые клокочущие массы воды. Водяная пыль стояла над всей Карулей и даже в открытую форточку нашей каливы ветер забрасывал соленую мельчайшую взвесь. Легкие мои не выдержали осенней сырости. Вновь появились кашель и одышка, здоровье начало быстро сдавать. Но отступать я не собирался, проводя все дни в литургиях и молитвах. Начавшиеся шторма окончательно отрезали меня от встреч с монахом Григорием и я долгое время не знал, жив ли он или его уже нет в монастыре.

Несмотря на пронзительный сырой холод (а в воздухе уже мелькали первые снежинки, быстро тающие на скалах и на стеблях колючих кактусов), наш сосед, богатырь Христодул, ходил в одном подряснике, с закатанными по локоть рукавами. Он даже не топил печь. А мы поддерживали тепло в продуваемых ветром комнатах мелким хворостом и горбылями, собранными на берегу. Видимо с какого-то корабля сорвало доски и прибило на Карулю. Ураганом завернуло в рулон кровлю на каливке послушника Ильи и нам стоило больших усилий разогнуть старое крепкое железо обратно, укрепив крышу большими камнями. То же самое мы сделали и на нашей каливе, придавив крышу, где можно, громадными обломками скал, иногда срывавшимися сверху: их не смог бы сдвинуть самый свирепый северный ветер.

Отношения с монахом Христодулом дошли до того, что он отобрал у нас ключи от Троицкого храма, сославшись на благословение архимандрита с Санторина, полученное им якобы по телефону. Как потом выяснилось, наш сосед напугал доверчивого грека сообщением, что русские хотят отобрать у него церковь и келью. Пришлось соорудить временные престол и жертвенник в моей комнате, где мы иной раз угорали от духоты.

Послушник Илья вновь переселился в свою хижину на обрыве. Он не унывал: Афон явно пошел ему на пользу. Он с удовольствием приходил к нам каждое утро в четыре часа и с большим благоговением пел на литургиях. Греческий язык дался ему легко и он уже сам мог довольно свободно изъясняться с нашим соседом на разные темы и даже уговорил его вернуть ключи от храма. Тот покровительственно хлопал его по плечу:

— Казак, настоящий казак! — это слово в устах отца Христодула означало высшую похвалу. — Эндакси, служите литургии. Все хорошо!

Периодически мы навещали старца Стефана и приносили ему продукты, как и все остальные сербы на Каруле. Он отказался категорически от строительства всяких келий и продолжал жить в пещере, согреваясь большим костром и горячими камнями, нагревавшимися от жаркого пламени. Этим костром он пугал жившего по соседству, чуть выше, отца Христодула, сильно опасавшегося очередного пожара, пока сербы не увезли старого подвижника на родину. Вспоминается его последнее появление в нашем жилище. Пропахший дымом и почерневший от сажи «папа-Краль» держал в руке новый кошелек:

— Симон, смотри сколько денег!

Он раскрыл кошель, в котором действительно лежали большие купюры. — Нашел у себя на ступенях. Должно быть, паломники только что сверху прошли. Возьмите себе: хотите- грекам отдайте, хотите — себе оставьте…

С невозмутимым видом он смотрел в сторону, протягивая кошелек.

— Отец Стефан, вы нашли его, вы и отдайте найденное в полицию, там разберутся! — предложил я.

Старец неожиданно вспылил:

— Еще чего! Буду я по полициям таскаться! Не хотите брать, сейчас выкину его в море!

Он взмахнул рукой, намереваясь швырнуть деньги в пропасть.

— Хорошо, хорошо, отче! Давайте нам этот кошелек, мы отвезем его в полицию…

Отец Стефан, довольный, собрался уходить. Мы собрали ему пакет продуктов: рыбные консервы и вермишель, вложив все в его прокопченную дымом руку. Отшельник, тем временем, внимательно смотрел вниз:

— А это что? Паломники еще не уехали? Ну-ка, патерас, бегите скорее вниз. Спросите, может кто-то из них потерял деньги?

Он указывал на пристань своим черным худым пальцем. Мы с иеромонахом, прыгая по ступенькам, кинулись вниз. Маленький паром «Агиа Анна» только показался, идя от конечного мыса Святой Горы, борясь с волнами. На голос отца Агафодора греки переглянулись: один начал шарить у себя по карманам. Увидев свой кошелек в моих руках, он страшно обрадовался. Грек взял бумажник и вытащил из него сотенную бумажку:

— Панагия, Панагия! — бормотал он, указывая на храм Пресвятой Троицы.

Эту бумажку мы принесли «папе-Кралю».

— Бросьте ее в угол! — сказал он, не поворачивая головы и подкидывая поленья в костер.

Старец увлеченно пек на угольях картофель. Впоследствии он рассказывал отцу Христодулу:

— Русские монахи — хорошие парни! Не польстились на чужие деньги…

Тот угрюмо воздерживался от замечаний. Так мне и не удалось в эту зиму навестить монаха Григория, сколь ни рвалось мое сердце на встречу с этим удивительным молитвенником. Когда мы с отцом Агафодором в очередной раз поднялись к Данилеям к телефону-автомату, меня ждала тревожная весть: из Адлера послушница Надежда взволнованным голосом, от которого дребезжала телефонная мембрана, сообщила:

— Федор Алексеевич сильно заболел! Высокая температура… Лежит без сознания. Мы устали его переворачивать, сил уже нет никаких… Лекарства не помогают… Скорей приезжайте на помощь!

Встревоженный, я пообещал перезвонить после того, как свяжусь с батюшкой. До отца Кирилла в Переделкино удалось дозвониться быстро, хотя слышимость была очень плохая.

— Что делать, батюшка? Папа сильно заболел. Как правильно поступить? Если я отрекся от мира, то оставаться ли мне на Афоне? Или ехать к отцу, но тогда жалко оставить Святую Гору. Если же остаться на Афоне, то еще более жалко бросить отца… Что вы благословите? — охрипшим от волнения голосом кричал я в трубку телефона, теряя голову.

Откуда-то, словно с другого конца земли, донеслось:

— Нам должно утешать всякого человека, тем более родителей. Если же они в беде, следует всемерно помочь им. Поезжай к отцу, отец Симон! — твердо сказал духовник.

— Батюшка, это значит оставить Афон навсегда. Дай Бог, чтобы отец выздоровел. А если нет, то тогда мне нужно досматривать его в Адлере. Следовательно, придется жить в миру… Это меня убивает, отче! Ведь я ушел из мира… — в отчаянии прокричал я. Мой друг, удрученно стоявший рядом, заметно впал в уныние. Старец продолжал говорить:

— Отец Симон, уходить от родных ради Бога можно лишь по двум причинам: когда любовь к Богу выше нашей привязанности к близким, при условии, что мы сделали все возможное, чтобы они не были брошены нами на произвол судьбы, или же когда близкие препятствуют нам в нашем стремлении к Богу. Однако наше монашество запрещает нам жить с родными, если они только не станут монахами. Посоветуйся с духовником в Русском монастыре, может быть они благословят постричь твоего отца в монашество…

Совет батюшки показался мне светом во тьме скорби. Повесив трубку и обернувшись к удрученному иеромонаху, я сказал:

— Нужно срочно ехать в Пантелеимоновский монастырь! Батюшка благословил… — тот безропотно последовал за мной.

В монастыре нас как будто ждали, отец Меркурий сразу повел нас в свой кабинет.

— А мы как раз хотели к вам на Карулю отправить нашего послушника! Дело в том, что на Ксилургу разболелся архимандрит Иаков, а заменить его некем. Пришлось забрать старца в монастырь. Если вы согласны перейти на эту келью, тогда монастырь поможет вам перебраться с Карули, — доброжелательно растолковал нам духовник суть дела.

— Отче, мы благодарны вам за это предложение и согласны перейти на Ксилургу, только простите меня, мой отец сильно разболелся и лежит без сознания! Придется ехать в Россию к нему на помощь. Если Бог даст, он поправится, то мы обязательно вернемся, а пока благословите придержать за нами Ксилургу. Мы посещали этот замечательный скит, когда паломничали, и нам обитель очень понравилась… — одним духом высказал я свои проблемы.

— Хорошо, хорошо, — согласился духовник, кивая головой.

— Отец Меркурий, у меня к вам просьба: вдруг отец не выздоровеет и начнет умирать, можно его постричь в монахи с вашего благословения?

Монах посмотрел в угол на большие иконы и произнес:

— У меня тоже был такой случай! В позапрошлом году мой отец тяжело заболел. Пришлось лететь домой. Как только постриг его в монахи, он и выздоровел…

Духовник замолчал, вспоминая эти события.

— А что было дальше, отче? — нарушив молчание, спросил я.

— Дальше? Привез я его сюда. Теперь он в нашем монастыре подвизается, слава Богу! — закончил отец Меркурий с улыбкой.

Я искренно удивился этой необыкновенной истории.

— Ну, это у вас особая милость Божия, что вы отца в монахи постригли и сюда привезли… — вздохнул я с большой скорбью.

— Потому, отец Симон, и вам благословляю постричь отца, если будет при смерти. А там как Бог даст…

Я поблагодарил духовника за исключительно вдохновляющее благословение.

— Ну что, отец Агафодор, летим вместе в Россию или здесь останешься? — спросил я своего друга, когда мы вышли из канцелярии монастыря.

— Лечу с вами, батюшка. Что мне здесь одному делать? — ответил решительно отец Агафодор.

Я с большой теплотой обнял его:

— Спаси тебя Христос, отче!

Со слезами на глазах, теряя надежду, что когда-нибудь вернусь на Святую Гору, я сидел в самолете, отвернувшись к иллюминатору, чтобы никто не видел моих слез. Тем не менее в душе росла решимость помогать отцу, что бы с ним ни случилось.

— Батюшка приехал! — радостно закричал подросший Ваня, увидев меня во дворе с отцом Агафодором.

В Адлерской квартире стояла большая суматоха: повсюду, в ванной и на балконе были развешены выстиранные простыни и белье. Сильный запах лекарств слышался еще на лестнице. Сестры в отчаянии смотрели на нас. Отец неподвижно лежал, тяжело дыша, с хрипами в легких, не открывая глаз.

— Высокая температура у папы вашего, отец Симон, — прошептала послушница Надежда. — Даем лекарства, не помогают. Уже и пролежни появились… Нет уже сил часто переворачивать его, уж очень он тяжелый…

Осмотрев отца, я увидел, что у него развилась сильная отечность лица и тела. Когда мы с усилием перевернули его на бок, на спине старика я увидел кровавое мясо — образовались большие пролежни…

— А врачей вызывали? — в отчаянии спросил я.

— Вызывали, но пришел участковый врач, сделал укол и ушел. Один раз «скорая помощь» приезжала. Посмотрели, тоже сделали укол и уехали. Но их уколы ничего не изменили. Прямо беда, отец Симон…

— Спасибо вам, сестры, что сделали все возможное, теперь мы с иеромонахом Агафодором займемся отцом!

Вчетвером мы обмыли тяжело дышавшего, горячего от высокой температуры старика и переодели его в чистое белье.

— Но это еще не все, батюшка, — хладнокровно сказала после наших совместных усилий Надежда. — Вам необходимо научиться ставить отцу клизму, иначе, пока он без сознания, всякая такая задержка только усугубляет ситуацию!

Я замялся:

— Но я же никогда этого не делал, Надежда!

— Все что-то не делали, но пришлось научиться, — строго ответила послушница. — Пусть все выйдут, а мы с отцом Симоном сделаем эту процедуру…

После этой «процедуры» я с уважением стал посматривать на мужественную женщину. Утром мы с моим неразлучным помощником сидели в коридоре поликлиники. Вдоль стен сидели многочисленные больные, пришедшие на прием. Из кабинета в кабинет сновали доктора и медсестры. После разговора с главврачом на душе воцарилось полное отчаяние.

— А сколько лет вашему отцу? — суровым голосом спросила заведующая.

— Восемьдесят пять…

— Если мы за каждым стариком начнем смотреть, то у нас на других больных рук не хватит! — отрезала она.

— Но он же умирает! — запротестовал я. — Вы же обязаны ему помочь.

— К вам участковый врач ходит? Ходит. Этого вполне достаточно. Не мешайте мне…

Тяжело понурив голову, я сидел на расшатанной скамье у дверей врачебных кабинетов в городской поликлинике. Отец Агафодор, вздыхая, примостился рядом. Мимо, стуча каблучками, прошла стройная средних лет женщина в белом халате. Взглянув на нас живыми карими глазами, она прошла несколько шагов, но остановилась и вернулась к нам.

— Что случилось, батюшки? — с участием спросила она.

Почувствовав в ее вопросе искреннюю теплоту, я ответил:

— Отец умирает, а здесь нам помочь никто не хочет, — с горечью промолвил я.

— А где вы живете?

— Недалеко отсюда, в центральном районе, — уточнил я, назвав улицу и номер дома.

— А, это микрорайон для военных… Моя квартира рядом. Подождите минутку, я пойду с вами.

На табличке ее кабинета мы прочитали: «Врач-терапевт Ирина Владимировна Воробьева». Она решительно начала делать больному инъекции, сказав, что мы еще успеем пособоровать его. В болезни моего отца произошел перелом после соборования, которое мы немедленно исполнили, молясь все вместе у постели Федора Алексеевича. Сразу после этого наш старик открыл глаза и осмотрелся:

— Что со мной было, сын?

— Умирал, папа, а теперь выздоравливаешь! — бодрым голосом сказал я.

Он слабым движением пожал мне руку. Ирина Владимировна выслушала стетоскопом его легкие, проверила давление.

— Как вас зовут, больной? — задала она вопрос отцу, с любопытством рассматривая его.

Он назвал имя и отчество.

— Так, память у него в порядке! Назначаю ему уколы, их буду делать сама, — утром и вечером. А вы, батюшка, — обратилась Ирина Владимировна ко мне, — пожалуйста, почаще причащайте больного! А он у вас какой-то интересный…

В домовой церквушке на лоджии мы снова начали служить литургии, сугубо молясь о выздоровлении Федора Алексеевича. За неделю его здоровье настолько улучшилось, что он уже вставал и ходил по комнате, но сильная отечность еще оставалась, как и небольшая, но стойкая температура. Наши встречи с доктором, который для нас оказался Ангелом хранителем в белом халате, перешли в беседы о молитве, о Церкви и церковных службах, а затем стали доброй и хорошей дружбой.

Послушницы, обнаружив, что Федор Алексеевич пришел в полное здравие, засобирались в Москву. Молоденькая Тамара настроилась поступить послушницей на Московское подворье к игуменье Фотинии, где уже подвизались другие наши сестры. Надежда решила вернуться к Владыке Алексею в Новоспасский монастырь. К нам на квартиру вновь перебрался Санча, а отец Агафодор отпросился навестить своих родителей. Ирина Владимировна опасалась осложнений и новых простуд, поэтому регулярно навещала отца.

— Батюшка, вы пока сильно не радуйтесь! Это воспаление легких нанесло большой ущерб здоровью Федора Алексеевича, поэтому оно все еще висит на волоске…

Это предостережение обеспокоило меня. Я снова взялся за телефон. Наконец, послушница в Переделкино подняла трубку:

— Отец Кирилл очень слаб. К нему запрещен допуск и батюшке нельзя много говорить по телефону! — строго отчеканила она.

— А чуть-чуть спросить можно? Речь идет о жизни моего отца! — умоляющим голосом попросил я. — Скажите, что звонит иеромонах Симон…

— Чуть-чуть можно…

Было слышно, как послушница передала трубку отцу Кириллу.

— Батюшка, благословите! Как вы себя чувствуете? Я могу говорить?

— Говори, говори, отец Симон! — знакомый хрипловатый голос батюшки был очень слаб. — Слушаю..

— Отче, дорогой, благословите! Мы все сидим в Адлере. Здоровье Федора Алексеевича пошло на поправку, но угроза повтора болезни еще остается. Как быть с постригом? Духовник Русского монастыря на Афоне благословил постриг на монашество моему отцу. Но как его постричь ни с того, ни с сего? Может, папу нужно как-то подготовить? — волнуясь спросил я.

— С Федором Алексеевичем обходись кротко. Он у тебя добрый, но своевольный. Насильно не тяни в монашество. Если Богу угодно, отец сам к этому придет.

— А если ему рассказывать о монашестве или дать почитать что-нибудь? Как его убедить?

— Убеждать в ценности монашества никого не нужно. Будь сам достойным монахом! Когда Бог увидит, что сердце человека готово, Он Сам приведет его к монашеству…

Слова отца Кирилла бальзамом пролились на мою скорбящую душу.

— Спаси вас Господь, батюшка! Помолитесь о нас. Сильные скорби, тяжело нести все это! — не удержался я от жалобы.

— Нужно, отец Симон, не тяготиться скорбями, а радоваться им! Только тогда они будут нам во благо, да… Скорби есть печать избрания Божия. Скорбным путем прошли все отцы и преподобные, и его заповедал и оставил нам Христос во спасение души! Всегда будь с радостью нацелен на скорби, без них не бывает Царствия Небесного…

— Постараюсь, батюшка, помолитесь, — ответил я, с трудом представляя себе, как я могу радоваться скорбям.

— Хорошо, Бог вам в помощь, отче Симоне! Кланяйся от меня отцу, здоровья ему во Христе! Сначала пусть он у Бога будет монахом, а лишь потом постригайте Федора Алексеевича. Попроси отца Пимена, чтобы он постриг его…

Этот совет старца окрылил мою душу. Живя нос к носу в однокомнатной квартире, то Санча, то я постоянно заводили беседы об Афоне. Отец молча прислушивался к нашим словам.

— Сын, а где этот Афон находится? — как-то спросил он.

— Папа, я тебе уже говорил: Афон находится в Греции.

Старик подумал и вдруг спросил:

— А там что? Одни монахи живут?

— Одни монахи, папа, а женщин нет вообще. Все время только служба в церкви и молитва — самая лучшая жизнь на свете! — с воодушевлением поведал я отцу.

— Знаешь, сын, я тоже хочу стать монахом! Только теперь чтобы всегда вместе…

Этого я не ожидал: от волнения у меня перехватило дыхание, и я лишь крепко обнял отца.

— Федор Алексеевич, вот, это вы здорово сказали! — послушник Александр торжественно пожал ему руку.

Втроем мы утром отслужили литургию, молясь об успешном завершении нашего намерения. После службы я позвонил архимандриту Пимену в монастырь. Мой друг с трудом поверил в услышанную новость.

— Федор Алексеевич собрался в монахи? Не может быть! И батюшка благословил мне постричь? Ну что же, поздравляю, отец Симон! — зарокотал в трубке его бас. — В ближайшие дни приеду. Ждите! — с подъемом закончил разговор игумен.

Я подошел к отцу и присел рядом с ним на диван.

— Папа, ты серьезно хочешь постричься в монахи? Отец Пимен летит сюда, чтобы совершить постриг!

Я смотрел в его голубые глаза, в которых светились любовь и надежда на новую жизнь.

— Серьезно, сын, очень серьезно! Как-то само собой сердце повернулось к монашеству… Что мне нужно делать для этого?

— Отец Кирилл велел тебе кланяться и благословил тебе постричься в монахи! Он всегда учил нас, что монах — это молитвенник за весь мир. Так и ты — молись побольше по четкам, а когда устанешь, то читай Евангелие. И мясо тебе теперь не нужно есть, тем более, сало, — напомнил я отцу, зная его кубанские привычки.

— Об этом я уже забыл и думать. Какое теперь мясо и сало? Что вы едите, то и я буду есть. Не привыкать! В Сергиевом Посаде несколько лет питался батоном и чаем: батон да чай, батон да чай — и ничего, продержался!

С этого времени старик серьезно взялся за Евангелие, которое теперь нравилось ему больше его любимой электротехники, а утро и вечер он проводил с четками. В окна заглядывал черноморский теплый февраль, под балконом расцвели бледно-розовые соцветия алычи, а во дворе пышным медовым цветом клонили свои воздушные пряди зацветающие мимозы. Чуть выше, в бездонном куполе небес, тянулась с юга гряда белоснежных облаков, словно долгожданная весточка с далекого Афона.

* * *

Спит, земля, как будто неживая,

Спит земля, уже который год.

Но на ней, усталости не зная,

Суховеи преодолевая,

Алыча торжественно цветет,

Аромат чудесный выдыхая.

Ум доверчив к малым утешеньям

Незатейливой весенней суеты:

Алыча цветет — я полон восхищенья!

Алыча цветет — и я прошу прощенья,

Ведь ее, Господь, затем и создал Ты,

Чтобы я искал с Тобой общенья

В тяжком подвиге сердечной чистоты!

Есть тело земное, а есть тело Небесное. Тело земное живет земной пищей, а Небесное — Божественной благодатью. Чем больше плоть наша принимает земной пищи, тем больше тучнеет, заболевает и гибнет, а если делится ею с другими, выздоравливает. Небесная пища не такова: чем больше ее входит в душу, тем духовнее, божественнее душа становится, и чем больше получает Небесной благодати, тем больше ее раздает. Почему сказано, что не хлебом одним будет жить человек? (Мф. 4:4) Потому что жив он одной несравненной Божественной любовью! Если забрать эту любовь у человека, что от него останется? Живой труп, от которого убегает все живое. Питаясь благодатной Небесной пищей, укрепляя себя, мы укрепляем и ближних в благодати, а возрастая в Божественной любви, мы бескорыстно оделяем ею ближних, которые вместе с нами возрастают в одно Небесное тело — Царство Небесное. Как у земного тела есть голова, так у Небесного тела человечества, объединившегося в любви и усвоившего ее, одна глава — Христос. Потому истинное спасение приходит не тогда, когда один спасется, а другие нет, оно обретается тогда, когда все спасутся в едином Небесном теле; они будут объединены одной главой — Христом и станут единым сердцем, преизбыточно исполненным святой и блаженной любовью.

МЫТАРСТВА

Мир Божий приходит от Тебя, Господи, а во всем мире, даже если обойти его весь и обшарить все его уголки, никогда не найти мира Божия. Потому дороже всего мне мир с Тобою, Христе, ибо тогда Ты вселяешься в меня целиком и полностью, когда я отрекаюсь от этого земного мира! Мир Твой Ты Сам даешь нам, немирным, чтобы мы имели мир с Тобою, а затем и со всеми людьми. Если я с кем-то могу стать немирен, — да не будет сего, Боже! — то откуда возьмется во мне, грешном, святой мир Твой, если Ты не даруешь мне его? Ты сказал: «Во Мне имейте мир», и только Ты можешь открыть человеку разумение этого мира, который не от мира сего! Непредставимо чудесен мир Твой, Христе, ибо лишь в мире Твоем я могу видеть другого человека и весь окружающий мир, как они есть. Если же в душе пустота, то пустым она видит ближнего своего, а окружающий мир начинает убивать ее отчаянием от его пустоты. Ты, Христе, наполняешь этот мир благодатью, а потому наполняешь ею и душу мою. Дай же нам всем, Господи, столько любви, сколько вместят сердца наши, возлюбившие мир Твой не от мира сего.

Вскоре прилетел архимандрит, и вместе с Ермоловским подворьем мы приобрели для отца монашеское облачение. Мне из Афонского Патерика всегда нравилась история со святителем Сербским Саввой и его отцом, преподобным Симеоном, которого святой Савва, его сын, постригшись в Руссике, забрал с собой на Афон. Отец Пимен выслушал меня внимательно.

— Это хорошая идея! Знаешь, чтобы этот день был самым значимым в вашей жизни, давай в постриге дадим Федору Алексеевичу имя в честь священномученика Симеона, сродника Господня. Кстати, как раз на днях наступает этот праздник. Мы и литургию отслужим, и твоего отца пострижем!

Наше единодушие передалось и старику:

— Спасибо вам, отец Пимен, за большую поддержку и участие в нашей жизни!

Мой друг не смог удержать слез и, вытирая их платком, сказал:

— Это вам спасибо, Федор Алексеевич, что такую благодать нам подарили! Я с большой радостью совершу ваш постриг…

Вечером мы торжественно постригли отца в монашеский чин с именем в честь священномученика Симеона. Утром, на праздничной литургии на Сретение монах Симеон причастился святых Таин Христовых и воспрял духом: его лицо словно помолодело, глаза сияли, белоснежную бороду красиво оттенял черный цвет монашеского облачения.

— Вот так старца нам Бог послал! — ликовал игумен. — Какой благодатный постриг…

В полдень, завершив все дела, отец Пимен уехал в Москву, а затем в свою обитель. Архимандрит удивил меня тем, что за время нашего долгого сражения с болезнью отца Симеона, он побывал на Святой Горе, въехав в Грецию со стороны Турции. Мои восторженные рассказы в Адлере об Иерусалиме и благодатном огне мой друг выслушал, затаив дыхание. В дальнейшем он был одним из тех, кто впервые привез огонь Великой Субботы прямо от Гроба Господня в Россию. Он также оставил денег на дорогу, подарив нам для холодной Москвы две теплые куртки — мне и иеромонаху Агафангелу, обещая свою помощь и жилье на московском подворье.

— Симон, будь со мной на связи. Встретимся в Москве.

Мы попрощались с отцом Пименом с ощущением большой благодати, посетившей всех нас от совершенного им пострига.

— Только теперь я окончательно поверил, что у вас с отцом Симеоном, по молитвам отца Кирилла, получится монашеская жизнь! — заявил он при расставании. — Во всем этом явно есть воля Божия…

На нашем вечернем чаепитии присутствовала Ирина Владимировна.

— Батюшка, а почему вам не забрать монаха Симеона к себе на Афон? — спросила она, заставив онеметь от неожиданности этого вопроса всех присутствующих.

— Я даже не представляю, возможно ли это? — оторопел я.

Потом задумался: идея показалась неплохой, хотя я не представлял вообще, как это сделать. Сомнения охватили душу:

— А выдержит ли перелет самолетом мой отец, если даже дадут ему визу?

— Самолетом вряд ли, а вот машиной он, пожалуй, выдержит, — твердо заявила женщина.

Ее совет, как терапевта, показался мне убедительным:

— Точно, Ирина Владимировна, машиной можно добраться. Наш гость, отец Пимен, рассказывал, как он недавно проехал через Турцию на Святую Гору. Значит, этот вариант возможен! Как, папа, едем на Афон? — обратился я к отцу, внимательно прислушивающемуся к нашей беседе.

— Едем, Симон! Вместе — куда угодно, — ответил он со всей серьезностью и решительностью.

— А не жалко оставлять Адлер, папа? Тут красиво и все устроено…

— Какая красота, сын? Все уже ушло… Лучше за Бога держаться, а не за мир, с его красотой и устройством. Дом без Бога не строится, а жизнь без Христа не устроится! Так я понимаю…

— Отлично, Федор Алексеевич! — поддержала его Ирина Владимировна.

— Батюшка, тогда и я с вами поеду, если благословите! А то у меня одного ничего в жизни не складывается. Вместе будет легче… — послушник Александр даже привстал от волнения.

— Хорошо, Санча, если вам с отцом Симеоном сделают визы, то все будем жить на Святой Горе. Только прошу вас, молитесь Матери Божией, чтобы Она нам помогала! А я позвоню батюшке…

Сердечно поблагодарив нашего заботливого доктора, я начал дозваниваться до Переделкино. Но там никто не поднимал трубку. Лишь на следующий день мне удалось дозвониться до отца Кирилла, который только что вернулся с обследования в клинике. Он поздравил нас с постригом и внимательно выслушал нашу новую идею о переезде на Афон с монахом Симеоном и послушником Александром.

— Дело это нелегкое, отче Симоне, ох, нелегкое… Но очень Богоугодное, да. Молитесь, молитесь Пресвятой Богородице, чтобы Она управила ваши дела! С Богом, с Богом, с Богом! Передай мои поздравления монаху Симеону… — голос старца звучал бодро и внушал уверенность в исполнении нашего предприятия, казавшегося нам невозможным и невероятным.

Затем, путаясь в кнопках, мне удалось дозвониться по домашнему телефону отцу Пимену.

— Отче, отец Кирилл благословил нам забрать на Афон монаха Симеона!

В трубке послышался треск, потом молчание.

— Алло! Алло! — закричал я, полагая, что связь оборвалась.

— Слышу, слышу, отец Симон! Мне все же кажется, что твой отец просто не доберется туда живым… Извини.

Голос в трубке был полон сомнения.

— Но доктор говорит, что на машине он сможет доехать, только самой машины нет! — в совершенном отчаянии сказал я.

— Ну, с машиной, думаю, можно помочь… — в раздумье ответил мой друг. — Вы сначала визы попробуйте сделать, а там посмотрим…

Воодушевленный новой переменой в своей жизни, отец захотел подышать свежим морским воздухом и попросил нас довести его до моря.

— Папа, ты не дойдешь даже до угла нашего дома, потому что ты очень слаб и весь опух от отеков! — воспротивился я.

Наши переговоры остановила Ирина Владимировна, которая продолжала заходить к нам в квартиру, чтобы периодически обследовать старика.

— У меня есть укрепляющие таблетки. Пусть их пьет отец Симеон. И старайтесь почаще ходить с ним на прогулки. Это очень хорошо, что он хочет на воздух. Но помните, что действие таблетки быстро заканчивается…

Наш старичок выпил таблетку и мы вывели его под руки на крыльцо. Увидев сидящих на лавочке старушек-пенсионерок, отец отстранил наши руки и, помахав старушкам рукой, бодро пошел по тротуару.

— Ну, отец Симеон, вы прямо молодец! — восхищенно воскликнул Санча.

— Саша, это лекарство так действует! Посмотрим, как он домой дойдет… — осторожно заметил я.

Обратно домой мы подтащили монаха Симеона под руки. Он был еще очень слаб. Действие таблетки закончилось, и он тяжело дышал от усталости.

— Папа, старушки на тебя смотрят! — попытался я подбодрить старика.

Но на соседок он даже не обратил внимания, когда мы поднимали его на крыльцо подъезда. В Адлер прилетел иеромонах Агафодор. Отца Симеона мы оставили под присмотром доброго Санчи, а сами, собрав в один пакет все документы и справки на получение виз, отправились в Москву. В окошке греческого консульства, куда мы подали документы, нам сразу же категорически отказали. Прежнего консула, который когда-то делал нам визы, уже перевели на другую работу в Афины. В то время как отец Агафодор и я, скорбя, сидели в углу, мимо нас прошел грек средних лет с папкой под мышкой. Постоял, повернулся и подошел к нам:

— Патерас, благословите! — он поцеловал у нас руки. — Вы с Агион Орос? Какие у вас проблемы?

Он взял у меня бумаги и внимательным цепким взглядом просмотрел их.

— У нас келья на Святой Горе. А теперь не можем оформить визы ни себе, ни больному престарелому отцу и сопровождающему его послушнику, которые едут с нами на Афон.

В наших словах прозвучала неподдельная скорбь.

— Меня зовут Эконому. Я помощник консула. Пройдемте в мой кабинет!

Этот добрый грек забрал наши документы и вышел, оставив нас в ожидании его возвращения. Он отсутствовал полчаса. Наконец дверь отворилась. Лицо нового знакомого сияло улыбкой.

— Вот ваши паспорта. Сделал вам визы на год.

Мы наперебой благодарили господина Эконому, работника греческого консульства, неожиданно пришедшего к нам на помощь, словно вестника Божия. Со списком всех его родных, который он вручил нам на литургийное поминовение, мы вышли из здания, не веря своему счастью. Москву заливало яркое мартовское солнце. Воробьи купались на мостовой в лужах оттаявшего снега, в которых дробилось синее небо. В наших душах веяло молодостью, счастьем и ожиданием чего-то самого лучшего в нашей жизни, чему мы не могли найти слов. Игумен Пимен, просматривая визы в наших паспортах, тоже не верил своим глазам:

— Надо же! Все визы на целый год получили… Вот как Бог помогает по молитвам старца! Я тут поговорил с одним человеком, генеральным директором фирмы «Арбат Престиж». Его зовут Владимир Некрасов. Этот человек ездит на Афон и помогает Ивирону. Он пожелал увидеть вас и поговорить.

На машине монастырского подворья мы подъехали к зданию офиса фирмы. Охрана пропустила нас, и мы оказались в кабинете у директора. Моложавый мужчина лет сорока, полноватый, скромно одетый в простой серый костюм, по виду верующий, взял у всех нас благословение и представился:

— Владимир.

Мы назвали свои имена. Несколько минут все молчали.

— Расскажите, что у вас за нужда и чем я могу вам помочь? — спросил владелец фирмы, откинувшись на спинку кресла.

Я кратко рассказал суть проблемы. Пока я говорил, директор изучал нас, посматривая искоса и что-то чиркая в записной книжке.

— Ваша проблема мне ясна. Я сам езжу на Афон помолиться и поэтому с радостью готов помочь. Предлагаю приобрести машину «Нива», класса «Фургон».

— А до Греции она доедет? Маршрут у нас длинный — через всю Турцию, — настороженно спросил я.

— Думаю, доедет, — засмеялся наш благодетель. — Можете ее доукомплектовать за счет фирмы. Будете на Святой Горе, поминайте меня…

Владимир вырвал из блокнота лист бумаги.

— Вот, я написал вам имена родных. Кстати, я сам собирался пойти в монахи в один Афонский монастырь. Но что делать со всеми этими людьми, которых я обеспечиваю работой? — в недоумении он развел руками.

— Понимаем, понимаем… — с сочувствием сказал я. — И очень вам благодарны… Если бы не вы…

— Не стоит благодарности. Во славу Божию! Во славу Божию… — директор любезно проводил нас до двери. — Поклон от меня Святой Горе и Иверской иконе Матери Божией…

Через несколько лет, как нам сообщили, фирма «Арбат Престиж», к сожалению, полностью разорилась, а генеральный директор так и не стал монахом, насколько мне известно. Но благодарны мы ему и по сей день, это был первый человек, так щедро и без-корыстно взявшийся помочь нам на этом нелегком этапе. Игумен Пимен провожал нас, подарив мне на радостях мобильный телефон, на который я смотрел с некоторым ужасом, как на отступление от монашеской аскетики.

— Симон, будешь со мной на связи. Дай Бог, встретимся на Афоне! Ангела хранителя вам в пути. Отец Агафодор, ты — водитель молодой, будь осторожен! — крикнул он нам вдогонку, когда мы выезжали из гаража монастырского подворья, закончив все дела с подготовкой «Нивы» в дорогу.

За сутки мы благополучно доехали до Сочи. В окнах домов уже зажглись мягкие, уютные огни. Справа билось о волнорезы знакомое милое Черное море, где ожидали нас изволновавшиеся монах Симеон и послушник Александр.

— Сын, а что там будет у нас в Греции? — расспрашивал взволнованный и радостный отец. — Где мы будем жить?

— Русский монастырь обещал нам древний скит Ксилургу XI века. У нас там будет своя церковь и дом, красивое место с виноградником и огородом! Тебе там понравится, папа, — объяснял я с энтузиазмом.

— И это хорошо, и это хорошо… — повторял монах Симеон, довольный успешным началом нашего предприятия. — Но, все-таки, люди есть люди… Отрекался Шарик от кости, а когда кость кинули, всех загрыз…

— Ты это к чему, папа? — недоумевал я.

— Насчет красивого места, сын…

Мы с отцом Агафодором переглянулись. Тот пожал плечами. А лицо Санчи безмолвно выражало радость по поводу предстоящего путешествия. Первое время монаху Симеону было трудно перейти на монашеский распорядок. Он привык ужинать вечером и мне приходилось то и дело поправлять отца.

— Папа, монаху нельзя есть вечером!

— А что можно?

— Можно просто сок выпить или же тебе, как пожилому человеку, разрешается кислое молоко, если не в пост…

— Понял, сын. Будем перестраиваться…

Приехав поздно вечером из гаража, где нашу «Ниву» готовили к долгой и нелегкой дороге, я застал отца, заканчивающего свой ужин: борщ и картофель с селедкой. Увидев меня, он весело сказал:

— Ну, где там твое кислое молоко? Давай его сюда!

Наше настроение несколько сникло, когда, уже собравшись в дорогу, мы увидели, что отечность у отца Симеона нисколько не убавилась. Ирина Владимировна развела руками:

— Простите, батюшки, прямо не знаю… Сделала, что могла! Но, по-моему, в таком состоянии через всю Турцию и Грецию он до Афона не доедет…

— А что же делать? — упавшим голосом спросил я.

— Говорят, открылись морские рейсы из Сочи в Турцию. Наведайтесь, разузнайте! — подсказала наш ангел хранитель в белом халате.

Утром мы с отцом Агафодором уже стояли у касс морского вокзала в Сочи.

— Паромы есть только в Трабзон, а в Стамбул нет, — ответил женский голос из-за темного стекла кассы.

— А какие-нибудь корабли отправляются в Стамбул? — упавшим голосом спросил я у окошка.

— Есть одно судно «Евгений Онегин». Через два дня отправляется. Это его последний рейс.

— Как это — «последний рейс»? — не понял я.

— Потом его спишут в утиль, потому и последний. Других судов нет. Поговорите с капитаном на грузовом причале!

— Спасибо! — поблагодарил я темное окошко кассы и мы отправились искать нашу посудину, совершающую свой последний рейс.

Ею оказался старенький грузовой теплоходик с крохотной погрузочной палубой. Капитан, сговорчивый добродушный моряк, согласился нас взять на свой теплоход.

— Вашу «Ниву» повезем на палубе. В трюме места нет, — кратко пояснил бравый капитан, что называется, настоящий «морской волк». — Сколько пассажиров?

— Четверо. Я с отцом и еще двое монахов, — пояснил я.

— Монахам всегда рады, хотя живьем никогда не видели!

Моряк басовито расхохотался, лихо приложив ладонь к морской фуражке с гербом. Все эти дни я пытался дозвониться на Афон до духовника отца Меркурия. Наконец я услышал его голос:

— Слушаю вас…

— Отец Меркурий, благословите! Моего отца мы постригли. Теперь он — монах Симеон. Визы сделали. Разрешите привезти его с собой? Нам ехать в скит Ксилургу, как вы обещали?

— Да, да, конечно. Отца привозите. Скит Ксилургу за вами. Приезжайте в монастырь, ждем вас…

Этот ответ очень утешил всех нас. Сборы в дорогу прошли оживленно. Гудок старенького теплохода нарушил мягкую тишину весеннего вечера. «Нива» стояла на грузовой палубе, крепко прихваченная тросами. Иеромонах тщательно осмотрел машину, нет ли повреждений. Все было в порядке. Когда мы с Санчей под руки подвели к трапу монаха Симеона, даже бывалый капитан усомнился, глядя на нас вниз с борта корабля:

— Куда вы такого больного старика везете? Он же до Стамбула не дотянет!

Монах Симеон поднял голову:

— Настоящий моряк куда хочешь дотянет!

— Боевой у вас старикан! — с капитанского мостика послышался хохот моряков. — Такой точно доплывет…

С причала махала косынкой наш единственный провожающий — Ирина Владимировна. В море корабль вышел ходко: за кормой взвихрилась широкая пенная дорожка. Белеющий в дымке Сочи, Кавказ со снежными далекими вершинами, остались далеко позади, навсегда уходя в невозвратное, трогательно родное, прошлое, со всеми его судьбами и переживаниями.

Слушай, монах: Когда возненавидишь душу свою, лишь тогда полюбишь людей, ибо любовь не живет во тьме душевных привязанностей. Лишь когда отречешься от самого себя, лишь тогда обретешь благодать, ибо благодать приходит в очищенное от страстей сердце. И когда станешь ничем, лишь тогда стяжешь мудрость Духа Божия, ибо Он дышит, где хочет. А хочет дышать Он в свободе духа твоего, лишенного всякого самомнения и суетных помышлений. Когда станешь мертвецом прежде своей смерти, то поистине достигнешь бессмертия, представляющегося вымыслом для мирского ума, впившегося в плоть, как клещ в тело. Лишь когда отречешься от своего эгоизма и власти его, войдет в тебя сила Божия, могущая и горы передвигать. Только тогда, когда земное время, словно пыль, сумеешь попрать непоколебимостью ума своего, сможешь ощутить во всей полноте жизнь вечную. Бессильной тогда становится смерть и несуществующей, а жало ее притупляется и истлевает, ибо сама смерть истлеет в себе навеки для бессмертного духа человеческого. Припадаю и я, смертный, к святому бессмертию Твоему, Боже, ибо ведаю- оно ближе ко мне, чем пугало смерти, потому что смерть — не страшнее, чем пугало в поле, колеблемое ветром.

УТРАЧЕННЫЕ НАДЕЖДЫ

Что такое святость Твоя, Боже? Для моего бескрылого ума прошу, дай мне крылья Божественного разума, чтобы смог дух мой взлететь к святым разумениям Твоим! Если я боюсь чего-то и страшусь больше, чем трепещу в благоговении пред Тобою, то понимаю — в страхе невозможно стать святым. Значит, святость, для моего разумения — это бесстрашие пред всем, что не есть Бог. Если я люблю что-то сильнее, чем горит в сердце моем огонь любви к Тебе, то вижу, что в привязанности невозможно стать святым. Значит, святость, для моего постижения, — это непривязанность или нищета духа. Если я закован в цепи плоти, а плоть — это смерть, то постигаю благодатью Твоей, что если я раб плоти, тогда я — очередная жертва смерти. Значит, бессмертие — это совершенное утверждение в бесплотном Святом Духе Твоем, ибо Дух Святой есть жизнь вечная. Только в святости открываются мне врата Царства Твоего, Царства истины, и в него дай войти мне, как бесчисленным сонмам душ, освященных и ведомых Духом Святым, словно малое дитя Твоей вечности, Возлюбленный Иисусе!

Берег последний раз показался в вечерней дымке белоснежными вершинами гор, озаренных закатным лучом, и скрылся в непроницаемой темноте. Наши любители посидеть за чаем потирали руки: рейс долгий, двое суток, теперь можно побаловаться чайком и поужинать. Отец Симеон, выпив горячего чая, почувствовал усталость и уснул. В открытом море началась сильная качка. Море штормило. В стекло иллюминатора звонко ударяли прозрачные брызги крутой волны.

Когда я вышел на палубу, ветер швырял соленой морской пеной в лицо, поэтому пришлось спуститься вниз. Но ожидаемого ужина в кругу друзей я не увидел. Открытые рыбные консервы, которые так нравились моим товарищам, а также хлеб и чай стояли нетронутыми. Бледный иеромонах лежал на койке. Послушник Александр, с выражением тоски на лице, извинился и ушел в туалет. Через несколько минут вернулся и присел к столу. Но вид пищи вызвал у него новый приступ тошноты и он выбежал в коридор. Отец спокойно спал, посапывая на койке. Мне пришлось одному доедать расставленный на столе нехитрый ужин: помидоры и огурцы, а также чай с печеньем. Консервы я убрал в холодильник.

Хотя за стеклом стемнело, в небе еще бродили алые закатные всполохи, которыми мне захотелось полюбоваться с палубы. В тесном коридоре я увидел почти всю небольшую команду корабля, сидевшую на корточках у туалета. Должно быть, Санча находился внутри.

— Разве моряки болеют морской болезнью? — спросил я у судового матроса.

— Еще как! — услышал я в ответ. — Сколько плаваем, столько и болеем…

На палубе дул сильный ветер. Небо, в быстро темнеющих темнобагровых полосах заката, было красиво. В лицо порывами ударяли соленые брызги. По бокам корабля вздымались пенные буруны от стоячих мощных волн, рассекаемых форштевнем. Иногда судно сотрясали сильные удары крупных волн.

Капитан позвал меня в рубку.

— Эй, батюшка, становись рядом! Посмотри на нашу работу, — он весело подмигнул рулевому матросу, тот понимающе ухмыльнулся.

— Значит, вы все верующие? — начал беседу разговорчивый капитан.

— Верующие, — ответил я спокойно.

— А Бог вам помогает? — в его голосе прозвучал неподдельный интерес.

— Очень помогает. Везем отца в Грецию, и для нас это — настоящее чудо! Ведь он у нас уже умирал, — искренно сказал я.

— Расскажите, ну-ка, ну-ка, послушаем…

К нам подошел помощник капитана, пожилой, сурового вида человек с морщинистым лицом, и тоже встал рядом. После того как присутствующие выслушали мой рассказ, в рубке воцарилась тишина.

— Батюшка, у меня вопрос! — с уважением в голосе произнес капитан. — Судно наше дряхленькое, и всерьез говорю: если шторм разыграется по-настоящему, то не знаю, дойдем до Стамбула или нет. Освятите нам судно, прошу вас!

Договорившись наутро об освящении всех корабельных помещений, я вернулся в нашу каюту. Состояние отца испугало меня — из него ручьями бежала вода: из глаз, из носа, из ушей. Пришлось даже одеть на него памперсы, которые в течение ночи я менял несколько раз. Ночью начался настоящий шторм. Качка была такая, что когда я лежал на койке, то поначалу ударялся головой в одну переборку, а затем ногами — в другую. Под утро стало тише и я уснул.

На рассвете отец Симеон, похудевший, без всяких признаков водянки, вышел со мной на палубу. Ветер стих, осталась лишь крупная зыбь, слегка покачивающая ходко идущий корабль. Матросы с удивлением поглядывали на моего старичка, бодро стоявшего на палубе и с наслаждением вдыхающего свежий воздух.

— Папа, что произошло? Как ты выздоровел? — попытался я понять причину его избавления от болезни.

— Сам не знаю, сын! Как-то на душе внезапно полегчало, а потом вода хлынула из всех «щелей», — его удивление было неподдельным.

— А как ты себя сейчас чувствуешь? — я, недоумевая, смотрел на отца, теряясь в догадках.

— Здоров как никогда! И есть очень хочется…

Весь день мы сидели с отцом за столом. Остальная наша команда с зелеными лицами лежала на койках. В полдень, когда отец немного прилег на койку, мне предоставили возможность освятить корабль, к большому удовольствию капитана и членов его экипажа, не переносящих морской болтанки. С кропилом и крещенской водой я обошел все каюты, начиная с капитанского мостика.

— Кропи, кропи, батюшка! — меня сопровождал боцман, грузный, с одышкой, видавший виды человек. — Пока еще держимся… Как это у вас говорят: «Слава Богу»?

— Да, слава Богу! — ответил я, крестя палубу взмахами кропила.

— Вот-вот, оно самое! Нам же еще обратно плыть. Хочется домой живыми вернуться… — не отставал от меня боцман.

На следующий день мы вошли в Босфор: древние крепости с бойницами, стоявшие на скалистых берегах по обеим сторонам пролива, выглядели очень внушительно. Течение в проливе было быстрым, словно в реке. Константинополь, нынешний Стамбул, выглядел чрезвычайно красиво, раскинувшись по просторным холмам. Над старой частью города, у красивой бухты Золотой Рог, возвышалась всемирная святыня — Византийский собор четвертого века Святая София, превращенный в музей.

Даже выгрузившись на причал, мы не остались одни. Помощник капитана вызвался проводить нас на таможню и помочь оформить документы на проезд в Грецию на нашей «Ниве».

— Турки — народ ушлый! Быстро нашего брата обставят: туристы только глазами моргают, а их уже охмурили!

Капитан и команда, сверкая белозубыми улыбками, приветливо махали руками с высокого борта судна, прощаясь с нами.

— Сын, где мы находимся? — дернул меня за рукав подрясника отец.

— Это Стамбул, папа, Турция! Раньше этот город назывался Константинополь, — пояснил я, любуясь вместе с братьями великолепной панорамой древнего города.

— Ничего, красиво, — одобрил отец Симеон.

«Нива» резво бежала по старинной дороге Константинополь-Рим, минуя неприглядные турецкие поселки, встречающиеся среди желтых безрадостных холмов. Границу проехали без задержек, и Греция порадовала обилием церквей, особенно на подступах к Афонскому полуострову. Отец с удовлетворением поглядывал в окно машины.

— А греки неплохо живут, чистенько! — радовался он, разглядывая симпатичные городки, с мелькающими в окне красивыми храмами и колокольнями.

Переночевав в гостинице Уранополиса, на пароме мы поплыли в Пантелеимоновский монастырь, оставив машину на стоянке.

Желто-зеленая полоса берега отражалась в море и исчезала далеко в голубой дымке, где угадывался могучий силуэт Афона. Мы неотрывно смотрели вперед. Наши сердца, словно чайки, летели впереди теплохода. По морской глади, там и сям, замерли лодки рыбаков с белыми тентами и уложенными вдоль бортов кругами для ловли кальмаров. Некоторые лодки тянули рыболовные сети — знакомая картина Эгейского моря. Милые душе очертания монастырей волновали наши сердца надеждами и ожиданиями самых лучших событий в нашей жизни.

В Русском монастыре всех нас разместили в архондарике — гостинице для паломников. В окнах плескалось закатное море. Тихо и неспешно сходили на землю Афонские сумерки. В Дафни, портовом поселке, зажглись далекие огоньки.

— Пока все идет неплохо, отец Симон! Пока все идет неплохо, — говорил монах Симеон, укладываясь на отдых.

Мне не спалось, и я долго сидел на стуле у окна, молясь по четкам. Утром состоялся сильно опечаливший нас разговор с духовником монастыря, иеромонахом Меркурием.

— Отцы, все изменилось! Вам нужно пока пожить на Каруле…

Для меня этот отказ прозвучал подобно смертному приговору:

— А почему, отец Меркурий? С больным отцом мы там не потянем, простите…

— Понимаю, понимаю, — согласно кивал головой духовник. — Но политическая обстановка сейчас усложнилась из-за разногласий с отцом Херувимом и его братством по поводу Новой Фиваиды. Кинот очень недоволен. Если сейчас вас поселить на Ксилургу, значит еще больше испортить отношения с греками. Потерпите, потом что-нибудь придумаем…

Пришлось призвать на помощь весь свой опыт монашеского смирения, вспомнив совет отца Кирилла о скорбном пути следования за Христом.

— Благословите, отец Меркурий, сделаем, как вы советуете…

Монах Симеон вначале не понял, насколько изменилось наше положение.

— Ну, сын, когда же мы поедем на наше Ксилургу?

— Папа, мы временно поедем пока на Карулю, это другое место. Пока скит еще не готов для нашего приезда…

— Что же, если нужно подождать, то подождем, — добродушно согласился ничего не подозревающий отец.

Даже неунывающий иеромонах Агафодор приумолк: Каруля не внушала ему никакого оптимизма. На Карульском причале мы наняли у албанцев мулов для подъема монаха Симеона по крутым ступенькам до нашей убогой хибарки. Прячась от жары, мулы жались в тень скалы и безостановочно отмахивались головами и хвостами от надоедливых мух.

— Папа, это наш транспорт! — бодрым голосом я старался придать затянувшемуся путешествию непринужденный вид приятной прогулки.

— А что, машины здесь уже не будет? — удивился отец. — Куда же все дороги подевались?

Санча и я помогли ему взобраться в седло на мула. На остальных животных погрузили свою поклажу. Бойким шагом первый мул с монахом Симеоном двинулся вперед, я придерживал старика сбоку. Он восседал сверху, опасливо поглядывая вниз, на открывшуюся синюю пропасть.

— Ой, ой, ой! Куда вы меня везете? Здесь же страшная высота…

С большим трудом и усилиями мы добрались до обшарпанной деревянной калитки нашей каливы и спустили с мула бледного отца. Я ввел его в маленький дворик с единственным деревцом миндаля, где стоял облупившийся низенький дом с железной зеленой крышей, испещренной заплатами и придавленной камнями. Жилище выглядело совершенно необитаемым и заброшенным. Стоял жаркий полдень. Все было пусто и безмолвно, ни души вокруг, словно все обитатели покинули свои кельи.

На шум прибежал послушник Илья, скрасив своим появлением наш приезд. Он восторженно обнялся с послушником Александром и взял у нас благословение.

— Сын, где же мы? Это Турция? — отец недоуменно озирался вокруг.

— Нет, папа, это Греция! — поспешил я успокоить старика, чтобы он вконец не расстроился.

— Какая это Греция? — негодующе произнес он. — Это же Турция! Ни сада, ни виноградника, а дом — какая-то развалюха!

Ему место явно не понравилось.

— Уйдем отсюда, сын!

Мне пришлось приложить много сил, вместе с братьями уговаривая отца потерпеть, обещая, что вскоре все наладится. Наш сосед, монах Христодул, тоже поднялся к нам на шум, сдержанно поприветствовал всех и вскоре ушел в Лавру.

В моей келейке, размером два на два метра, в которой стояла неимоверная духота, мы разместились вместе с отцом. Санча устроился на чердаке под железной крышей, где было невыносимо жарко. Он выглядывал в чердачное окошко, словно скворец, залетевший в горное гнездо. Я молился украдкой, чтобы Матерь Божия помиловала нас и помогла пристроить наше маленькое братство.

Вечерние сумерки принесли небольшое облегчение. С моря повеяло прохладой. Мы все уселись во дворике пить чай. Неопределенные силуэты рыбацких лодок чернели на серебристой глади. Синие, зеленые и красные огоньки на мачтах отражались цветными столбиками в невидимой воде. Тонкий месяц уплывал за далекий полуостров Ситония.

— А что, батюшка, здесь очень даже неплохо!

Послушник Александр залюбовался Карульским вечерним пейзажем.

— Вид прямо аскетический. Словно на картинах Куинджи…

— Согласен, Саша. Если бы не дневная жара, то, в общем, молиться здесь хорошо! Недаром Каруля была русским монашеским поселением, — сказал я, утирая со лба пот.

Духота, казалось, струилась от нагревшихся за день камней. Мне вспомнилась интересная придумка, которую я увидел случайно в одной греческой келье: монахи, спасаясь от жары, перекрыли двор зеленой капроновой сеткой.

— Отцы, нам нужно наш дворик закрыть от солнца сеткой и тогда днем можно будет сидеть во дворе, а не в кельях! Где бы нам ее купить?

Отец Агафодор немедленно предложил свою помощь:

— Батюшка, благословите, завтра съезжу в Дафни, посмотрю в лавках эту сетку!

На следующий день мы занялись работой: вкопали по периметру двора столбы и растянули зеленую сетчатую ткань, которая некоторым образом создавала слабое подобие вьющегося винограда среди окружавших нас голых скал. Благодаря этому покрытию можно было сидеть и молиться в тени двора.

В наших крохотных комнатках температура значительно упала и дышать стало немного легче. Даже Санча притерпелся к жизни на чердаке. Но наши скорби еще только начинались. Из Лавры прибыл наш сосед и объявил, что в Троицкой церкви нам служить не благословляется. Мы отдали ему ключи от храма со вздохом огорчения. Пришлось идти в монастырь, где выяснилось, что с Карули поступила жалоба: русские монахи захватывают Карулю и понавезли послушников. Как могли, мы с отцом Агафодором объяснили монахам из Духовного Собора Лавры, что нет никакого захвата Карули русскими. Просто мы ждем сообщений из Пантелеимоновского монастыря, где нам обещали дать келью. В заключение всех переговоров игумен благословил нам оставаться на Каруле и ожидать вестей из Русского монастыря.

Итак, мы вновь остались без храма и без литургии, ютясь в жарких знойных скалах с больным отцом Симеоном и дожидаясь лучших времен. С моим другом мы заново соорудили в моей комнатке крохотные престол и жертвенник и взялись было служить литургии, изнывая от духоты. Но теперь это нам оказалось не по силам. Пришлось прекратить ежедневные богослужения, переместив их на воскресные дни, а по седмицам установили молитвенное правило по четкам. С едой по-прежнему было трудно: в основном, вермишель и греческие консервы «Талмадаки», кислые виноградные листья с рисом.

Готовить взялся Санча, умудряясь разнообразить наши однообразные блюда греческими травами, собранными по скалам. Монах Симеон, вздыхая, иной раз говорил Александру, сидевшему напротив:

— Кушай тюрю, Саша, молочка-то нет!

Желая помочь братству, послушник Александр попросил отца Агафодора привезти ему пачку листов ватмана и набор грифельных карандашей. Он уселся за рисование, поставив перед собой книги с портретами старцев Иосифа Исихаста, Ефрема Катунакского и отца Харалампия. Изображения вышли настолько живыми и похожими, что никто не мог удержаться от похвал.

— Санча, да ты просто талант! Откуда у тебя такие способности? — удивленно спросил я, разглядывая портреты.

— Когда-то закончил художественное училище, — признался он.

Мы решили оставить себе копии этих рисунков, а оригиналы послушник отвез в монастыри Дионисиат и Ватопед, привезя из поездки триста евро. Их он торжественно вручил моему отцу.

— Отец Симеон, купите себе на эти деньги что хотите!

Послушника Илью тоже посетило вдохновение: он начал собирать на берегу плоские овальные камни и разрисовывать их красками на церковные сюжеты. Первое время его изделия покупали сувенирные лавочки в Дафни, пока румыны не завалили их подобным рукоделием. Нужда все еще преследовала нас. Отец иногда плакал. Всхлипывая, он тихо высказывал мне свою боль, чтобы не слышали братья:

— Сын, когда все это закончится?

Что мог я ответить ему?

— Потерпи, папа, скоро все изменится. Осталось немного и мы переедем. Нам же обещали…

Прошли знойные летние дни. Посвежело. Море все чаще хмурилось и покрывалось клочьями пены от северных штормов. В один из осенних дней отец позвал меня во дворик.

— Сын, нужно поговорить! — он указал место рядом с собой на каменной завалинке. Неожиданно он заговорил строками из старой популярной песни:

— Присядем, друзья, перед дальней дорогой, пусть легким окажется путь! Еду в Адлер!

— Зачем в Адлер, папа? — он ошеломил меня таким началом разговора.

— Мы оставили в квартире всю нашу еду: муку, масло и крупы. А здесь питаемся одними макаронами!

С большим трудом я остановил отца, указывая ему на то, что без знания греческого языка он никуда не доедет.

— Лучше еще потерпеть, папа. Нас же отсюда никто не гонит! Посмотри, братья терпят, и мы потерпим…

— Да сюда добровольно никто не захочет приехать, кого же отсюда гнать? — горько вздыхал мой старичок. — Ладно, если ты с братьями терпишь, то и я потерплю, — согласился он.

Нас опять выручили Данилеи, привезя большое количество продуктов и сложив их у калитки. На Карулю, в выжженные солнцем скалы, один благожелательный русский паломник привез для нас резиновую озерную лодку. Я было не хотел ее брать, но, не желая огорчать нашего гостя, взял и положил ее на чердак, не представляя, что с ней делать на Каруле.

— Батюшка, лодка всегда может пригодиться, Время покажет! Может, Бог даст, еще придется на ней плавать, — уговаривал меня отец Агафодор.

Он всегда был запаслив. В это скорбное время нас посетили игумен Пимен с издателем отцом Анастасией. Сочувствуя нашему положению, они закупили нам в Дафни ящиками продукты. Отец, видя помощь наших давних друзей, явно повеселел.

— Дорогие мои, спасибо вам! Теперь можно и потерпеть…

— Как вы здесь живете, отец Симеон? — не удержался архимандрит Пимен. — Молодым и то трудно. Я жалея вас говорю… В Адлере, небось, лучше было?

— Мне, отец Пимен, с сыном везде хорошо! Конечно, бывает, что и поропщу: живем, словно кильки в банке, только без томатного соуса. Но Бог помогает, и здоровье, и силы дает! Жаль дорог здесь нету, никуда не поедешь…

— Кстати, отец Симон, — вспомнил настоятель монастыря. — А что ты будешь делать с «Нивой»?

— Дело в том, отче, что на таких машинах в Греции полиция не разрешает ездить. Придется продавать, — ответил я. — Сейчас приходится ездить в Салоники за смолой и маслом для ладана на автобусе…

— Так отдай ее нашему монастырю, она там очень пригодится! — игумен подумал и добавил. — Не печальтесь, отцы и братья, мы вам поможем пикап купить! Конечно, не новый, подержанный, но это уже кое-что. В Адлере квартиру нашу, отец Симон, я за ненадобностью продал. Часть денег верну в Лавру, а часть тебе оставлю на братство…

Отец Агафодор оживился:

— Благословите, отец архимандрит, я все устрою! У меня есть знакомые среди греков, они нам помогут машину оформить…

— А что там с батюшкой, отец Пимен? Он теперь совсем в Переделкино остался?

Меня очень волновала невозможность прямого доступа к духовнику.

— Святейший окончательно поселил старца в Переделкино. По-видимому, ему уже не вернуться в Лавру. И здоровье его ухудшается… Теперь к отцу Кириллу даже мне трудно попасть. Вот время пришло — исповедаться у старца не дают, — игумен глубоко вздохнул. — К тому же сейчас слухи об ИНН всех с толку сбили. Похоже, скоро нас всех пронумеровывать начнут! Поэтому народ и волнуется… А старец категорически против номеров!

— А что батюшка об этом говорит? — спросил я.

Все наше братство насторожилось.

— Он так это дело объясняет: сначала ИНН, потом печать, а потом и антихрист! В нашем монастыре тоже все монахи против номеров. Вот и наш друг, отец Анастасий, даже сделал доклад по этой теме, а это начальству не нравится…

— Не молчать же, когда такое начинает твориться? — заговорил молчавший до этого архимандрит, сидевший с четками на скамье. — Если батюшка против, то и мы против! Это однозначно…

Началось бурное обсуждение происходящих в России событий. Незаметно перешли на Кавказ.

— А ты знаешь, отец Симон, новость? — вспомнил архимандрит Анастасий. — Мне на Псху сообщили, когда я там последний раз был, что твоего друга, Валеру-милиционера, убили! Хороший был человек, Царство ему Небесное!

Эта новость сокрушила меня. С гибелью Валеры как будто вся жизнь для меня на Псху рухнула. Если раньше я еще оставлял для себя возможность вернуться в Абхазию (вдруг на Афоне не удастся начать монашескую жизнь), то теперь это намерение исчезло навсегда. Слишком большой потерей явилась для меня смерть моего самого лучшего друга на Кавказе.

— Как же это случилось? Кто его убил? — выдавил я из себя застрявшие в груди слова.

— Говорят, милиционера убил тот парень, чье участие в убийстве он раскрыл. Убийца пришел к нему домой с автоматом. Валера вышел на крыльцо. Он его полоснул очередью. На выстрелы выбежала жена и дочь шести лет. Жену тот застрелил сразу, а дочку только ранил, потом пошел и за селом сам застрелился…

Мы молчали, потрясенные трагедией на Псху. Чайки, жалобно крича, пролетали над нашим двориком, словно сочувствуя моему горю.

Лишь море глухо шумело внизу, волна за волной разбивая в пыль все мои надежды и ожидания.

* * *

Кротким смыслом небесного свитка

Я когда-то не смог пренебречь,

И осталась у дома калитка

Мою поступь стыдливо стеречь.

Осыпались и вяли сирени

Белой пеною, втоптанной в грязь…

Я опять становлюсь на колени,

На просторы твои заглядясь.

О, Россия! Тебя не покину!

Растревожив таких же, как я,

Покорилась ты Божию Сыну,

Кроткий дух Его слов полюбя.

Принуждают тебя на кочевье,

Чтобы нивы заглохли твои,

Ядовитое дали ученье,

Тольку душу убить не смогли!

Не о том она слышать мечтает

В чьей-то речи, где слово, как жесть.

Пусть сирень под окошком сияет,

Это значит, что Родина есть!

Вера Божия, святая, целомудренная, Небесная! Призри на меня с высоты своей, поведай мне о себе, чадо Отца Небесного! Что говоришь Ты сердцу моему? «Бдите, ибо не знаете, как опасно ходите». Над чем бдеть мне, Господи? Объясни мне! И Ты оборачиваешь меня кругом и, куда ни посмотрю я очами ума моего, всюду вижу гнусные помыслы, которые, подобно убийцам, притаились по темным углам моего сердца. И вижу я тех, кто уводит меня от Тебя, желая навеки погубить душу мою — дурные желания мои, уклоняющие меня то влево, то вправо от веры моей, но никак не приближающие к Тебе, Господи! И досадую я на тело мое, не желающее идти в храмы Твои, Христе, а стремящееся увеселять себя делами непристойными, и постигаю я, что поведение мое далеко отстоит от Тебя, Боже мой! Даруй же мне постоянную бдительность над лукавым умом моим, что святые Твои назвали умным трезвением, чтобы очистился от помыслов ум мой, от желаний — сердце мое, а от дурных поступков — тело мое, чтобы тогда в единый миг взлетел дух мой к Тебе, Боже, в священном безмолвии созерцания.

ПЕЩЕРА СТАРЦА ПАХОМИЯ

Бодрствую я, Боже, по заповеди Твоей, но душа моя, словно неразумная дева, впадает в усыпление и елей внимания в светильнике ума моего начинает угасать. Жду Тебя я, сонливый, побуждаю себя к вниманию и ожиданию, неусыпно держу при себе масло внимания и без устали подливаю его в светильник ума вновь и вновь. И чудо дивное зрю в тот же миг — как ярко вспыхивает огонь любви в сердце моем, освещая все закоулки его! Вот, оно убрано и приготовлено для пришествия Твоего, Боже, ибо ожидание Тебя не является мукой для души моей, а есть блаженное упование и очищение ее от всех сомнений. Ибо лишь уйдут вялость и сонливость из ума моего, слышу — Ты здесь, у дверей его, дверей устремленности к Тебе! Ты стоишь и стучишь, мягко, кротко и нежно, дабы распахнул я врата сердца моего и встретил Тебя на пороге вечности — блаженного жилища Твоего, и обнял бы Тебя и прижал к груди духа моего, ставшего единым с Тобою, Христе, через священное безмолвие и созерцание.

— Благословите, отец игумен! — с волнением обратился я к отцу Иеремии, настоятелю Русского монастыря, когда приехал к нему с Агафодором, удрученный частыми воздыханиями нашего старенького монаха Симеона, уже год прожившего с нами на Каруле.

— А, отцы иеромонахи! Как Карульская жизнь? — настоятель, прищурясь, смотрел на нас, пряча добрую улыбку в седую бороду.

— Очень плохо, отец игумен! Если можно, подыщите нам хоть какую-нибудь келью рядом с монастырем, — я умоляюще прижал руку к сердцу. — Моему отцу там совсем невмоготу…

Игумен, неожиданно для нас, сразу согласился:

— Ну, что же, ладно. Благословляю вас поселиться на Силуановой мельнице! Можете переезжать…

— Батюшка, очень вам благодарен! Вы нас выручили в самый трудный момент, — я не находил слов от радости.

— С Богом, с Богом! Чего благодарить? Поселяйтесь под покровом преподобного Силуана!

Мы с благоговением поцеловали натруженную, в старческих жилах руку игумена и спешно отправились осматривать наше новое прибежище. Осень уже поселилась в этом лесном ущелье, встретив нас тихим перезвоном мельничного ручья и благодатной тишиной церкви преподобного Силуана Афонского. Мягкий свет желтеющих кленов и багряной листвы грецкого ореха играл резным узором на каменных плитах мельничного двора. Известие о том, что нам предложили поселиться на мельнице у преподобного ободрило все наше братство, а монах Симеон радовался больше всех. К тому же игумен Великой Лавры оказал поистине великое радушие, объявив, что Карульская калива остается за нами на случай, если в Русском монастыре изменят свое решение.

Тепло попрощавшись с братством Данилеев и братством Ефрема Катунакского, обменявшись взаимным обещанием молитв, мы пришли к монаху Христодулу. Он уже знал о нашем уходе и встретил нас земным поклоном, прося прощения за все недоразумения, то же самое сделали и мы, положив карульскому старцу земной поклон. Расчувствовавшись, он даже обнял меня, но когда наши взгляды встретились, я не увидел в его глазах особой доброжелательности.

Мельничный дом показался нам раем после тесной и низенькой Карульской калибки. Приятно было слушать возле дома журчание ручья, ранее вращавшего огромное железное колесо с лопастями. Внутри ветхого здания остались все старинные мельничные принадлежности: жернова, клади для муки, ссыпные погреба для зерна. В старом, но все еще крепком и высоком просторном помещении имелось несколько келий и нам удалось всем разместиться довольно неплохо. Устрашало лишь обилие огромных крыс, но зато тишина и благодать этого священного места превосходили все наши ожидания.

Пока братство радовалось новому месту, нам с отцом Агафодором пришлось заняться покупкой и оформлением машины. Вскоре удалось приобрести подержанный пикап и на нем мы прибыли на мельницу, завезя продукты к зиме. Спасибо монахам из Русского монастыря: они приходили в гости побеседовать с нами о молитве и, видя взаимное понимание, обеспечивали нас полностью овощами с монастырского огорода.

Климат здесь был значительно лучше, чем на Каруле, но глубокая осень ощущалась и здесь: холодные дожди с ветром частенько проносились по ущелью. Пришлось жечь деревянное гнилье и собирать ветки в лесу, чтобы протапливать старые, плохо греющие печи. Сквозняки на мельнице гуляли страшные. Хотя никто пока не заболел, но это начинало пугать. Особенно я боялся, чтобы снова не заболел отец Симеон. Игумен, заехавший к нам на мельницу, зябко поежился:

— Ну и сквозняки у вас! Да здесь зимой жить невозможно! Вот что: благословляю вас перебираться на келью преподобного Евфимия в километре отсюда, вверх по речке. Возьмите ключи у отца Меркурия…

К келье преподобного Евфимия мы приехали по каменистой дороге, с торчащими из-под земли крупными валунами. По обеим сторонам тянулись густые заросли лещины и каменного дуба. Келья представляла собой крепкое двухэтажное здание с опоясывающим ее полуразрушенным деревянным балконом. Самое отрадное в ней предстало нашим глазам в виде красивой старинной церкви XIX века, расположенной на втором этаже, с прекрасными русскими иконами. Комнат здесь было столько, что наше братство расселилось с большими удобствами.

Нам с отцом Симеоном достались две смежные комнаты, и теперь я мог отдельно молиться, а в случае необходимости всегда мог помочь ему. Монахи Русского монастыря помогли подвести воду из небольшой непересыхающей речушки, подправили печи и переложили каменные плиты на крыше. Радость монаха Симеона была неподдельной:

— Ну вот, теперь-то это уже кое-что, здесь можно жить и хоть чуть-чуть похоже на то, что нам обещали!

Довольный, он ходил вокруг дома и подбирал дрова, складывая их в подсобное помещение: работа на свежем воздухе очень утешала старика. Само здание со всех сторон заросло смешанным лесом, и даже с балкона повсюду виднелись одни лишь макушки деревьев. Келью настолько скрывал густой лес, что мы сами не раз сбивались с дороги, отыскивая ее. Несколько дней мы потратили на расчистку территории, пока в окнах не заблестело лазурными переливами открывшееся в конце ущелья далекое море.

В келье преподобного Евфимия я предложил перейти на ночные богослужения, начиная литургию в два часа ночи. Что нас всех удивляло, так это неукоснительное соблюдение стареньким монахом Симеоном нашего распорядка. Когда я приходил на проскомидию за два часа до начала литургии, наш молитвенник уже сидел в стасидии, молясь по четкам. На все службы он всегда приходил первым и никогда не засыпал в стасидии, неспешно перебирая четки и внимательно слушая чтение и пение на клиросе. Его монашеское устроение быстро укреплялось день ото дня, как и его здоровье.

В этой келье мне впервые открылось удивительное явление: как только я начинал проскомидию, сонливость и вялость сразу улетучивались и литургия проходила при полном отсутствии всякого представления о времени, и это было понятно: благодать настолько укрепляла душу, что она не испытывала никаких борений. Отличие было в другом: когда на седмице в это же время я брался за четки, начиналась труднейшая изматывающая борьба со сном. Стараясь бодрствовать, я выходил из кельи и немного прогуливался поблизости, чтобы освежить ум. Когда я сравнивал эти состояния молитвы по четкам и молитвы на литургии, вывод у меня напрашивался такой: молиться по четкам в ночной период гораздо труднее, чем еженощно служить литургии. Следовательно, и духовное преуспеяние закладывается именно в такой борьбе ума со всеми препятствующим молитве обстоятельствами, после чего душа устремляется к литургии с поглощающей всю ее жаждой обрести укрепление благодати, а также проверить и закрепить свою собранность в молитве. Мне постепенно стало открываться, что душа, несомненно, начала нащупывать свой путь в духовной жизни. Это вдохнуло в нее свежие силы и надежды.

Климат настолько понравился всем, кто нашел приют в Евфимиевской келье, что на послушания выходило все братство, от мала до велика. Мы разбили огород на приречной террасе, посадили мандарины, хурму, апельсины и лимоны, учитывая все садоводческие познания и советы монаха Симеона. Вдоль кельи я посадил бархатные темно-бардовые розы, украшая ими иконы иконостаса, для чего отец Агафодор купил красивые вазы.

Как только мы закончили срочные работы, зарядили долгие осенние дожди, которые всех нас загнали в кельи. Но это никого не огорчало: молитвы, богослужения и чтение книг следовали своим порядком, радуя наши сердца и далеко отгоняя уныние. Монастырь выделил нам машину дров, и в печах весело гудело пламя, согревая души и тела. В этой келье у братии пробудился вкус к настоящей молитве, потому что теперь больше сил можно было отдавать ей, а не бороться за выживание.

Свежий густой ветер тек с перевала вдоль реки по лесному ущелью, поэтому вялости, подобно Карульской, никто не ощущал, молясь долгими зимними ночами. После Рождества и Крещения начало ощутимо пригревать весеннее солнышко. На горных склонах показалась молодая зеленая травка. Как отрадно было прогуливаться с четками вдоль светлого говорливого ручья в солнечные дни и молиться на его берегах, сидя на прибрежных валунах!

Русские подвижники начала века снова удивили меня. По ущелью в обрывах реки, под большими валунами, я обнаружил множество остатков чрезвычайно убогих жилищ, сооруженных бесприютными монахами-сиромахами. Какую же нужно было иметь ревность к монашеской жизни, чтобы в холоде и сырости Афона строить холодные, наспех сооруженные из камней жилища и иметь силы в них подвизаться! Вскоре молитвы мои в монашеских убежищах закончились: весна стремительно превращалась в лето, закончившись за две недели. На лещине закудрявились пушистые сережки, молодая листва загустила берега, а речушка превратилась в грохочущий поток; тепло прибывало с каждым днем.

У нас с отцом Агафодором проснулась огородная жилка: мы высадили все, что можно было достать в монастыре: рассаду помидоров и огурцов, семена свеклы, моркови, капусты и тыквы. Иногда, когда я останавливался, опершись на лопату и утирая пот со лба, мне казалось, что юность вновь вернулась в мою душу и сердце, настолько молодо я чувствовал себя в этот период! В один из теплых, почти по летнему апрельских дней я обнаружил исчезновение отца. Крики и поиски не дали никаких результатов. Догадавшись, что старик мог уйти в далекую прогулку, я поспешил по горной дороге, ведущей вверх по ущелью к греческому скиту монастыря Ксенофонт. Далеко впереди я увидел скрывшуюся за лесным поворотом фигурку монаха Симеона. Запыхавшись, я догнал его:

— Ты куда собрался, папа?

— В магазин, сынок! — не переставая идти, ответил он. — Нужно посмотреть, что там есть…

— Здесь же нет никаких магазинов! — Мои слова не подействовали на отца. — Вокруг один лес!

Однако и это не остановило его:

— Не может быть! Если дорога есть, значит и магазин есть!

Его упрямство побудило меня удержать старика за рукав куртки:

— Папа, идем домой! А в магазин мы тебя отвезем на машине, пешком туда не дойти…

Благодаря хорошим ладанным рецептам, наш ладан постепенно нашел своих покупателей в магазинах Афона. Теперь основные средства на жизнь начало давать изготовление ладана, ставшее рукоделием нашей кельи. Из России все больше паломников приезжало на Афон. Монахи из монастыря архимандрита Пимена также начали периодически закупать у нас ладан.

Я перестал поминать огромное количество имен по запискам паломников и принимать от них деньги. Во-первых, потому что проскомидия затягивалась и длилась больше трех-четырех часов, и во-вторых, потому что чувствовал сильное недомогание от молитв за неизвестных мне людей. Болел до того, что не имел иной раз сил даже подняться с койки, лежа на ней в каком-то отравленном состоянии души. Резко сократив прием поминальных записок и денежных пожертвований, удалось снова восстановить здоровье. Отец Кирилл и здесь оказался прав, не благословив мне подобные поминовения.

Всем братством мы посетили молитвенные места, связанные с жизнью старца Иосифа Исихаста, начав со скита святого Василия. Скудость и аскетизм монашеского быта небольшого братства знаменитого подвижника вызвали у всей нашей братии глубокое почитание святого анахорета. Устав Иосифа Пещерника с тех пор стал нашим основным распорядком молитвенной жизни: седмицу проводили по четкам, устраивая по кельям всенощные бдения, а литургии служили по воскресеньям. В то же самое время в моей душе росла и крепла искренняя благодарность отцу Кириллу за то, как он верно определил нам на Кавказе духовные ориентиры: создание небольших монашеских храмов в уединенных местах — все то, что нам открылось на Святой Горе как древняя аскетическая традиция.

Весеннее тепло вновь придало мне сил — и духовных, и телесных. Не дожидаясь Пасхи, в конце марта, я поднялся с иеромонахом Агафодором и послушником Ильей к пещерам в скалах Афона. Возле них еще лежал глубокий снег. Отпустив братьев, я бродил вокруг неприступных скальных стен, проваливаясь в мокрых ботинках в глубокий снег и пытаясь найти место для палатки. Все вокруг было занесено рыхлыми снежными сугробами. Мое внимание привлек большой лавинный конус слежавшегося снега. По нему удалось подняться почти до второго яруса обледеневших скал. Карабкаясь по ним, я неожиданно выбрался к устью огромной пещеры, невидимой снизу и прикрытой широким скальным козырьком. По трещинам скал цвели подснежники и нарциссы. Снега здесь почти не осталось, потому что склоны скал хорошо прогревались днем от солнца.

В пещере обнаружилась частично разрушенная внушительная стена из камней, сложенная руками человека — должно быть, самим старцем Пахомием. Вход образовывали каменные ступени из больших глыб, ведущие вглубь самой пещеры, которая внутри оказалась довольно значительных размеров. Она имела огромное слуховое окно в виде гигантской дыры на восток и второй темный ярус, куда я не смог забраться, несмотря на все свои попытки. Расчистив место под сводом у стены, защищавшей от ветра, я поставил палатку и растопил снег для чая на газовой горелке. Но этой водой я отравился страшно, валяясь в беспамятстве несколько дней. Еле-еле пришел в себя, когда отравление пошло на убыль. После этого еще долго ощущался во рту металлический вкус и дрожали руки и ноги.

Оставив все попытки растапливать снег, пришлось отправиться на поиски родника в лесу, печалясь о своих следах на снегу. Шум журчащей воды в зарослях лещины облегчил мои поиски. Снег забивался в мокрые ботинки и я сильно мерз, но плеск воды в канистре за спиной утешал душу. Горячая вода помогла мне: в конце недели я стал чувствовать себя гораздо лучше и углубился в молитву.

Холод днем и ночью еще донимал меня, но счастливое ощущение от необыкновенной находки кружило голову от счастья. Я непрестанно осматривался вокруг и шептал: «Боже, своя пещера, это невероятно! Слава Тебе, Пресвятая Богородица, за невыразимое блаженство, которое Ты мне подарила! Ведь это — пещера самого старца Пахомия, о котором я когда-то читал и перечитывал главы из книги иеромонаха Антония „Жизнеописания Афонских подвижников благочестия XIX века“!»

Молитвенное благоговение от пребывания в этом святом месте, освященном подвигами выдающегося Афонского аскета, росло день ото дня, несмотря на сырость и ночной холод. Я закутывался в спальник, зажигал свечу, от которой в палатке становилось немного теплее, и углублялся в молитву. Должно быть, ночами еще подмораживало, потому что пальцы рук коченели. Невозможность молиться по четкам теперь не смущала меня: самодвижная молитва как будто приобрела крылья — настолько сильно и мощно она звучала внутри, побуждая забыть все окружающее: горы, пещеру, холод, палатку, скорченное в ней мое тело и всего себя.

Весь ум в духовном восхищении изменился мгновенно неким духовным изменением: безвременное время исчезло и потеряло свое значение. Сто лет или один день стали постигаться как единое целое. Мир начал восприниматься иначе чем прежде, обнаружив свою сущность как чистое духовное видение, исполненное бесконечного блага. Всякие плотские движения и даже помыслы о них угасли. Великое сострадание и любовь ко всем людям, иждивающим без пользы свою жизнь, вошли в душу, вызвав неудержимые слезы.

Пришло ясное понимание, без всякой мечтательности, что во Христе я бессмертен, как это смутно чувствовал еще ребенком. Словно вспышка, на мгновение возникло четкое и реальное осознание, что я — бессмертный дух и мое тело тоже духовно. Молитва укрепилась настолько, что ни на миг не терялась из виду. День и ночь мелькали передо мной, словно черно-белые фотографии. Не хотелось ни ходить, ни исследовать пещеру, ни искать невидимых старцев, только бы пребывать в этом удивительном состоянии, которому я не мог подобрать названия, не зная, как определить его и с чем соотнести. Последние дни были наполнены живым присутствием Христа настолько сильно, что молитва сократилась лишь до одного слова «Иисусе! Иисусе! Иисусе!», пульсируя в сердце, как невещественный ток благодати.

* * *

Горы опасны,

Дороги трудны,

Мгновенья прекрасны,

Сомненья сложны.

Зыблется время,

Как тонкая нить.

Господи, верю

И жажду любить!

Жажду пройти

Все сплетенья дорог.

Боже, Ты — здесь, Ты — внутри.

Там, где сердце, — там Бог…

Проверив остатки продуктов, я обнаружил, что их осталось совсем немного. Возникло решение спуститься и посетить монаха Григория, чтобы поделиться с ним пережитым опытом молитвы и спросить совета.

В скит «Агиа Анна» я добрел с трудом — из-за болезненных судорог в мышцах стали отказывать ноги, отвыкшие от движения вследствие долгого сидения в палатке. Пришлось на каждой площадке нескончаемой каменной лестницы останавливаться и отдыхать, ожидая, пока пройдут судороги. В келье я немного пришел в себя. На этот раз, радуясь весенним погожим дням, когда силы мои восстановились, мне захотелось пешком добраться до монастыря, где обитал отец Григорий. Идя среди сосен, я слушал их певучий шум и голос молитвы внутри сердца, раздающийся в такт моим шагам. Монаха я увидел спускающимся из кельи в монастырский дворик. На этот раз вид подвижника не был столь болезненным, как в прошлый раз. Он выглядел отдохнувшим и бодрым.

— Благословите, отец Григорий! Рад видеть, что вам сейчас получше, — душа моя радостно устремилась навстречу престарелому молитвеннику.

— Ага, Симон пожаловал! Редкий гость! Пойдем, на солнышке посидим, нужно косточки погреть. Слава Богу, зиму прожили, а там видно будет. Приезжал ко мне доктор из Салоник, немного подкрепил мои силы…

Мы присели на пригретом месте, выбрав скамью за воротами обители. — Теплынь-то какая, слава Тебе, Господи! Ну, рассказывай, — монах повернул ко мне худое улыбающееся лицо. — Дали вам келью в Русском монастыре?

— По вашим молитвам, отец Григорий, мы живем теперь в келье преподобного Евфимия, в ущелье рядом с монастырем, — отвечал я, невольно улыбаясь от радости, что монах чувствует себя значительно лучше.

— А, это где Благовещенский скит монастыря Ксенофонт? Знаю, знаю! Там раньше под камнями много русских бедолаг-сиромахов спасалось, пока им Новую Фиваиду не построили… А как твои дела с молитвой, отец Симон?

Я поведал о том, как привез на Афон больного отца, как отыскал пещеру Пахомия и о молитвенном состоянии, в котором там оказался. Мне трудно было подыскивать слова, чтобы описать это состояние, поэтому я попытался своими словами рассказать о произошедших со мной духовных переживаниях и сделал собственные выводы, обстоятельно изложив их монаху. Я рассказал все это ему не без тайной гордости. Затем спросил:

— Геронда, поясните мне, что у меня начало происходить в молитвенной практике? Я теряюсь в догадках…

Этот вопрос я высказал со вздохом недоумения, настолько положение дел казалось мне неразрешимым. Мой рассказ о происшедших событиях и о находке пещеры отец Григорий выслушал внимательно, а мои рассуждения о пещерных переживаниях резко обрезал:

— Твой ум, отец Симон, постепенно начал ощущать слабые начатки умного безмолвия, но это вовсе еще не есть созерцание, которое приходит к монахам как духовный плод бесстрастия! Необходимо серьезно учиться блаженному бесстрастию, столь восхваляемому святыми отцами, ибо оно, в общем, и есть священное созерцание или исихия. Жизнь в истинном созерцании подобна следу птицы в небе! Его не ухватить уму, окутанному страстями и пытающемуся рассуждать о священном безмолвии, «пока не облечется силою свыше…»

— Простите, отче, но мне кажется, что нужно как-то понять, что происходит в молитве и что в созерцании? — сказал я, несколько сбитый с толку ответом старца.

— Все умопостроения о Боге- не для практиков, а лишь для теоретиков. Бог — противник всяких выводов и доказательств прежде прямого Богопознания. Его метод — чистое откровение Духа Святого! Выводы и доказательства предназначены для тех, кто блуждает в мире скорбей. Обладание благодатью — вот единственное доказательство. Если благодати нет, даже самые гениальные умозаключения сопряжены со скорбью без прямого опыта. Такие люди путаются в своих выводах и доказательствах, не имея возможности стяжать в них благодать и не понимают, когда им это объясняют. Что бы они ни делали, это ни на шаг не приближает их к спасению. Действительно досадно! Прямо смех сквозь слезы…

— Отец Григорий, на чем же тогда следует остановиться?

Старец вновь поставил меня в тупик.

— Если в области рассуждений, то на Святом Евангелии, свет которого во тьме светит и тьма никогда не объяст его. А в постижении — на Святом Духе, Иже везде сый и вся исполняй. Не создавая в уме никаких определений и умозаключений о сущности и не сущности, о бытии и не бытии и прочем, монах пребывает в непрестанной молитве, а если может, то в Божественном созерцании и умном восхищении, которые являются дарами Духа Святого.

— Не понимаю, Геронда, для чего тогда святые отцы писали свои книги?

— Чтобы устранить заблуждения и указать людям истинную цель спасения во Христе. Таким образом Церковь учит правильному пониманию догматов. Для того, кто вошел в полноту благодати, уже нет нужды в их изучении и толковании, ибо Божественная благодать Духа Святого сама учит всему этому душу, обретшую милость у Господа Иисуса Христа.

Старец умолк, ожидая моих вопросов.

— Отче Григорие, это настолько тонкие вещи, что боюсь, как бы мне не впасть в заблуждения без вас, — высказал я свои сомнения.

Но монах рассеял мою неуверенность решительными словами:

— Не знать Бога и не пытаться познать Его, как Он есть, — вот два самых больших заблуждения! Помня о них ты не впадешь в ошибку, отец Симон…

— Но существуют и ложные молитвенные практики, о которых я слышал от монахов и читал в книгах. Сколько прельщенных ходит по Святой Горе, а миряне многих из них принимают за святых подвижников! Вот что печалит, отче…

— Сколько ни начищай железную сковороду, она золотой не станет! Так говорят в Румынии. Также и тот, кто попал на ложную практику без духовного отца или придумал свои способы спасения, не обретает благодати. В чем выражается прелесть? В нетерпимости и злобности. В чем выражается благодать? В кротости и мирности нрава. Поэтому и молиться нужно просто, мягко и без нажима. Так постепенно очищается ум. В молитвенной практике мы учимся пребывать в Духе Святом, храня ум от помыслов. А в послушаниях обучаемся пребывать в трудах, внимательно храня в сердце благодать.

Незаметно собрались тучи, раздался удар грома и хлынул проливной дождь. Мы вбежали в келью, потому что по балкону хлестали тугие струи весеннего ливня. В комнате стоял полумрак. Столик был заставлен лекарствами. В маленькое полуоткрытое окно заливались капли дождя. Монах Григорий прикрыл оконные створки и придвинул мне стул. Сам сел на койку, опершись спиной о стену. Стул качался и поскрипывал, когда я на нем шевелился.

— Значит, отче, мы вначале очищаем ум от помыслов и потом познаем Бога?

— Что такое мысли? Это река, текущая в ад. Все мысленные и словесные цепляния препятствуют созерцанию и потому необходимо полностью очиститься от них. Усилиями отречения и бесстрастия мы приходим к чистоте сердца и ума. Но Бог открывается такому сердцу и уму по Своему произволению, неоднократно испытывая душу в смирении и в способности сохранять малую меру благодати: В малом ты был верен, над многим тебя поставлю, — говорит Господь (Мф. 25:21).

— Какое здесь самое большое искушение, отче?

— Всякий поиск чего-то, помимо Бога, есть отклонение от естественного разумения, поэтому не всякая душа получает благодатный дар Божий. Когда Господь намерен даровать благодать духовному практику, Он вначале всегда испытывает его: чего он стоит? И если этот человек в мелочах раз за разом предает Бога, то ничего не получает и его обучение начинается сначала.

— А что такое естественное разумение, Геронда? Чем от него отличается благодать? — скрипнул я стулом, наклоняясь ближе к наставнику и внимая ему всем сердцем.

— Когда мы понимаем умом какой-либо важный жизненный принцип так, что такое понимание помогает нам правильно действовать, это есть проявление естественного разумения или разумности нашей собственной личности. Когда же в духовной жизни сердцем постигаем смысл спасения так, что такое постижение становится Богопознанием или истиной, это является творческой способностью Божественной энергии или действием благодати. Христос сказал о Себе (Ин. 14:6): Аз есмь… истина, потому надлежит все разуметь в свете этой истины!

— Понятно, отец Григорий. У меня до сих пор есть сожаление о том, что как ни стремился я поступить в Духовную академию, Бог рассудил иначе, и я упустил этот шанс, по-видимому, навсегда… — с горечью поведал я старцу.

— Спасение, иеромонаше, нисколько не зависит от нашего образования, ума и умений, которыми мы обладаем или не обладаем. Оно зависит лишь от чистоты сердца, от того, насколько мы не успели исказить себя и запутать своими грехами, а также насколько мы имеем веру в слова Святого Евангелия и своего старца.

— Объясните тогда, отче, что значит спастись?

— Спастись значит освободиться от грехов не только тела, но и ума, не позволив ему вновь вернуться на греховные пути, подобно бродячему псу, но выйти из всех земных привязанностей, чтобы взлететь в духовное небо, подобно птице Небесной, которая может летать, где пожелает…

Мы помолчали. Где-то вдалеке глухо погромыхивал гром. Дождь закончился.

— Конечно, это нелегко, но главное состоит в том, чтобы обрести свободу от греховного ума, в которой нас встречает Божественная благодать и негасимый свет Царства Духа Святого. Хотя учение передается в словах и притчах, учитывая разумность человеческой природы, но суть его сообщается душе посредством потока благодати от старца к ученику. В момент постижения верным послушником состояния духовника, он становится единым с благодатью Святого Духа.

— А почему, Геронда, бывает, что духовная практика словно тормозится и нам не удается продвинуться в ней ни на шаг, несмотря на все наши усилия?

— Если в молитвенной практике усилий прилагается много, а признаков духовного роста нет, это происходит лишь из-за одного осуждения! Говоря в общем, следует понять, что в духовном плане живут и действуют лишь Божественный ум и ум человеческий. Кто из них преобладает в человеке, тот и укрепляется в нем. Только один — свет, а другой — тьма.

— Отец Григорий, то, что происходит в моей молитвенной жизни, не становится пока еще столь определенным, — открыл я наставнику свои сомнения. — Иногда бывает так хорошо со Христом, что никогда бы с Ним не разлучался, словно в благодати я становлюсь бессмертным духом, то вдруг чувствую себя полностью оставленным Богом на свои ничтожные силы. Как будто в моей жизни я плыву по волнам: то вверх, то вниз, и никак не получается ровно жить и молиться…

— Отец Симон, если, скажем, шляпа — на твоей голове, ты же не ощущаешь себя шляпой? Привязанность к телу — это и есть наша шляпа. Мы — духи, запутавшиеся в плоти, отожествляем себя с ней и гибнем. Когда веришь в Духа Святого, в итоге обретаешь себя в Нем, ибо Бог есть Дух и создал нас духами или богами. «Соединяющийся с Господом есть один дух с Господом». Нельзя идти в духовной жизни, пошатываясь из стороны в сторону, как пьяница! Нужно твердо шагать прямо к цели — к спасению во Христе, развязавшись со всеми грехами раз и навсегда, как преподобный Силуан…

— Геронда, простите, но это же — Силуан! Это духовный богатырь, куда мне до таких высот?

При этих словах я приуныл духом.

— Знаешь, отче Симоне, не стоит, не стоит подобным образом сравнивать себя со святым, это ложное смирение! Видеть свою греховность — благо, но чувствовать себя со Христом, Победителем всякого греха и даже смерти, робким и унылым, недостойно для православного человека. Недостойно, пойми! Как желание утопающего жить превосходит подобные желания других людей, так наше стремление к спасению, по сравнению с утопающим, должно быть во много раз больше! И это зависит от нашей решимости спастись и от бесстрастия нашего духа…

— А как мне спасаться, отец Григорий?

— Что сказано в Евангелии? Итак, едите ли, пьете ли, или иное что делаете, все делайте в славу Божию (1 Кор. 10:31). Что значит — в славу Божию? С именем Христовым в сердце и с полным вниманием. Это и есть наша духовная практика, где бы мы ни находились! Если в течение суток ты живешь, как слепец, а объявляешь себя православным, не имея ни доброты, ни любви к людям, ты уже перестал быть им и зря растрачиваешь свою жизнь. Следи за тем, чтобы любое твое действие было дорогой к спасению, иначе, утратив следование заповедям, утратишь и само спасение…

— Геронда, прошу вас, благословите мне правило для развития бесстрастия, чтобы я хоть когда-нибудь смог приблизиться к началам созерцания!

Вся душа моя трепетала от его слов и наставлений.

— Как могу я, грешный старый монах, благословить тебе правило, иеромонаше? А посоветовать могу: учись преодолевать обыденность своей жизни, не разделяй время молитвенного правила и остальную часть дня и ночи. Постоянно возвращай ум внутрь, спрашивая себя: что я сейчас делаю? Молюсь ли я или же забыл о молитве? Так ты придешь в бесстрастие и воздержание от греха в помыслах, словах и поступках. Пойми, что дурные страсти глупы и бессмысленны. Аскетика призвана умерщвлять их. Практика евангельских заповедей помогает нам их преодолевать. Непрестанная молитва преображает дурные страсти в противоположные им добродетели, но лишь бесстрастное, очищенное сердце приходит к прямому постижению Христа — это и есть спасение. Для восхождения к созерцанию требуется выйти из пустых размышлений и рассуждений и пребывать в благодати. Не стоит бесконечно размышлять и рассуждать, анализируя себя или других, когда ум мечется в помыслах, словно загнанный заяц. Даже если обладаешь многими познаниями, но не избавился от привычки к размышлениям, окажешься пойманным в ловушку пустого мудрствования. Необходимо отвлечься от всего, просто молиться и жить Духом Святым, чтобы во Свете узреть Свет. Лишь после того, как Христос откроется душе и дарует ей новую жизнь в полноте благодати, в преображенном ею духе или сознании, необходимо воспитать в себе привыкание к новому духовному образу жизни, где начинается Царство, и сила, и слава Святого Духа! Это и есть созерцание… На этом пока все, отец Симон. Спасибо, что навещаешь меня. Помоги нам всем, Пресвятая Богородица, Дева Мария!

Я с благодарностью поцеловал руку старца, попросил его молитв и вышел. На ветвях кленов сверкали брызги прошедшего дождя. Дышалось легко и молодо, как в далекой юности.

Много я искал по всей земле мудрых людей, но чаще всего находил лишь кичливых себялюбцев, кичащихся своей земной мудростью, себялюбивой и ядовитой. А тот истинно мудрый, кого Ты открыл мне, Господи, совсем не стремился прослыть мудрым. Он стремился быть смиренным и в смирении своем превосходил мудростью других сынов человеческих. Припал я к стопам его, прося разрешения подобрать крохи с его духовной трапезы, но мудрец поднял меня и поставил лицом к восходящему солнцу истины в душе моей — Христу и заповедал в Нем обрести не жалкие крохи земного мудрования, но всецело стяжать Дух мудрости, ибо Сын Божий и есть Небесная Премудрость. И возлюбило сердце мое свет умных очей моих — Сладчайшего Иисуса, и в любви своей забыло о том, чего искал я прежде. Поистине, сердце мое нашло истинную любовь, источающую сияние Божественной мудрости всем, кто решится приблизиться к ней. Ты, Боже, вдохни в душу мою эту святую решимость, и ныне жаждет она не только приблизиться к Твоей светоносной любви, но всецело стать ею в духоносной мудрости священного Богопознания!

НОВАЯ ФИВАИДА

Если обратиться за советом к сынам человеческим, горделивым и надменным, то в советах их находишь превозношение силой своей: одни похваляются силой тела, иные — силой ума, другие — силой земного познания. И тщетно искать в их похвалах силой своей опору для души, стремящейся к истине: сгинули бесследно сильные телом, обезумели похвалявшиеся силой ума и уничтожили сами себя превозносящие знание. А что же остается и процветает из рода в род? Истинно то, что не подавляет других и не превозносится силой своей: немощное побеждает силу сильных и слабое процветает над прахом могучих, ибо оно немощно от Бога и слабо от повеления Его. Но немощно и слабо оно лишь в глазах человеческих, а в Премудрости Божией наполнено беспредельной силой Его, неведомой сердцам человеческим, потому что сильнее не только земли сей, но и всей вселенной и ничему не дано сокрушить Божие немощное и слабое. Дай же мне, Христе, пребывать всегда в немощи моей, чтобы укрепиться благодатной силою Твоею, и оставаться в слабости моей, дабы превозмочь все земное в таинстве несокрушимого созерцания всеобъемлющего и всесильного Святого Духа Твоего!

В келье меня ожидали гости: паломник из Петербурга Даниил, высокий худощавый парень за тридцать лет, с двенадцатилетним сыном Андреем, которые пришли к нам из Русского монастыря. Даниил работал в Питере директором завода. Руководителем он стал совсем недавно. Попав в сложную ситуацию, этот человек приехал помолиться на Афон. За разговорами с ним о молитве и о жизни подошло время вечерни, и пришедшие остались у нас на службе. Ночная литургия незаметно и быстро сблизила нас и гость попросил разрешения навещать наше братство на Евфимиевской келье. Запомнился его рассказ о себе: учился, студентом женился, служил, работал дальнобойщиком. Затем завод. Стал директором. Понял: без Бога ни до порога. Потому и приехал на Афон. Несмотря на краткость и сухость сказанного, душа его располагала к себе. Однако наша афонская жизнь вновь изменила свое направление. Меня с иеромонахом Агафодором вызвал в монастырь духовник отец Меркурий:

— Понимаешь, отец Симон, у нас возникли серьезные проблемы! Наш метох Новая Фиваида оказался брошенным. Отец Херувим теперь живет у болгар и воюет с нашим монастырем. С кельей преподобного Евфимия мы сами управимся, а до Фиваиды руки не доходят. У меня к вам просьба: переезжайте на Новую Фиваиду и заселяйтесь там!

— Батюшка, мне приходилось бывать в этом скиту — полная разруха! Мы никогда не сможем восстановить все, что там есть, — озадаченный новостью, высказал я свои соображения.

— А там не нужно все восстанавливать! Просто поддерживайте что есть, и этого достаточно. Средств у монастыря сейчас маловато, поэтому обходитесь своими силами. Людей у вас хватает. Так что, с Богом, отец Симон!

В голосе духовника звучало одно — от нас требуется безоговорочное послушание. Взглянув на мое озабоченное лицо, он поспешил добавить:

— Не унывай! Новая Фиваида когда-то была основана как лечебница для престарелых монахов. Хотя я там не был, но, говорят, воздух хороший! Повсюду сосны, — утешил меня отец Меркурий.

— Благословите, отче! Только как мы туда доберемся? Насколько я знаю, к метоху даже дороги нет…

— А мы вам дадим наш монастырский катер! Вот на нем и доплывете…

Удрученный иеромонах Агафодор понурил голову. Мы попрощались с духовником и вышли на залитый солнцем двор монастыря. Монахи уже прослышали о нашем переселении и сочувственно посматривали на нас:

— Что, отец Симон, снова будешь сады высаживать? Там у вас земли — целые гектары! — шутили обступившие нас знакомые монахи. — Мы теперь к вам будем в гости ездить!

Но нам с отцом Агафодором было не до шуток. Нас обуревали сомнения: что делать братству на огромной разрушенной Фиваиде — без денег, без продуктов, без стройматериалов, без лодки? И как мы затащим с пристани на гору монаха Симеона и все вещи? Когда мы сообщили эту новость братьям, повисло молчание, которое прервал послушник Александр:

— Батюшка, мы Фиваиду не потянем! Мы же ничего не имеем, кроме машины. А там даже дороги нет…

Не унывал только монах Симеон:

— Вот что, сын, слушай мой совет! Монастырь — это начальство, а раз начальство приказывает переезжать, значит нужно переезжать. И раздумывать нечего! В таких делах нужно уметь через себя перешагнуть и идти дальше…

Отец Агафодор поддержал этот совет, преодолев свое уныние.

— Батюшка, как-нибудь устроимся, не переживайте! Благословите начать собираться.

Во время сборов ко мне подошел Санча:

— Отец Симон, благословите в Россию съездить!

— Саша, подожди немного. Устроимся на Фиваиде и можешь хоть на все лето ехать! — попросил я как можно мягче своего верного Санчу.

— Батюшка, в груди как будто все горит, не могу! Отпустите…

— Санча, пусть сначала перегорит, и тогда через месяц спокойно поезжай в Россию, тебя же никто не держит!

Попытка уговорить послушника оказалась безрезультатной:

— Нет, нет, отец Симон! Когда перегорит, тогда уже неинтересно ехать! — стоял на своем Александр.

— Ну, как хочешь…

Обида обожгла мое сердце. Возник и ропот. «Вот тебе и бесстрастие… Попробуй его стяжать!» Подступили помыслы обиды на монастырь. «Нужно будет съездить к отцу Херувиму на исповедь», — решил я.

Итак, иеромонах Агафодор, послушник Илья и монах Симеон, сидевший рядом со мной на корме, вскоре плыли на неспешно тарахтящем монастырском катере к теряющейся вдали в темнозеленых соснах полуразрушенной Новой Фиваиде. Вид причала с развалинами построек выглядел душераздирающе. Заросшая кактусами тропинка вела высоко вверх, где на фоне летящих облаков стояли остатки стен какого-то строения. До самого вечера, с долгими остановками на отдых, мы с отцом поднимались к трехэтажному корпусу Фиваиды с двумя главами церквей на крыше. Тропе, казалось, не будет конца.

Огромное здание с ржавыми от времени куполами, с облупившейся штукатуркой, с обвалившимися балконами, с провалами окон без стекол, выглядело печально. Радовали глаз лишь цветущие белые лилии, густо разросшиеся по обширному двору, и мохнатые зеленые побеги греческого «чая» — розмарина. Спасибо братству отца Херувима, что они немного привели в порядок некоторые кельи вставили кое-где в окна стекла. Они восстановили, как могли, храм святых апостолов Петра и Павла на первом этаже. Остальные церкви, находящиеся в здании, — Пресвятой Троицы, преподобного Тихона Калужского и Преображения Господня находились в полном запустении. Во многих кельях не было дверей, по коридорам гуляли сквозняки.

— М-да, видик еще тот… — промолвил послушник Илья. — Благословите мне, батюшка, келью подыскать!

Мы разбрелись по кельям, присматривая себе менее разрушенные помещения. Для отца Симеона я нашел неплохую келью на третьем этаже, так как оттуда был выход по галерее в сад и в обвалившийся туалет. Моя комната находилась рядом с комнатой отца. Иеромонах расположился с другой стороны. Кухня выглядела устрашающе: в потолке зияла огромная дыра, откуда сыпалась пыль и труха.

— В общем, гора мусора — вот и все, что осталось от Фиваиды! — заключил печально мой друг. — Но жить можно, правда, отец Симеон?

— И это хорошо, и это хорошо… — откликнулся тот, любуясь широким морским заливом с конусом Афона вдали, пронзающем облака. Старику, как ни странно, понравилось это место. — Жить можно…

— Действительно, отсюда самый замечательный вид на вершину и полное безлюдье… В общем, есть свои плюсы! — подвел я итоги осмотра. — А минусы в том, что с пристани все продукты придется носить на себе. К тому же у нас нет никакой мало-мальски подходящей лодки, кроме той резиновой, которая осталась на чердаке Карульской каливы. И та — озерная, по морю на ней не поплывешь…

— Батюшка, пойдет и резиновая! Поставим недорогой моторчик и будем плавать на ней до полицейского домика. А оттуда на машине в Уранополис! — обнадежил меня иеромонах.

Шаг за шагом и метр за метром мы расчищали помещения, убирали мусор и налаживали быт. Начали служить литургии и на душе стало спокойнее. Оставалось еще съездить на исповедь к маленькому старцу с большой душой — отцу Херувиму в Зографскую келью святого апостола Иоанна Богослова. Батюшка принял меня печальный:

— Гонения, отец Симон, гонения! У тебя скорби, а у нас самые настоящие напасти от Патриарха Константинопольского, к которому присоединился и Кинот Афона. Это еще цветочки, а ягодки будут впереди. Гонят меня со Святой Горы! Но я не унываю. Что же, возможно, вернусь на свой Кавказ. Там хорошо…

Он горестно вздохнул.

— Вот, смотри, отец Симон, пишу «Обращение»!

Я взглянул на стол. Там лежал лист бумаги, где было напечатано следующее: «Открытое обращение. Дорогие архипастыри и пастыри Русской Православной Церкви! Обращаюсь к вам я, убогий монах Херувим (Борисов). Враги нашего спасения, враги Божии, решительно перешли в наступление и готовят унию, и решительными действиями хотят направить Православную Церковь на путь погибели, путь унии. Я обращаюсь ныне к вам решительно, господие мои, митрополиты, архиепископы и епископы РПЦ, пришел час, когда уже нельзя молчать, а надо твердо заявить свое НЕТ: НЕТ — экуменизму! НЕТ — унии! НЕТ — папизму! НЕТ — католицизму! НЕТ — глобализму! НЕТ — сергианству! НЕТ — обновленчеству и новообновленчеству!»

Прочитав часть его статьи я задумался. По существу старец был прав, но что-то во всей этой борьбе напоминало лихую кавалерийскую атаку.

— Отец Херувим, я тоже против унии, против ИНН и печать ни за что принимать не буду, как благословил отец Кирилл. Но у меня своих грехов по горло и не имею такого дара, как у тебя, бороться со всем этим. Хочу в покаянии жизнь прожить, а в нем и без того борьбы за спасение души хоть отбавляй!

— Тогда, отче, помолись обо мне! Скорблю я о православном народе: каждый лишь за себя одного, прямо кошмар какой-то… Какие ты мне места посоветуешь в Абхазии? Я помню твой рассказ о каких-то непроходимых ущельях возле Псху. Объясни подробнее, где это находится?

Похоже, мой друг вновь непреклонно устремился мыслями в дебри Кавказских гор. Как мог, я объяснил духовнику, каким образом добраться до этих мест и что они собой представляют.

— Вот-вот, такие ущелья для нас — то что нужно! Мне рассказывали, что монашеский устав у вас хороший — всю седмицу пост! Я тоже хотел ввести в братстве такое правило, но есть немощные братья, пришлось отказаться… Если хочешь, поедем на Кавказ вместе! — внезапно предложил старец, глядя на меня добрыми детскими глазами.

— Куда мне со своим старичком, отец Херувим? Мне нужно за ним присматривать…

— Да, да, да… — рассеянно ответил маленький герой больших политических битв, думая о чем-то своем. — Молись о нас, отче!

Наши пути разошлись окончательно. Я вернулся в Фиваиду. Время от времени, когда море не штормило, приходилось плавать на утлой резиновой лодочке за продуктами, оставляя ее на полицейском причале на границе Афона. Затем машиной подвозили коробки, перегружали их в нашу лодку и плыли домой, почти черпая бортами воду. Но поднимать груз наверх по крутой тропе становилось все труднее.

— Нам бы тракторок маленький, отец Симон! — говорил Агафодор, идя позади с тяжеленным рюкзаком и обливаясь потом.

— Где же мы его возьмем, отче? — задыхаясь, отвечал я. — Даже попросить не у кого…

Начал унывать послушник Илья, которому увеличение производства ладана казалось излишним, и он стал жаловаться на здоровье. Еще на Каруле я пробовал встать рядом с иеромонахом для приготовления ладанной смеси, но легкие, ухватив насыщенный тальком и концентрированным ароматом масел воздух, ответили сильным кашлем. Не помогали даже маски. Теперь эти симптомы появились у Ильи, держался лишь отец Агафодор.

Вновь приехал в гости отец Пимен и с ним веселый покладистый генерал с типичным русским лицом и привлекательной улыбкой. От моего друга я узнал, что сестры хорошо прижились на подворье и через них появилась возможность попасть к отцу Кириллу. Я постарался запомнить эту новость. Генерал, сочувствуя нашей бедности, выделил деньги на стройматериалы и на мастеров, чтобы перебрать протекающую крышу и сделать заново балконы. Работа с греческими мастерами закипела. Но, к сожалению, нанятая нами бригада из трех человек работала в спешке и спустя рукава. Поэтому работы пришлось приостановить, когда они перекрыли крышу черепицей и устанавливали балконы. Качество их работ вызывало огорчение у всех нас.

Отец Агафодор вызвал из Харькова своего родственника Виктора, умелого и расторопного парня, умельца на все руки. На лето из Лавры приехали два семинариста и ремонт продолжился: Новая Фиваида постепенно стала принимать современный облик. Я снова увлекся садом. Вместе с иеромонахом мы посадили лимоны, мандарины, хурму, яблони и абрикосы. Виктор с помощниками провели от источника новые шланги на кухню и для полива сада. Возле храма святых апостолов Петра и Павла я высадил несколько десятков кустов бархатных роз и четыре пальмы, а также мимозы и олеандры.

Наконец срочные работы закончились. Крыша сияла новой черепицей, а новые балконы, преобразив вид корпуса, протянулись вдоль второго и третьего этажа. В один из воскресных дней отец Агафодор, двое семинаристов и я вышли к моей пещере. С собой я нес пластиковый бак для хранения продуктов, железные клинья, молоток и капроновую веревку. Ребята несли продукты и воду.

Теперь к подъему по скалам я приготовился как следует: вбил в трещины отвесной стены железные клинья, на которых закрепил альпинистскую веревку, и мы полезли вверх на головокружительную высоту. Я лез первым, за мной — бледный иеромонах, следом полз семинарист, зеленый от ужаса. Второй семинарист остался внизу у рюкзаков. Затем мы начали поднимать груз. На всю высоту нашей веревки не хватило, пришлось поднимать рюкзаки по этапам. На одном из крюков бак для продуктов выскользнул из рюкзака семинариста и, громыхая, улетел далеко вниз. Пришлось начать подъем сначала.

После восторженного осмотра пещеры и ее сталактитов мои помощники благополучно спустились и ушли вниз, торопясь на Фиваиду, где требовалась их помощь. Я расчистил как следует место под палатку, восстановил рухнувшую каменную стену, защищавшую от ветра и укрыл в расщелине бак с продуктами. Мне было интересно исследовать скалы до самого верха, вплоть до Панагии, куда я поднялся, чувствуя себя первооткрывателем. Других пещер на всем крутом подъеме, представлявшем из себя почти вертикальную стену, не обнаружилось, но зато удалось всласть помолиться, укрывшись за камнем возле Панагии, где стояли мулы и внутри кто-то устраивался на ночлег.

Утром неожиданное происшествие смутило меня: я услышал внизу, под обрывами, голоса двух людей. Кто-то из русских рассказывал паломнику:

— Здесь находятся пещеры серба Пахомия. Вот эта и эта — у него были предназначены для братий, а сам он поднимался наверх и молился в другой пещере, побольше этих.

— А подняться туда можно? — спрашивал чей-то глухой голос. — Давай залезем!

Я притаился, не дыша, и слушал, чем закончится беседа внизу.

— Вообще-то подняться можно. Я поднимался, а вам не советую, опасно…

Похоже, один голос принадлежал знакомому иноку, бывшему охотнику из Сибири. Он приходил ко мне на исповедь на Карулю. Второй человек, по-видимому, был крупной комплекции и в его голосе звучало сомнение:

— Да уж, круча та еще… И как этот серб на нее забирался? Может, поищем другой вариант?

Судя по звуку шагов, они ходили прямо под скалами.

«Боже, почему я не снял веревку с крюка? — переживал я. — Вдруг увидят и полезут? Опять начинается одно и то же: стоит отыскать уединенное место, как оказывается, о нем тоже кто-то знает… Нужно опять искать запасное убежище!»

Но голоса смолкли, и я вновь остался один. Безбрежные морские горизонты с островами, тонущими в закатном золоте, усиливали молитвенное настроение. А когда на необъятном небосклоне вспыхивали летние созвездия, то пещера казалась центром вселенной. Сон исчезал совершенно, оставляя место молитве — неторопливой, покаянной, исполненной мира, покоя и тонкой неземной благодати. Сердце славило Христа, в умилении и благоговении переживая Его святое присутствие. Как будто оно само училось познавать и постигать, без доводов разума, животворящий смысл каждого слова Иисусовой молитвы, принимая в свои необъятные глубины в тихости милующего Бога, объемлющего всю душу Духом любви.

Временами словесная молитва растворялась в беспредельности благодати, тихо струящейся в просторах оживающего сознания, которое становилось не выразимой никакими словами благоговейной молитвой. В ней я не слышал даже своего дыхания и не чувствовал своего тела. Иногда внутри словно вспыхивало сильное пламя, в котором, казалось, сгорают все мысленные и телесные грехи. Тогда вновь возобновлялась покаянная молитва, возвращая меня на землю Афона, в скалы, в маленькую палатку, вокруг которой величаво текла афонская ночь.

Помня о том, что в молитве нельзя принимать никаких образов и мечтаний, я старался удерживать ум в покаянной молитве, но периодически он входил в «тонкий хлад» пресветлого сияния, неведомо откуда возникающего и в крайней тихости и безмолвии вновь исчезающего во мне самом. «Господи, если Ты открываешь душе такое чудо, как оно может быть связано со смертью? Невозможно всему этому когда-то закончиться и после этого умереть, это просто невозможно…

Возникающее во мне изумление не было молитвой из слов, но душа, переживая, осознавала все это, не требуя помыслов.

— Этот свет Твой, которого нет на земле, не может пребывать среди мертвых, а обитает лишь в стране живых, которые победили смерть! Поэтому нет никакой смерти для души, Боже, как это радостно! Нет и не будет никогда смерти, как это удивительно! Если даже от таких крох благодати и милости Твоей приходит такая неземная неописуемая радость ко мне, грешному и невежественному, что же тогда постигают святые Твои, Христе мой?»

В молитве, ставшей чрезвычайно тонкой и словно безбрежной, возникло ощущение, что мой дух лишился всех границ и достигает звезд, что он подобен безграничному пространству, в которое ум полностью погрузился и уже не хотел выходить. Все люди ясно увиделись как святые, словно все они вместе пребывают во Святом Духе. Вновь и вновь я пытался вернуться в это удивительное переживание и остаться в нем как можно дольше. Но оно тихо закончилось и уже не возвращалось.

Напоследок, еще раз прибрав пещеру для постоянного пребывания, и оставив в ней часть круп на следующее посещение, я, чрезвычайно обрадованный своими успехами, спустился вниз, уверенный, что она станет для меня единственным и последним приютом в жизни. Скит хорошел на глазах: монастырь выделил нам двух рабочих и под присмотром хлопотливого Виктора, который оказался хорошим товарищем, дела шли прекрасно.

Снова приехал из Питера наш близкий знакомый Даниил. Он привез с собой паломника Геннадия, голубоглазого крепыша с чисто русским лицом, родом из Пскова, бывшего моряка. Он всем пришелся по душе — тактичный, скромный и открытый. Когда он уезжал, на прощанье я сказал ему:

— Геннадий, ты когда-нибудь оставайся здесь навсегда! Зачем уезжаешь?

— Хорошо, батюшка! — улыбнулся он. — Может и останусь…

А у нас троих снова возникла проблема с визами. Монастырь ничем помочь не смог. Но, благодаря хлопотам духовника из монастыря «Сигмата» под Фивами, к нам на помощь пришел хороший адвокат в Афинах, который, после ряда проволочек в министерстве, сумел продлить нам визы на год. Распорядок на Фиваиде остался тот же: седмицу мы держали пост и молились по четкам, совершая каждую ночь всенощное бдение до трех — четырех часов утра, а по воскресеньям и праздникам служили литургии. Зори вставали и опадали, становясь закатами: солнце поднималось за вершиной Афона, воздвигая в небе солнечные столбы, и опускалось за Олимпом, отражаясь в море иконописной киноварью величавого заката. На Новой Фиваиде началась своя размеренная молитвенная жизнь.

* * *

Не хочу говорить ни о чем!

Разве только еще — о цветах,

И о небе еще — голубом,

И о белых на нем облаках.

И немного еще, лишь чуть-чуть,

О безбрежности дали морской,

И совсем уж немного, что грудь

Переполнена, Боже, Тобой!

«Отче наш, сущий на Небесах!» — так заповедал Ты обращаться к Тебе через Сына Твоего. Если Ты — Отец, значит там, где Ты пребываешь, и есть истинное Отечество мое. А поскольку Ты сказал, что оно на Небесах, значит, Отечество мое — Небесное и не от мира сего. Потому тщетно вести поиски его на земле, ибо все земное, как туман, который не удержишь в руках. Подобно туману и тело мое: пока хожу, то вижу его, а когда засыпаю сном земным, подобием смертного сна, то покидаю его и оно тает, словно скоропреходящее земное облако. Тогда отвращаю я умный взор от земли сей и погружаю его внутрь себя, иду глубже тела своего, понимая преходящую сущность его, прохожу сквозь помыслы, подобные птицам в небе, — вспорхнули и нет их; оставляю душу мою с ее легкокрылыми желаниями и страстями, ибо все, чего желает она и за что сражается с людьми, — исчезает в мгновение ока; и там, освободясь от всего временного, нахожу себя самого, изначально сотворенного Тобою, Боже, — негибнущий и непреходящий дух мой, безмолвно ждущий просвещающей благодати Твоей, Христе, дабы преображенному и просвещенному ею вселиться во дворы Господни, которые Ты поместил в глубинах духа моего. Слава Тебе, Отче наш, — Отечество и Царство наше Небесное!

САМОЕ БОЛЬШОЕ СЧАСТЬЕ

Что есть добро, Господи? Совершенное соединение с Тобою. Тогда все, что отделяет от Тебя и от уподобления Тебе, есть зло. Когда тело мое подчиняется мне и дает возможность молиться Тебе, оно благо, но когда оно бунтует и устремляется в мир, то становится злом. Беру добро и воздержание и отрекаюсь от зла и распущенности. Когда ум спокоен и уравновешен и пребывает во внимании к Тебе, он — благо, но когда рвется, подобно жеребцу, к вещам мира сего, то становится злом. Беру добро — обуздание ума и успокоение его, и отрекаюсь от зла, рассеянности и беспокойства. Когда сердце мое всецело обращено к Тебе, Христе, оно благо и в нем поселяется непрестанная молитва, благодать, Богосозерцание и все благое. Но если оно неистово жаждет страстных впечатлений, когда из него исходят осуждение и ненависть на все живое, тогда оно — зло. Беру добро — чистоту сердца и благодать, и отрекаюсь от зла — страстных пожеланий и состояний его. И так во всем, что существует, вижу жертвенность. И тогда все становится благом, когда есть самоотречение. А высшее самоотречение — это святая любовь Твоя, Боже, ибо она никогда не ищет и не имеет своего, но всегда пребывает в Тебе и с Тобою, любовь моя, Христе!

Убедившись, что на Фиваиде жизнь наладилась и вошла в свою собственную молитвенную колею по уставу Иосифа Исихаста, который наше братство старалось посильно исполнять, а ремонт келий продолжается своим порядком, я отправился к монаху Григорию, переживая за его здоровье. В горах сильно парило и я весь вспотел, добравшись до монастыря… То, что я увидел, сильно огорчило меня: старец уже не выглядел так бодро, как в прошлый раз, а угасал на глазах.

— Отец Симон, присаживайся! Прости, что я лежу… Болезнь взяла свое… Должно быть, немного осталось… Скоро умру, — промолвил он, остановив на мне внимательный взгляд серых глаз.

— Отче, может, Бог продлит еще ваши годы! Ведь вам еще жить да жить…

— Нет, дорогой, я знаю. Потому и говорю с тобой. Раньше я бы рта не раскрыл. Молчи обо мне. Не хочу, чтобы кто-нибудь узнал обо мне, пока я жив… Рассказывай, с чем пришел…

Я с большим удовлетворением рассказал о своих достижениях, подробно остановившись на каждом переживании.

— Отец Симон, глупо удовлетворяться только лишь созерцательными переживаниями! Если ты думаешь, что дух твой подобен пространству, тогда он у тебя должен быть ни к чему не привязан. Имеешь ли ты такое отречение? Если ты считаешь, что все люди подобны Ангелам и пребывают во Святом Духе, то когда какой-нибудь человек захочет тебя убить, сможешь ли ты бестрепетно и смиренно принять смерть от его руки? А когда кто-нибудь начнет восхвалять тебя, сможешь ли ты выслушивать его похвалы бесстрастно?

Я молчал, пристыженный этими вопросами.

— Полагаю что нет, отче Григорие, простите меня, — наконец выдавил я из себя.

— То, о чем мы будем говорить, самое сокровенное, что есть на земле. Это передается из уст в уста. Как я слышал от своего духовного отца, как слышал от других монахов-подвижников, о которых не знает мир, так и я буду говорить о том, что было, есть и пребудет до скончания веков — о сокровенном священном созерцании…

Старец поднял глаза к иконам:

— Прости меня, Господи Иисусе, что дерзаю я, грешный, отверзти нечистые свои уста! Человек рождается не для того, чтобы жить, а чтобы умереть. Но умереть нужно со смыслом. В чем этот смысл? В том, чтобы прежде чем умереть, успеть стать бессмертным, ибо мы искуплены… от суетной жизни… драгоценною Кровию Христа (1 Пет. 1:18–19). Смерть существует только для греховного ума. Для чистого ума или сердца никакой смерти не существует. Ее просто там не может быть, ибо сущность чистого ума — бессмертный дух, преображенный нетленной благодатью бессмертного Бога. Ум нематериален и поэтому умереть не может. С самого младенчества ты пребывал во грехе и заблуждении, навязанных тебе окружающей средой и невежественным воспитанием. Стойкая привычка в уме держаться за помыслы, а не за Христа, это и есть грех и заблуждение.

— Отец Григорий, в горах Таджикистана, а затем в Абхазии я пытался, насколько мог, преодолеть свою склонность к грехам и заблуждениям! Разве это ничего не значило для моего спасения? Я бы и сейчас туда поехал, если бы это было необходимо…

— Твои любимые места, в которых ты подвизался, лишь закрепили в тебе страстные привязанности и породили гнев к тем, кто пытался отнять их у тебя. Из этих привязанностей и пристрастий произросли твои дальнейшие ошибки и заблуждения. Ты стал считать сначала Таджикистан, а потом Абхазию — главным средством для своего спасения. Поэтому упомянутые тобой края есть место закрепления греха. Следует полностью оставить всякую привязанность к ним! Старайся безукоризненно исполнять евангельские заповеди, не ставя перед собой цели попасть в рай! Достаточно стяжать любовь Христову!

— А как же быть с Афоном? Я очень полюбил Святую Гору, это самое лучшее место для молитвы! — недоуменно воскликнул я.

— Ради созерцания необходимо полностью оставить все земные привязанности, как я уже сказал, как бы больно это ни было… Монастыри для созерцательной жизни малопригодны из-за множества обязанностей, которые необходимо выполнять монаху. Один монах живет, как Бог, двое живут, как Ангелы, а трое — как на базаре. Но и пещера не может быть для нас больше Бога. Для нас должен существовать единственно лишь вечно юный возлюбленный Христос! Все остальное — земной тлен и прах, включая и Афон. «Что тебе до того? — говорит Христос. — Ты иди за мною» (Мф. 8:22). Если не сможешь оставить привязанности сразу, то выбирайся из этого земного рабства постепенно, шаг за шагом, помысел за помыслом. Стремиться в земном обрести счастье — это еще одно несчастье. Я тоже уединялся в разных местах на Святой Горе, но, в конце концов, пришлось поселиться в этом монастыре, когда здоровье уже не позволило мне вести уединенный образ жизни. В чем обычно путаются монахи, пребывая в молитвах? Никогда не следует путать наслаждение и блаженство. Здесь враг пытается сбить молитвенника. Наслаждение может быть очень тонким. Например, можно наслаждаться мыслью о том, что мы живем на Афоне, где подвизалось столько святых, или что мы приняты в какой-либо прославленный монастырь, или что мы монахи. Есть ли в этих мыслях Бог? Все это, к сожалению, демонические состояния, выражающие себя в радостном чувстве возбуждения, из которого рождается тщеславие. Полностью противоположное ему — благодатное состояние блаженства, приводящее в чистоте и смирении молитвенное сердце к спасению. Поэтому всякие привязанности — это губительные сети ада.

— Геронда, как узнать, освободились ли мы от ада?

— Если мы ни за что не держимся, кроме Бога, мы не имеем привязанностей. Если мы не имеем привязанностей, то мы никого не осуждаем. Если мы никого не осуждаем, значит, ад потерял над нами власть. Тот, кто научился не осуждать, спасен еще живя на земле. Привязанный к миру и осуждающий других, осуждает сам себя на адские муки…

— Тогда, отче, нужно быть сумасшедшим, чтобы, зная о таких последствиях, поступать подобным образом! — воскликнул я, устрашенный таким положением дел. — Но люди считают сумасшедшими монахов, которые отреклись от мира…

— Мы все эти сумасшедшие, оставившие стяжание молитвы и священного безмолвия, помешавшиеся на осуждении других людей и одержимые помыслами богатства, похоти и гнева, а не те, которые избрали совершенное соединение с Богом. Так как мы запутываемся в этой жизни вследствие привязанностей и страстей, то наши мытарства начинаются с самого рождения из материнской утробы. Нужно помнить, что даже тот, кто стремится к добру и остается эгоистом, со временем становится лицемером. Остерегайся этого! Поэтому, отец Симон, каждое мгновение стремись ко все большему отречению от мира и стяжанию бесстрастия. Достигнув бесстрастия и обретя через него мудрость духовного рассуждения, ты все будешь постигать в свете благодати. Тогда ты вздохнешь с облегчением, поскольку земные мытарства, наконец-то, подойдут к концу…

— А как понимать, отец Григорий, что Христос пребывает посреди нас?

— Предполагать, что Господь Иисус Христос не находится в нашем сердце, в самых глубинах нашего сознания, все равно что утверждать, будто в нас появляется другой Христос, а не Тот, Который уже есть внутри нас с самого нашего рождения!

Я попытался осмыслить это утверждение.

— Для меня в этом есть какое-то противоречие, Геронда! Разве Господь не сходит с Небес в наше сердце, когда мы можем созерцать Его?

— Только в истинном созерцании снимаются все противоречия, поскольку их создает наш эгоистический ум. Когда ум спокоен и обуздан молитвой, Христос убирает все противоречия нашего мышления и благодать наполняет созерцание мудростью Боговедения. Главное правило — беспонятийность созерцания, которое являет нам нетварный свет Божественного присутствия внутри нас. Когда в молитвах говорится, что всякий дар и всякое благо свыше есть, это означает, что они приходят к нам из сокровенных глубин нашей личности, где пребывает Христос вместе с Отцом и Святым Духом. Личность человека или персона, как говорил старец Софроний, так же непостижима, как непостижим Бог, Который сотворил ее и пребывает в ней. Не ищи Христа нигде, кроме как в свободе духа и истине.

— Геронда, эти слова пока еще слишком абстрактны для моего понимания. Объясните, прошу вас, подробнее…

— Смотри сам, отец Симон: Христос, как Бог, есть абсолютное совершенство. Так?

— Так, отче. Понимаю и принимаю это утверждение.

— Следовательно, все Его качества также совершенны, включая и такие, как творение и сохранение. Значит, все сотворенное и хранимое Им, — совершенно. Так мы приходим к постижению всеобъемлющего совершенства всего сотворенного, где ни в чем нет исключения, а есть лишь отпадение от этого совершенства в греховное состояние. Поэтому наш дух, очищенный от грехов и возрожденный Духом Святым, возвращает свое прирожденное совершенство. Постигнув его, мы обретаем себя в совершенном единении со Христом, Спасителем наших душ. Однако непостижимость человеческого духа вызывает желание его как-то назвать, как если бы человека без имени назвали «никто» и это стало бы его новым именем. Но природа его постигается во всей полноте с помощью Святого Духа.

— Почему так происходит, Геронда? Потому что в нас усиливаются и умножаются действия Святого Духа?

— Мы усиливаем и приумножаем наши молитвы и созерцание, а не Святой Дух! Все процессы мышления ложны и относительны и также преходящи, как утренние облака. Но Христос, Солнце нашей души, открывает нам Свою славу, выходя из помышлений, как дневное светило выходит из темных туч. Все, что единственно и истинно существует — это Христос, чистая и совершенная любовь. Остальное не имеет самостоятельного существования. Появляются ли вещи, — Христос неизменен, изменяются ли они, — Христос во веки все тот же. Все слышимые звуки или слова — это Его энергии, все видимое, а также свет, позволяющий нам видеть, есть Его святое послание и святые письмена. Помнишь, как преподобный Антоний Египетский говорил: «Мне не нужны книги, потому что все видимое и есть моя книга»? Поэтому все явления и предметы, какие бы ни были, — святы и совершенны во Христе Иисусе, как об этом писал преподобный Симеон Новый Богослов в одном из своих гимнов. Непостижение того, что все во Христе и из Христа, называется заблуждением…

В горах глухо зарокотал гром. Занавес на окне вздулся пузырем.

— Прикрой окно, Симон, а то ветром может стекло разбить, — попросил монах.

Ветер действительно вырывал из рук створки, пока я закрывал окно. Когда я обернулся, то увидел, что глаза отца Григория закрыты. Я тихонько присел на стул. Некоторое время в комнате стояло молчание. Старец, наконец, открыл глаза и произнес:

— Я молился о тебе, отче Симоне. Пусть Бог устроит твое спасение, а Пресвятая Богородица сохранит от искушений… Впрочем, на все святая воля Божия… Пока есть силы, стремись лишь к спасению. Оставь всякую суету и попечения. Как сказано: «Когда ты был молод, то препоясывался сам, и ходил куда хотел; а когда состареешься, то прострешь руки свои, и другой препояшет тебя и поведет куда не хочешь». Захочешь в старости молиться, — не сосредоточишься. Захочешь созерцать, но внимание уже притупилось и ум не слушается. В старости поздно сожалеть о том, что не прилагал усилий в молитве, пока был молод. Следует хорошенько осознать это, прежде чем придешь в такой возраст, как у меня…

Шумный ливень с силой ударил в окно. Как и в прошлый раз, меня снова застал дождь в этом монастыре. Колокольный звон возвестил о начале вечерни. Я приподнялся, собираясь уходить, но старец остановил меня жестом руки.

— Сиди, Симон. Мне на службы уже не ходить… Совсем слаб стал… Скажи, какова сейчас в России жизнь православная? Я слышал, что у вас народ крепко молится…

— Отец Григорий, в России много сильных молитвенников и подвижников, а также хороших пастырей и духовников! Но что-то мы утеряли во времена гонений и преследований. Не зная, в чем состоит завершение духовной практики, и полагая достаточным лишь обретение непрестанной молитвы, находясь в горах Абхазии я зашел в тупик. Если бы отец Кирилл не благословил меня поехать на Святую Гору, чтобы ознакомиться с древней монашеской практикой, не представляю, что бы со мной стало… Здесь, слава Богу, нашлось, чему поучиться: как будто мое незрелое понимание спасения обрело новое видение, словно оно выросло в широту и глубину! Прежде мне казалось, что все лучшее в Православии — только в России, а на Афоне убедился, что есть чему поучиться у всякого православного народа, — взволнованно высказал я то, что зрело в глубине души.

— Вы, русские, удивительные люди! Страна мечтателей… Этим вы всегда отличались, какой-то неуемностью характера!

Лицо подвижника озарилось теплой улыбкой.

— А что тебе больше всего открылось на Святой Горе, отец Симон? — в свою очередь спросил монах Григорий.

— Во-первых, обязательность старчества в передаче православной традиции, во-вторых, важность послушания, и в-третьих, то, что монаху наглядно представлены все возможности для спасения в соответствии с его устроением: монастыри, скиты и кельи, вплоть до отшельничества…

— Это верно. Для нас Афон — это живая традиция, в которой ценен духовный опыт всякого православного народа. Еще отец Софроний говорил: «Если вы Христа сведете до уровня национальности, то знайте, что вы во тьме». Все подобные заблуждения возникают из нашей привязанности к миру! У тебя есть еще вопросы?

— А что с нами делают привязанности? Объясните, отец Григорий!

— Вещи появляются и исчезают, не уговаривая нас приветствовать их появление или страдать при их исчезновении. Люди, цепляющиеся за этот мир, никогда не найдут возможности освободиться от него. Не веди себя так, словно у тебя избыток времени, а мир постоянно с тобой. Молитвенные переживания не ведут ни к чему иному, кроме пустого самомнения, поэтому оставь их тоже, как негодную ветошь. Даже одна минута внимательной молитвы для души дороже целого года строек и ремонтов различных монастырских зданий, которые все равно опять разрушатся: Приблизьтесь к Богу, и Он приблизится к вам, по слову апостола (Иак. 4:8). Христос же всегда неизменен, как и Его нескончаемая любовь и человеколюбие. Он просто предлагает нам Самого Себя, и в Нем мы обретаем вечность и отсутствие греха смерти. Христос просто есть. Он не прилагает никаких усилий, чтобы быть. Это лишь мы прилагаем великие усилия, чтобы продлить наше временное существование. В священном созерцании мы полностью освобождаемся от необходимости размышлять о Боге, потому что зрим Его, как Он есть, и так приходим к прямому ведению Бога. В этом состоит глубочайший смысл созерцания. «Созерцание есть единение и обожение, совершающееся в благодати Божией после оставления всего, что запечатлевает ум». Так пишут отцы-исихасты.

Подвизайся теперь так, чтобы твоя молитва привела тебя к совершенному созерцанию, а созерцание — к бесстрастию, подобно тому как мертвый не отвечает живым. В созерцании нужно подвизаться до конца жизни. Знаешь афонское изречение? «Умри прежде своей смерти, чтобы не умереть, когда будешь умирать». Это значит — откажись от всего вещественного и земного прежде, чем оно отречется от тебя! Оставайся как можно дольше в таком состоянии духовного созерцания без всяких образов и мечтаний, не придавая значения переживаниям, ибо оно в очах Божиих более значимо, чем проповедь слова Божия по всему миру…

— Я всегда думал, что проповедь слова Божия выше всего.

На мое замечание отец Григорий покачал головой.

— Сначала нужно спастись, а потом проповедовать, если такое служение благословит Господь и на это есть Его святая воля! Тот, кто взялся проповедовать, должен следить за тем, чтобы его слово не было пустой теорией. Если мы сознательны, значит, мы должны сознавать себя во Христе. Сознавать себя во Христе — значит спастись! Твое осознание этого должно быть максимально устойчивым. Если человек, выполняющий эту духовную практику, реализует ее, он, несомненно, станет подобен Христу. А если он достиг этого состояния сознания или духа, что именуется чистотой сердца, он уже никогда не покинет его. Такой человек всегда будет пребывать в Боге. Это словно дорога, освещенная солнцем, солнцем Христа…

За окошком рассинелось вечернее небо. Ливень прекратился. Монах Григорий вышел проводить меня на балкон. Я поддерживал его за руку. В облаках закатные лучи воздвигли огромную красивую радугу.

— Смотри, отец Симон, радуга! Это символ и суть земного мира. Подобно радуге, он возникает перед нашими глазами, завораживая своей красотой, и вновь исчезает, когда мы переходим в мир иной. А духовная свобода, это когда мы не зависим ни от чего, кроме Бога, Который сказал нам: Всякий, живущий и верующий в Меня, не умрет вовек (Ин. 11:26).

Попрощавшись со старцем, я шел по омытой ливнем дороге среди сосен, отрясающих капли дождя. Солнце зажгло в мокрых ветвях мириады звезд. Впереди над лесом еще трепетала яркая семицветная радуга. На каждый мой шаг в сердце возникали строки, ставшие впоследствии книгой «Дорога, освещенная солнцем»:

♦ Какая беда самая большая? Нечистое сердце, полное дурных мыслей.

♦ Какое счастье самое большое? Чистое сердце, избавившееся от дурных мыслей.

♦ Какое самое большое чудо? Когда грешник становится святым.

♦ Какая самая лучшая находка? Когда человек найдет путь спасения в евангельских заповедях.

* * *

Мир содрогается и лопаются швы

Материков земных — от жажды разрушенья,

Но вечным остается ток любви —

Всего лишь одного стихотворенья.

И бьется ненависть, круша людские лбы,

Чтоб расползалась по планете злоба,

Но не дано ей силу сокрушить любви —

Всего лишь одного простого слова…

Святая и неугасимая любовь Твоя, Христе, гонит прочь все помышления, как коварных соглядатаев, ибо встречается с душой в совершенном безмолвии и неприступности для помыслов — в неизреченной благодати Духа Святого. Любовь изгоняет ложное и без-полезное и объединяет в себе все истинное и значимое — сердце, ум и душу, преображая их дыханием уст своих — Небесной благодатью. Тогда сердце всецело сливается с Божественной любовью и становится с ней едино, ум изумленно умолкает и прекращает свои бессмысленные движения, восприемля несказанную красоту Бога и мудрость слов Его, а душа преображается в благодати и, слившись всецело с Духом Святым, зрит все Его откровения. Позволь и мне, Боже, соединив в любви сердце, ум и душу, стать Божественным огнем священного Богосозерцания и Богопознания, ибо для Тебя все возможно: слепые прозревают, хромые исцеляются и немые пророчествуют, исполняясь Духа Твоего Святого, а наипаче — святейшей Твоей любви!

К ПОЛНОТЕ БЛАГОДАТИ

Отсекая ад, превзойдя рай, ища лишь одного Тебя, Иисусе, дух мой в свете благодати Твоей весь становится светом. И то, что видит он при этом, невозможно назвать иначе, чем Свет, хотя этот Свет по природе своей совсем иной, чем свет видимого солнца. Где сокровище ваше, там будет и сердце ваше (Мф. 6:2). Истинно так, Боже, Сокровище сердца моего! Сокровище это — неописуемое Твое блаженство и даже больше блаженства. В этом блаженстве сокрыто непреходящее бытие Твое, ибо в Тебе, Боже, «быть» — значит стать единым с Тобой. А «иметь» — не слово, сошедшее с Небес, оно слово сынов земных, страстно желающих праха и имеющих его в избытке, почитающих его за нечто, но этот прах — ничто, и владеющий им сам становится ничем. Избави меня, Господи, от глупости земной, ибо Небеса Твои — простор души моей, созерцающей Тебя в вечности блаженства Твоего.

На Фиваиде тем временем происходили изменения: приехал и поселился с нами, став хорошим послушником, Геннадий из Петербурга, бывший моряк. Посетил наше братство иеромонах Игнатий из Троице-Сергиевой Лавры, мой давний знакомый по диаконскому служению и по нелегким походам на Псху. Ознакомившись с жизнью Афона и обойдя Святогорские монастыри, он остался на Новой Фиваиде. Русский монастырь, узнав о пополнении в братстве, строго запретил нам увеличиваться. Приехавший к нам послушник Исакий из монастыря игумена Пимена вынужден был поселиться в заброшенной келье в соседнем ущелье.

Мое здоровье продолжало ухудшаться, несмотря на сосны и красивый вид, окружавший Фиваиду. Я начал задыхаться в скиту, как это уже происходило на Каруле. Долгое пребывание в горах Таджикистана и Абхазии не давало возможности легким приспособиться к климату Афона. Легкие все больше отказывались дышать в Новой Фиваиде. Я не мог ни двигаться, ни трудиться, ни совершать даже легких прогулок — не хватало дыхания. Подниматься в пещеру по сухим безводным скалам тоже стало невмоготу. Нужно было что-то предпринимать.

В один из приступов одышки я инстинктивно попросил отца Агафодора отвезти меня на Пелопоннес. На западном берегу полуострова мне сразу стало легче — воздух Адриатики без всяких лекарств очистил мои легкие и я перестал задыхаться. В этой поездке запомнилось посещение монастыря святителя Нектария Эгинского с невероятно благодатным храмом, в котором находились мощи святого.

Наш друг Даниил, часто приезжавший на Фиваиду из Питера, предложил купить участок земли на западном побережье Греции, заметив, что для моих легких там более подходящий климат.

— Надобно спросить благословение у батюшки! — отвечал я, подумав. — А за дружескую помощь — спасибо! Хорошо бы присмотреться к тем местам…

В одной из таких поездок мы посетили зеленый гористый остров Корфу, где легкие мои начали дышать свободно. Проезжая мимо оливкового холма с остроконечными стрелами кипарисов, я заметил Даниилу:

— Смотри, Даниил, какая чудесная горка! Тот, кто посадил там оливы, счастливый человек!

Мой друг с любопытством осматривал красивую местность, расположенную высоко над морем. Оливковый холм остался в памяти прекрасным видением.

Вернувшись на Афон, я снова ушел в скалы, со скорбью замечая, что уединенных мест остается все меньше и меньше. Мои опасения усугубило новое открытие: у греков после выхода в свет книг об Иосифе Исихасте вновь проснулся интерес к келиотской пустыннической жизни. Пустующие кельи быстро заполнялись монахами. Опечалило другое: мой родник на Крио Неро — «Холодная вода» — забетонировали и от него провели трубы в кельи скита Керасья. Практически я остался без воды, ее приходилось собирать по каплям. Почти все лето я ползал по густым и колючим дебрям с садовым секатором и маленькой пилой, без которых невозможно было продраться сквозь непроходимые заросли.

Вспомнился рассказ отца Христодула на Каруле о невидимых старцах, спускавшихся откуда-то сверху в келью Яннокопуло, известного старца Христофора, который причащал их в своем маленьком храме Благовещения. Невидимые старцы приходили из таких непролазных дебрей, где человек пройти не может. Именно туда я решил устремиться на поиски скрытых мест.

Однажды я вышел на узкий скальный гребень над кельей преподобного Петра Афонского. Поднимаясь все выше, я в совершенно безлюдных местах заметил очень старую, но хорошо натоптанную тропу, заросшую зарослями колючего дуба. Не приходилось слышать, чтобы вверху кто-то жил, да и жить на такой высоте не представлялось возможным, но старая тропа упрямо вела меня все выше, почти под вершину Афона. Крайне заинтересованный, я поднимался по ней, поглядывая на вздымающийся впереди могучий пик.

Почти под вершиной, в непроходимых зарослях, тропа привела меня к удивительному поселению на небольшом плато. От зданий остались только фундаменты. Когда-то здесь стояло пять или шесть калив. Еще немного повыше, на оголенной перевальной седловине, я обнаружил могилку, приваленную плоскими камнями, из которых возвышался дубовый крест, побелевший от времени. Удивляло то, что в этом неприступном месте жило столько людей, о которых никто не знал и никто их не видел. Это, наверное, было самое загадочное место на Афоне. Невольно возникло предположение, что здесь жили самые скрытые монахи, которые построили себе кельи в невероятно аскетических условиях. Источника воды поблизости я не обнаружил: по-видимому, эти таинственные монахи использовали дождевую воду, собирая ее с крыш.

Поиски уединенных мест в афонских дебрях привели меня к удручающему открытию: не только мой источник, но и почти все родники теперь оказались забетонированы и ни в одном ущелье, пригодном для уединенной молитвы не осталось ни одного ручья, который бы не отвели по трубам к строящимся кельям. В досаде я решил даже прорезать в одном из шлангов отверстие, чтобы набрать воды, но эту идею мне не хотелось приводить в исполнение. Около километра пришлось ползти вдоль трубы в диких зарослях на четвереньках, пока мне не посчастливилось обнаружить маленький кран. От Лаврских монахов я случайно узнал, что на Крио Неро жил одно время в палатке монах-румын: это его голос тревожил меня по ночам, когда монах молился на румынском языке, не подозревая, что он в глухом лесу не один.

Прекратив поиски, я вновь ушел в скалы Афона в свою пещеру, страдая от недостатка воды, где со всем усердием углубился в безмолвное созерцание, отбрасывая все помыслы и не обращая внимания на благодатные переживания, как посоветовал старец Григорий. Нетварный свет начал сиять внутри вне зависимости от того, закрывал ли я глаза или открывал их. Ум перестал цепляться как за внешнее восприятие, так и за внутренние ощущения. Пришло неисходное состояние блаженства, которое подобно живому неистощаемому источнику вливало в сердце духовную свежесть и бодрость. Но я заметил, что временами ум все же испытывает рассеянность, когда обстоятельства складывались неблагоприятным для меня образом: когда наступала непогода или сырость пробирала до костей, или же когда случались радостные переживания, приводящие меня невольно в восторженное состояние духа, хотя внимание было постоянно бдительным и зорким ко всем деталям моего самоуглубления. Тело по временам словно полностью утрачивало свой вес, причем исчезало всякое представление о телесном существовании. Все люди, далекие и близкие, становились для моей души как один человек, нуждающийся в заботе, помощи и любви. Возникало сильное желание, чтобы все пришли к такому же постижению в молитве и созерцании.

Все это, путаясь и сбиваясь, я радостно поведал монаху Григорию, придя к нему в монастырь. Он все так же лежал на койке, обставленный лекарствами. Щеки впали, но глаза еще смотрели зорко и строго. Несмотря на болезнь, в нем чувствовалась какая-то мощная благодатная сила, которая поддерживала его тело, не давая ему угаснуть.

— Твои ощущения, отец Симон, объясняются тем, что дух в тебе продолжает пробуждаться, но его соединение со Христом еще впереди, когда твое сознание целиком утвердится в созерцании. Помни, что мир обманчив, а диавол коварен. Продолжай не привязываться ни к каким духовным переживаниям в созерцании, спокойно воспринимай их, не принимая и не отвергая, без всякого эгоизма. Только наш эгоизм не позволяет нам уподобиться Христу, увлекая в погоню за призраками ума, как в погоню за ветром. Подвизайся так, чтобы твой ум в созерцании стал безмятежным, ясным, чистым и безграничным, подобным бесконечному небу или небосводу без единого облачка, в котором сияет Божественное незакатное Светило — Христос.

— Как это сделать, отче? И возможно ли это?

Я внимал старцу не дыша.

— Никогда ничего не представляй и не воображай в своем уме. Полностью прекрати накопительство помыслов. Хотя я сказал — «подобным небу», но такого представления о каком-либо небе не следует воображать ни в коем случае. Помни, что это лишь сравнение, описывающее истинное постижение. Такое созерцание приходит только при великой благодатной милости Самого Господа. Мы в действительности нераздельны со Христом и, кроме как грехами, ничем не отделены от Него. Наш дух всегда един со Христом, ибо Он — от начала Сущий (Ин. 8:25). Различие в том, что мы связаны по рукам и ногам нашим эгоизмом, а Дух Христов — Божественен и безграничен.

— Геронда, почему вы не передаете свой духовный опыт другим? Почему вы его рассказываете только мне?

Я искренно не понимал, почему старец стал со мной столь откровенен.

— Духовный опыт никогда не передают из жалости, его передают из любви. Твое сердце прилепилось ко мне и Божественная благодать побуждает меня открыть тебе, иеромонаше, то, что ранее она открыла мне через моего старца. Так сохраняется духовная традиция Православия — только через любовь и, конечно, через послушание слову опытного человека. Многие слушают духовные наставления, но не все их исполняют. Большинство любит больше рассуждать о молитве, чем ее выполнять. Рассуждение рассуждению рознь…

— Поясните, пожалуйста, отец Григорий! Что такое правильное рассуждение?

— Мысли можно уподобить ряби, не имеющей никакого духовного смысла, возникающей на поверхности нашего обычного ума; это мирское безблагодатное понимание. Но сознание, преображенное Святым Духом и пребывающее во всеобъемлющей мудрости Божественного бытия, — это духовная мудрость, которая сразу знает все, на что она обратит свое внимание, но предпочитает она пребывать в Духе Святом. Если бы наши мысли имели действительное понимание Бога и мира, то одержимые ими были бы святыми. Но в реальности — это самые несчастные и запутавшиеся создания во вселенной, из чего очевидна трагическая ошибка следования за мыслями и их внушениями.

— А как практически происходит уподобление Христу, отче?

— Присутствующий изначально в нас дух есть образ и подобие Христа, Который ясно проявляется в нем, благодаря очищению сердца от накопленных дурных привычек, подобно тому, как очищается грязная вода, если дать ей отстояться. Пойми, что в действительности такое очищение означает путь святости, на котором три Лица Пресвятой Троицы являются в сердце подобно тому, как солнце восходит из-за горизонта, порождая свет, тепло и солнечные лучи. Когда Дух человеческий постигает Святую Троицу, ему не нужно никаких доказательств. Христос есть истина. И Отец есть абсолютная истина, а также и Дух Святой, все Три суть единая истина. Познаете истину, и истина сделает вас свободными, — говорит Господь (Ин. 8:32). Однако, если в человеке нет духовного чутья, он впадает в неуверенность и не понимает, что верно, а что ошибочно. Это есть темный тупик заблуждений, из которого без наставника не выбраться…

— Что же делать, Геронда, если мы попадаем в духовные тупики?

— Держись старца, исполняй его наставления, верь, что в твоем сердце живет Спаситель Христос. Воспитывай в себе любовь к Богу и ближним. Укрепляй и просвещай себя непрестанной молитвой. Удерживай и возогревай в себе память смертную и воздерживайся от греховных помыслов и поступков — все это проясняет сердце и приводит к возрождению в нем благодатной чуткости или интуиции, укрепляющей духовное рассуждение.

— Отец Григорий, бывает, что происходящие с нами обстоятельства смущают ум и делают его беспокойным. Что бы вы посоветовали в таких случаях?

— Никогда не считай события абсолютно достоверными, зная, что они каждое мгновение изменяются. То, что мы видим в данное мгновение, в следующий миг становится совсем иным. Наш ум как бы застывает на одной ситуации и теряет здравый смысл, в то время как положение вещей уже изменилось. Ничто не является неизменным. Все изменяется каждую секунду и в этом — непостоянство мира, суета сует. Понимать иначе — это заблуждение ума. С одной стороны, невозможно держаться за мир, ибо он упрям в своем непостоянстве, с другой стороны, благодаря его изменчивости, мы можем изменять свое худшее греховное состояние ума на более благоприятное для спасения, сделав ум внимательным и собранным. Это даст нам возможность остаться со Христом и во Христе вне всяких изменений, в благодати Духа Святого. Всякий, рожденный от Бога, побеждает мир; и сия есть победа, победившая мир, вера наша (1 Ин. 5:4).

В дверь постучали, произнося молитву по-гречески. В комнату вошел монах. Поприветствовав меня, он начал говорить со старцем, тот утвердительно кивал головой. Когда монах вышел, отец Григорий сказал:

— Монастырь с большой любовью заботится обо мне. Хотят снова отвезти меня на обследование в Салоники. Спаси всех нас, Пресвятая Дева Мария! Монахи думают, что смогут продлить мне жизнь. Впрочем, пусть делают, что хотят…

Затем старец продолжил:

— Так вот, для того и даруется нам непрестанная молитва, чтобы она стала в нас главным и единственным неизменным центром нашего существования в непрестанно меняющихся обстоятельствах. Пойми, что самое наиважнейшее в нашей жизни — это очищение сердца от всех привязанностей к суетному миру, который все время ткет свою небыль, обманывая нас и пугая своими проявлениями. Когда ты ухватишь основную суть практики, не отвлекаясь ни на что, а она есть чистое сердце, которое Бога узрит, ты найдешь Божественный центр в самом себе, где утверждено Царство незыблемое Сына Божия. Занимайся только этим, и спасешься!

— Отче, я читал, что в духовном восхищении ум полностью вступает в нетварный свет. Выходит, при этом ум совершенно теряется? Объясните, прошу вас…

Монах не спешил с ответом. Он принял лекарство, запил его водой и снова прилег на койку с грубой шерстяной подушкой в изголовье.

— Здесь премудрость, отец Симон. Есть два вида потери ума. Одни люди теряют ум, становясь рабами своих чувств и переходя в животное состояние. Другие же теряют ум, восходя в Божественную жизнь, ведомые Святым Духом, и приобретают благодатную мудрость духовного рассуждения «Ум, став единым духом с Господом, ясно видит благодаря этому духовные вещи», — указывает святитель Григорий Палама. Ум при этом очищается благодатью и успокаивается настолько, что сливается с сознанием, которое полностью пробуждается и не требует более мыслительных процессов. Оно руководствуется только Божественной энергией, то есть Христовой благодатью.

— Геронда, а каков признак того, что ум заблуждается, хотя и полагает, что он очищается?

— Если в ходе молитвенной и созерцательной практики ум становится все более нетерпимым и жестоким, это признак того, что подвижник сбился с истинного пути, коим следуют за Христом. Если молитвенная практика лишена доброты, смирения и любви, то такой путь не относится к Православию. Если подвизающийся не ощущает никакого духовного роста, то в такой молитве, несомненно, присутствуют или сонливость, или рассеянность. Если молитвенник разглагольствует на всех перекрестках об исихии, а его ум не может выдержать даже малейшего искушения, то такие речи становятся речами диавола. Если продолжительная молитва не укрепляет чистоту сердца, а наполнена помыслами, то такая молитва является лишь прибежищем демонов. Никогда не задерживайся в молитвах, наполненных сонливостью или скукой. Старайся найти путь к живой покаянной молитве. Еще лучше, плачь о грехах своих, или трезвись. Если ты в молитве или в созерцании ощущаешь утомление или сонливость, а мысли блуждают, перейди в прохладное место или займись поклонами…

— Скажите, старче, а судьба как-то сказывается на нашей молитвенной практике?

— У каждой души есть свое собственное видение себя и мира. Из чего оно складывается? Из наших впечатлений, которые есть результат наших хороших и дурных деяний, а также наследственных склонностей, всего того, что люди называют судьбой. Мы ощущаем рай, когда наши поступки благие, и ужасаемся видениями ада, когда наши поступки греховны. Чтобы наше духовное зрение сподобилось лицезрения Бога, оно должно быть укреплено состраданием и любовью, ибо подобное притягивается подобным. А чистота сердца, духовное зрение которого чистое и совершенное, привлекается к Божественной чистоте и совершенству, что и является евангельскими блаженствами.

— А какое из этих блаженств — цель духовной практики, отец Григорий?

— Блаженства, обретаемые преображенным духом человеческим, можно свести к трем основным видам: блаженство пребывания во Святом Духе, блаженство переживания Богоподобия и блаженство чистого сердца, которое напрямую зрит Бога. Это последнее есть возвышенное состояние всецелого соединения с Богом в Христообразной любви и именно оно является целью духовной практики священного созерцания.

— Отче, в этой самой «любви» царит такая путаница, что каждый из христиан понимает ее по-своему, разве не так?

— Неважно, кто и как понимает любовь. Для монаха главное не ошибиться, избрав для себя единственно евангельскую любовь или Божественное рачение сердца, как писали раньше святые отцы. Любовь, понимаемая невежественными людьми, есть плотская, животная и душевная; все это — слепая привязанность. Духовная любовь — это благодатное состояние пробужденного человеческого духа, венец всех усилий человеческих, священный дар Самого Бога! Стяжать ее непросто, а потерять легко…

Следует знать, что Божественная любовь проверяет верность души оставлением ее на некоторое время. Многие подвижники обретали Ее потом и слезами, а некоторые даже кровью, но затем, к сожалению, теряли эту удивительную драгоценную святыню, сходящую с Небес в святолюбивое сердце…

— Отче Григорие, а когда же душа, наконец, выходит из рабства греха?

— Пока мы не соединены всецело со Святым Духом, в нас еще нет истинной духовной жизни и закон греха действует в нас. Без совершенного вселения в душу благодати мы еще мертвы духовно и не возжаждали, как должно, Бога и не ощутили даже начатков Божественной любви. Только эгоистическая воля и грехи лишают нас видения Христа. Всякий, кто стремится постоянно пребывать в памяти Божией, непременно увидит свет Христов, изумляющий и просветляющий сердце! Однако, «свет тот скрывается от умов, не оставивших чувственного зрения», как пишут отцы.

— Отец Григорий, когда я возвращаюсь в келью, то стараюсь записывать ваши святые слова. Благословите продолжить эти записи? — спросил я, испытывая великую любовь к неведомому для мира подвижнику.

— До исполнения срока никому не показывай этих записей. Я тоже держал при себе записную книжку, куда записывал все, что считал для себя необходимым. Сейчас у тебя время практического усвоения услышанных наставлений, а работа с собранными сведениями о духовной жизни еще впереди. Не стремись к высокому умствованию, чтобы не испытать падения из этого небольшого благодатного устроения души, которое имеешь. Но изо всех сил стремись к полноте благодати, чтобы пребывать с духовно царствующими душами в свете истины. Молю человеколюбивого Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, — да не умаляется истина в сердце твоем среди умственных помышлений сынов человеческих! Итак, развивай свое созерцание, чтобы твое сердце всецело утвердилось во Христе…

Я постарался запомнить слова старца и, придя в свою келью, записал их, стараясь постигнуть делом сокровенный смысл услышанного, прилепившись ко Христу всем сердцем.

* * *

Твое лицо —

Посреди облаков,

На зеркале синем

Зари

И повсюду

Любовь,

Одна лишь

Любовь —

У Тебя внутри,

У меня внутри!

Открываю глаза,

Закрываю ли их,

Твои глаза —

Внутри моих.

Открываю ли душу

Вселенной

Всей:

Моя душа —

В душе Твоей…

Един и неизменен Божественный свет по природе Своей, но проявления его многоразличны: им Ты, Боже, упокоеваешь души созерцающих Тебя, как тихая любовь, то действуешь как Божественная сила, то как неизъяснимое движение блаженства, то как небесное откровение тайн Твоих, а иногда приходишь как сверх-мысленное видение славы Божества Твоего. Воспряни, крылатый дух мой, на крыльях благодати в Небеса Богосозерцания! Прочь от земли, где копошатся заклятые враги всякого духовного порядка и закона — нечистые духи, сеющие порочные желания и ядовитые семена греховной сласти в сердца приверженцев их, пьющих отраву гнусного самолюбия и устилающих землю своими могилами. Нет, участь души моей, как всякого, следующего стопами молитвы и созерцания вслед за Тобой, Господи Иисусе, не прах и гниль, нас удушающие, а сияющая беспредельность любви Твоей и Царства Твоего, Боже!

СРЕТЕНИЕ

Ибо так откроется вам свободный вход в вечное Царство Господа нашего и Спасителя Иисуса Христа

(2 Пет. 1:11)

Возьми себе в пример, душа моя, как шестикрылые Серафимы закрывают крылами лица свои, взирая на ярчайший Лик Господа нашего, так и ты не устремляйся дерзновенно к Божественным высотам и вышеественным тайнам бытия Божия, но смиренно следуй за Пастырем своим, вводящим тебя в жизнь вечную. Покройте меня, Херувимы, покровом благодатной силы своей, дабы не опалила душа моя слабых крыльев своих, взлетая в сияющие Небеса Премудрого Триединства. Ангелы, хранители мои, окружите трепещущую душу мою со всех сторон и поддержите ее, дабы не преткнулась она, следуя за Пастыреначальником и Ловцом душ человеческих, спасающим от лукавства совратителей. Да смирится до зела сердце мое и в то же самое мгновение, созерцая Тебя, Троица Всеединая, да исполнится благодатной готовности отдать всю себя Животворящему Духу Святому, бесконечной любви Сына Божия и премудрости Отца, сущего на Небесах, Трисиянному Божеству.

Однажды на ночной литургии в праздник Сретения мой ум ушел глубоко внутрь, словно где-то там открылась таинственная узкая дверь, за которой распахнулась необъятная светоносная тишина или невыразимое живое молчание, исполненное Божественного присутствия. Я как раз прочитал Евангелие и стоял у Престола, читая священнические молитвы. Когда я воздел руки и произнес: «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный», у меня перехватило дыхание и в душе разлилась непередаваемая тишина. Там хотелось пребывать вечно, ибо то, что находилось в этом святом безмолвии и душевной глубине, беспрерывно порождало эту вечность, не будучи ею, даже не будучи ничем в этом мире, и в то же самое время ясно и зримо поддерживало ее. Я не терялся там, но являлся совершенно другой сущностью, не имеющей никаких зримых границ или каких бы то ни было представлений о самом себе. Того «меня», каким я себя видел прежде, в этом незримом свете не существовало, но там я пребывал как некая живая, не умирающая, бессмертная данность, живущая единственно Христом и во Христе.

В этом созерцании ум стал в большей части чистым и свободным, подобным голубому небу без каких-либо облаков или теней, собранным и цельным, без всегдашней его упрямой неотвязной рассеянности. Сердце радовалось тому, что теперь Христос стал для него самым родным и близким. Оно не желало расстаться со Сладчайшим Иисусом ни на миг и полностью перестало цепляться за явления, утратив свои эгоистические скрепы, сделалось простым и целиком открытым для благодати, отстранившись от всего мирского, прежде расхищающего его помыслы и мечтания.

Все основы моего существования поменялись местами: то, что прежде я предполагал и считал своей жизнью, обернулось для меня ее отсутствием, ибо носило в себе смерть. А то, что я, по неведению, невнимательности и рассеянности, не замечал, открылось, как высшая истина Божественного бытия, которое щедро делилось со мной своей вечной жизнью, ибо именно оно творило меня новой бессмертной личностью в бессмертном Божественном свете. В непрерывном и блаженном Богоносном пространстве не было необходимости что-то менять или устранять; оно сияло спокойной совершенной красотой, не имеющей пределов. Это не было холодной и отвлеченной красотой, в нем существовала жизнь, которая без-прерывно источала любовь ко всему, что было, есть и будет.

Ум вошел в духовное пространство, не имеющее ни центра, ни края. Глубокое успокоение овладело умом и душой. Литургия остановилась. В храме воцарилось молчание. Во мне раскрывалось пространство за пространством, возрастая в непередаваемой светоносной глубине. Не хотелось ни говорить, ни даже помыслить о чем-либо, кроме одного Возлюбленного Иисуса. Ум затих и словно исчез. Внутри переливалось, словно безбрежное море, нескончаемая любовь, не имеющая никаких пределов. Эта любовь несла в себе молитву и сама была непрерывной молитвой. Там сиял Христос, без какого-либо видимого образа, вкупе со Отцом и Святым Духом, видимые духом настолько нераздельно и цельно, что ничего другого, кроме Них, не существовало.

Потрясенный, я не знал, что мне делать со всем тем, что происходило внутри меня. Только громкое покашливание монахов в храме привело меня в чувство, и я вспомнил, что стою у Престола, залитый слезами, и совершаю литургию. После службы не хотелось уходить из храма святых апостолов Петра и Павла. Ко мне пришло осознание, что происшедшее со мной изменение навсегда преобразило мою жизнь. Даже в келье, когда я сидел в молитве на койке, мне казалось, что служба все еще продолжается; душа как будто навсегда осталась в этой удивительной литургии…

Молитва Иисусова без всяких усилий совершалась внутри так быстро и стремительно, как я не смог бы никогда молиться устами и языком, можно было легко произносить огромное количество молитв с любой скоростью, не рассеиваясь. Изменился и сон: эта молитва не терялась во сне, а потоком благодати непрестанно орошала сердце. Но во мне возникло недоумение: чего еще нужно достигать, если Христос со мной, в моем сердце? Чего еще нужно искать? С этими вопросами через несколько дней я отправился к своему наставнику, монаху Григорию, но келья его оказалась закрытой. Монахи объяснили мне, что старца отвезли на операцию то ли в Салоники, то ли в Афины.

Между тем, отец Пимен сообщил, что здоровье батюшки ухудшается, а посещения его ограничены запретом Святейшего. Это тревожное известие побудило нас с отцом Агафодором выехать в Москву зимой на нашей машине, поскольку на самолет не хватало денег. Мы рассчитывали за несколько суток добраться до столицы. Мой друг предложил ехать и днем, и ночью, останавливаясь на трассе лишь для краткого отдыха. На Украине нас встретил снег, гололедица и… авария. В полночь под Черновцами, на обледеневшей дороге, у какой-то развилки машину резко крутануло винтом и понесло, кружа по дороге, на бетонный столб. «Господи помилуй!» — успел вскрикнуть я. Нас защитил от гибели большой снежный отвал перед столбом. Машина взлетела вверх и с силой ударилась левой стороной о столб. Стало очень тихо. Лишь с диска звучало нежное песнопение: «Иже Херувимы…»

— Оказывается, физически легче умереть, чем духовно родиться, — неожиданно изрек в наступившем молчании отец Агафодор.

— Да уж, — прокряхтел я, выбираясь из автомобиля, который представлял собой жалкое зрелище: с левой стороны разбиты фары и сорваны шины, смят перед.

Красные огни подфарников жалобно мигали. Кругом расстилалась непроглядная морозная ночь. Мела снежная поземка. Далеко где-то мерцали огоньки и доносилось глухой лай собак. Это безвыходное положение разрешилось вдруг очень быстро. Подъехала милиция, остановила проезжавший Камаз и выдернула нашу машину на дорогу.

— М-да, видать, права за деньги купил, отец? — заметил моему другу один из милиционеров.

Все вместе они быстро надели шины, проверили двигатель.

— Вот что, парни, тихонько добирайтесь до Киева, а там вас подремонтируют, — напутствовала нас милиция.

Пожав руки нашим спасителям, опасаясь пунктов ГАИ, где за освещенными стеклами дремали сонные стражи порядка, мы затемно приехали в Киев. Ремонт машины забрал наши последние средства и мы без копейки вскоре очутились в Москве. Монахи на подворье одолжили нам денег и иеромонах Агафодор уехал поездом в Харьков: ему пришло сообщение о болезни отца.

Сестра София, теперь уже инокиня, через свою матушку игуменью устроила мне встречу с отцом Кириллом, за которым в Переделкино ухаживали и ревниво опекали заботливые и старательные монахини. Вместе с Софией к батюшке приехала и благодетельница подворья Елена. Нас провели к духовнику, минуя строгую и неприступную охрану. Наконец я оказался в его келье. Сильно похудевший, с редкими седыми волосами на голове, собранными сзади в пучок, с кроткой мудрой улыбкой он, словно зимнее солнышко, осветил мою душу и обогрел ее любовью:

— Отче Симоне, отче Симоне, как твоя афонская жизнь? Как братья? Как там поживает отец Херувим?

Я рассказал батюшке о нашем увеличившемся братстве, а об отце Херувиме сообщил, что наш друг занялся политикой и воюет с Русским монастырем, вызвав этими действиями открытую неприязнь со стороны Кинота.

— Мне кажется, батюшка, что он все-таки сильно увлекся своей борьбой: теперь пишет «Воззвание» к Церкви! И снова на Кавказ собирается…

Старец призадумался, но затем с живостью сказал:

— Борец, борец он, наш отец Херувим! А насчет Кавказа… Вот неугомонный! — старец тепло засмеялся. — Надо будет с ним поговорить, передай ему, пусть ко мне приедет!

— К вам очень трудно пробиться, батюшка! Охрана не пускает…

— Он пробьется, он такой… — улыбнулся отец Кирилл.

После исповеди и разрешительных молитв он усадил меня в кресло напротив, а сам остался сидеть на койке. Затем старец обратился ко мне:

— Значит, говоришь, накопились вопросы? Какие же, отец Симон?

— Самые главные, батюшка! Как победить гордыню?

— Смирением, — кратко отвечал старец. — Только смирением.

— Как бороться с похотью?

— Рассуждением.

— Как одолеть гнев?

— Терпением, терпением, отец Симон. Все побеждается терпением. Из терпения — смирение, а из смирения рождается рассуждение, да. Теперь, когда силы мои слабеют, вам с отцом Херувимом нужно крепко стоять на своих духовных, так сказать, ногах, укрепляясь помощью Божией в Православии и спасении! Чем измеряется православность? Православность каждого человека измеряется тем, сколько заботы о ближнем он способен на себя принять. Понимаешь? Принять не от них, а на себя — это очень важно понять! Всюду мы постоянно слышим: «Дай!» и очень редко: «Возьми!» Но мало просто быть православным, нужно уметь право славить Бога, то есть правильно спасаться, стать святым! Ибо Господь всем желает спасения и всех, без исключения, призывает к святости: Будьте святы, потому что Я свят! (1 Пет. 1:16). Если стремления к святости и спасению нет, тогда такое Православие остается лишь на словах, а не на деле.

— Батюшка, а в заботах о ближних не растеряет ли душа радость молитвы?

— Духовная радость во всей полноте приходит лишь тогда, когда душа начинает трудиться ради блага и спасения ближних после того, как она сама окрепла в благодати. Отец Симон, собственные страдания приводят нас к отречению от мира, а страдания ближних — к состраданию и рождают в сердце неиссякающую любовь Христову. Нельзя владеть другими людьми, словно вещью, это и есть эгоизм, приводящий к полной деградации души в муках и отчаянии. И за них Я посвящаю Себя, чтобы и они были освящены истиною (Ин. 17:19). Вот чему следует подражать, отче Симоне. В этих словах Христовых дух и жизнь. Вся жизнь человеческая — путь ко все большему возрастанию в смирении и любви. Тогда душа беспрерывно находится под Божественным покровом. Вершиной смирения является смерть во всяком благочестии и чистоте, а венцом любви — отдать жизнь ради ближних, как завершение жизненного пути. Кто больше любит Бога, тот больше познает Его и отдает свою жизнь ради блага ближнего своего.

— Батюшка, сестры, приехавшие на Псху, теперь устроены и живут здесь, в Москве, на подворье. Мне продолжать помогать им? — задал я волнующий меня вопрос.

— Знаю, знаю, они у меня исповедуются… А помогать продолжай, да, продолжай… Они, как в Древнем Патерике сказано, подобны горным ланям, которым нет места в миру. Жалей их, это хорошо… Но опасайся, опасайся, отец Симон, нечистых поползновений.

Похоть — самый беспощадный мучитель! И в преклонном возрасте старцы попадались в ее сети, да… Бойся ее паче огня! Всякий раз, отправляясь в мир, призывай на помощь Пресвятую Богородицу, Она — Хранительница целомудрия. Имей Дух любви Христовой, но не мирской дух влюбленности, дух эгоистической привязанности, в которой весь мир тонет…

— Батюшка, а как победить эгоизм?

— Все, что мы имеем, — наши вещи, пища и даже тело, — даны нам Богом для служения ближним. Все это необходимо отдать людям и даже пожертвовать своей жизнью ради них, подобно Христу, чтобы вырваться из клетки эгоизма. Царство Мое не от мира сего (Ин. 18:36). Не забывай эти слова Господа. Необходимо полностью повернуть ум к Богу и отдать Ему все, что мы любим и ценим, для обретения духовной свободы — бессмертной жизни в Царстве вечной истины. Мы здесь исповедуем людей, а вы молитесь на Афоне — в этом наше служение людям. У каждого человека свой дар, из всех даров самый ценный — дар слова. Его нужно всемерно развивать, а не закапывать в землю. Духовное слово требует полного самоотречения, только тогда оно дойдет до сердец людей и проникнет в их души. Такое слово должно быть искренним приношением Богу, а не угождением самому себе и не потворством людям мира сего.

Но если человек думает лишь о собственной выгоде в духовной жизни, ему нет помощи Божией в спасении, и он становится подобен сухой бесплодной ветке, которая потом отсекается и сжигается. Часто бывает, что любят только свою семью, а до других — нет дела. Люди молятся Богу, а живут для себя. Это тоже проявление того же самого эгоизма. Нельзя читать Евангелие просто так, как читает большинство людей. Нужно, чтобы каждое слово священных заповедей Христовых проникало в душу и преображало ее. Посвяти свою жизнь другим, и так избавишься от самолюбия. Защищай ближних, как защищаешь себя, и так победишь эгоизм. Победа над эгоизмом — это прямой путь к спасению. Если не отдашь свое личное счастье в обмен на чужое страдание и боль, невозможно преодолеть самолюбие и саможаление и прийти к спасению. В Христе все люди — одна семья, и тот, кто придет к такому пониманию и станет жить им, уподобится Христу и воссядет рядом с Ним, как друг Его и сродник… Да будут все едино, как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино (Ин. 17:21). В этом главная суть Христова Евангелия. Нужно учиться любить людей до конца жизни, потому что самый ничтожный человек носит в себе Христа и однажды может стать святым! Держись этого правила постоянно. Прими боль души за всякого человека, рожденного в мир, так возрастет сила твоей молитвы и благодать. А главное, рассуждение имей во всем, отче Симоне, рассуждение… Без него — ни шагу! Помни: все, что не ведет к спасению, — бесполезно!

— Батюшка, не знаю, как благодарить Бога, что Он дает радость встречи с вами и великое утешение видеть и слушать вас! У меня для вас подарок, стихи с Афона. Посвятил их вам от всего сердца! Надеюсь еще не раз увидеть вас в добром здравии и говорить с вами, — не сдержав слез, выпалил я.

Старец углубился в стихотворение.

— Да, да, это так, это так, — задумчиво промолвил отец Кирилл, закончив читать и глядя куда-то вдаль. — А как дальше будет, Бог знает, отец Симон, Бог знает… А за стихи спасибо! Пиши еще…

Нагруженный подарками, я вышел, счастливый, из кельи старца. У двери меня ждали инокиня София и ее знакомая Елена.

— Ну, как батюшка себя чувствует?

— Слаб, конечно, но, слава Богу, духом еще бодр! Вот сколько подарков надарил…

После исповеди Софии и Елены, с благословения отца Кирилла, мы составили прошение в банк, где работал муж Елены. Благодаря их помощи, мы впоследствии на Афоне приобрели маленький трактор, расчистили от завалов дорогу от моря наверх к корпусу, сделали ремонт, изготовили иконостас, стасидии, Престол, жертвенник и смогли освятить заново храм Вознесения Господня. С благодарностью вспоминаю эту добрую женщину, вложившую не столько деньги, сколько душу в возрождение Новой Фиваиды.

В Троице-Сергиевой Лавре меня ждала нежданная встреча с иноком Харалампием.

— Батюшка, отец Симон, благослови! Счастлив тебя видеть…

— Я тоже, дорогой отец Харалампий! Ну, рассказывай, как твоя молитвенная жизнь?

— Что рассказывать, отче? Даже не знаю, не жизнь, а сплошное искушение… Прошлой зимой попал я на исповедь к отцу Кириллу и говорю: «Батюшка, у нас на Псху убили участкового милиционера, нашего покровителя! Жить мне на Решевей или меня что-то плохое ожидает?» Помолчав, отец Кирилл мне говорит: «Жить». Потом сделал паузу и снова: «Жить, жить, жить». Затем пауза и как бы скороговоркой «Жить, жить, жить, жить». Подходил я и к старцу Никодиму здесь, в Лавре, у преподобного Сергия. После молитв он мне сказал: «Поезжай на Решевей, да будь примерным пустынником! И меня в молитвах не забывай…» Но уехать тогда мне было не суждено…

Мой собеседник вздохнул.

— А что случилось, Харалампий?

— Искушение… потерял я паспорт и в Абхазию мне путь был закрыт. А тут, не знаю как, познакомился я с молодой женщиной Зинаидой, ей двадцать шесть лет, а дочке шесть лет. Мне сорок пять. Ладно. Ездили мы с ней на Остров к отцу Николаю Гурьянову, да вы знаете его?

— Слышал о нем много хорошего и сам чуть было не поехал к нему… Ну, и что дальше?

Мне нравился этот простой и блаженный пустынник, с которым мы когда-то не один год делили хлеб и соль.

— Так вот, говорю ему, — продолжал инок. — Мол, можно мне жить с Зинаидой, как брат с сестрой? Отец Николай крестом перекрестил меня при ней: «Жить, жить…» Так и сказал. А перед нашей встречей с ней, подруги говорят ей: «Зина, что ты замуж-то не выходишь?» Она ведь с мужем развелась. Ну так вот… А она им отвечает: «За кого сейчас выходить-то?» Знаете, батюшка, к ней сваталось много ребят. Зина еще красивая была и выглядела моложе своих лет, как будто еще в школе учится. И что вы думаете? Она подружкам отвечает: «Я согласилась бы жить, как брат с сестрой, да кто сейчас на этой пойдет? Может только монах из монастыря какого…» А тут я и подвернулся…

Мы помолчали, затем пустынник возобновил свой рассказ.

— Долгое время мне, батюшка, паспорт не выдавали. Через год мы опять поехали к отцу Николаю. Она мне говорит: «Ты же не сказал старцу, что ты инок!» А тут мать ее плачет, убивается: «Зинка, дура, мало ли тебе парней, что ты со стариком связалась?» Правду сказать, дочку ее я полюбил как свою, и она меня… Поругаемся мы, значит, с Зинаидой, а дочурка нас мирит. Зинаида-то мне всегда говорила: «Вот, твоя защитница!» Да, такие-то дела… Приезжаем мы, в общем, с ней к отцу Николаю. Она батюшке говорит при мне: «Жить мне с иноком Харалампием?» А батюшка как бы строго так по столу рукой стучит: «Жить, жить!» Но осенью восстала на меня мать Зинаиды и говорит ей: «Если он сейчас не уедет, я милицию вызову!» И я, батюшка, от нее уехал… Искушение, одним словом! — со вздохом закончил рассказчик.

Помолчав, он продолжил, теребя застежку на куртке:

— А дальше пошло-поехало… Паспорт к тому времени я получил. Поехал в Абхазию, но, не доехав до Абхазии, снова его потерял, а может, украли… Но мне, спаси Господи, сделали абхазский паспорт с видом на жительство на пять лет. Приехал я на Псху, отец Симон, положил паспорт в дупло в лесу и забыл где, представляете?

Я невольно кивнул головой.

— Сейчас еду, можно сказать, в Орел. Буду жить под крылом священника Петра. Батюшка — духовник хороший, а главное — делатель молитвы Иисусовой, учился у знаменитых старцев. Поэтому у меня пока, слава Тебе, Господи, все хорошо в духовном плане! А вы-то как там, отче, на Святой-то Горе?

— Живем братством в шесть человек на Новой Фиваиде. Если сделаешь паспорт, приезжай, будем рады тебя принять! — ответил я.

— Куда мне, отец Симон! Слава Богу, что Матерь Божия снова собрала братьев под твое духовное руководство, как когда-то на Решевей! Поминай недостойного инока Харалампия, отче!

Я с сердечным чувством обнял и поцеловал этого угодника Божия и замечательного молитвенника. Чем-то он мне всегда напоминал Странника из «Откровенных рассказов». Жаль, что больше с ним не пришлось увидеться…

С отцом Агафодором, вернувшимся из Харькова, мы остановились на Московском подворье у игумена Пимена. Москва не сразу отпустила нас с иеромонахом: у меня началась пора служения людям: звонки, встречи, беседы, исповеди и поездки. Столица подсыпала снежком, ударяла морозцем, мела метелью, метелью опасений, тревог и искушений…

Старец

Ему мы, горячась,

Расскажем обо всем:

Как трудно на земле,

И верим, и живем,

Как много нужно

Сделать и решить,

Как нам приходится

Без устали спешить.

Он кротко слушает,

Качая головой,

Не поднимая глаз

От Библии святой.

Мы говорим,

Мы жаждем

Рассказать,

Как трудно нам

Слова его понять.

Как быстро пролетают

Дни за днями,

Как важно то,

Чтоб он всегда был с нами…

И тихо старец

Взор подъемлет

Свой: «Пойми, сынок,

Ведь я всегда

С тобой…»

Троице Единосущная, да святится имя Твое через дух мой, преображенный Тобою, в котором Ты отражаешься, словно солнце со всеми его лучами в кусочке разбитого бутылочного стекла. Далеко виден свет его, отраженный от маленького стеклышка, а подойдешь, и дивишься ничтожеству разбитой стекляшки, испускающей такой яркий свет. Не так ли и я, Боже, словно бутылочное стекло, сверкающее издали, но сам по себе я, ничтожный, лишь отражаю нестерпимо сверкающий свет славы Божества Твоего? Хочу сердечными очами моими видеть лишь прекраснейший Лик Твой, Иисусе, а этот мир пусть расплывется в зрении моем, словно радужное пятно, ибо нет в этом мире ни опоры, ни твердости. Не нужна мне печать его, печать смерти, причуда греховного ума, ведь не ради нее Ты родил меня. А нужна, больше воздуха, святая Твоя печать, печать дара Духа Святого, печать самой истины, проистекающей из Твоих недр, Троица Животворящая, созерцание души моей.

ШТОРМ

Боже, коль скоро тело станет прахом под копытами лесного зверя, а глаза мои — тысячами цветов, смотрящих в небо с безбрежных лугов, а сердце — немолчным морским прибоем, тогда пусть ум, неразрушимый даже временем, станет звездной пылью, усыпавшей ночной небосвод — все отдаю без сожаления безмолвной вселенной, тоже имеющей свой конец. А дух мой, слившийся с Духом Твоим, победит мир одним мановением святой воли Твоей, ибо хотя он — словно пылинка в безбрежности, пылинка родившегося в Тебе духа человеческого, но даже всей вселенной, подобной весу комара, никогда и ни в кои веки не перевесить духа человеческого, ставшего единым с Единосущной Троицей! Сотканный из не-созданного Божественного света, дух мой поищет границы любви Твоей и не найдет пределов ее, ибо и сам обнаружил себя безграничным и беспредельным по неисповедимой Твоей милости, Боже Светодавче и Даритель Богоподобия в святых созерцательных откровениях Твоих!

На одной из центральных улиц возле подворья нас остановила худенькая невысокая старушка в очках.

— Вы батюшки? Простите за неожиданный вопрос.

Незнакомка пристально разглядывала меня и отца Агафодора.

— Батюшки, — немного смутясь, ответил я.

— А где вы служите?

— На Афоне. Приехали навестить нашего духовника, а живем пока на этом подворье.

— Понятно. Вот что, батюшки мои, я пенсионерка, всю жизнь проработала учительницей. Меня зовут Мария Степановна. Под старость осталась одна. Скопила денег и решила так: как увижу батюшек, которые мне сразу понравятся, им и пожертвую!

— Мы от старушек денег не берем! — твердым голосом отклонил я ее намерение.

— Нет, прошу вас, возьмите! Здесь шесть тысяч долларов!

Старушка вытащила из-за пазухи деньги и совала их мне в руки.

Я упорно не давался, отталкивая деньги. Проходившая мимо женщина заметила:

— Вы что, сумасшедшие? Что вы деньгами на улице размахиваете? Хоть бы зашли куда-нибудь!

— Пойдемте в ваше подворье! — сказала бывшая учительница голосом, не допускавшим никаких возражений.

Сидя на скамье в притворе храма, мы разговорились. Чем больше я слушал ее, тем больше она мне нравилась, словно появилась из далекой моей юности, когда я учился в школе. Теперь эта пожилая женщина как будто в своем лице оправдала всех учителей, в которых мне впоследствии пришлось разочароваться, настолько она была мила, интеллигентна и симпатична, но продолжала упорно стоять на своем:

— Если вы не возьмете от меня пожертвование, вы меня кровно обидите. Я хочу, чтобы меня помнили и после смерти, и поминали на службах!

— Мария Степановна, так пожертвуйте свои деньги в храм! — уговаривал я ее.

— Нет, я прошу и умоляю вас, чтобы именно вы поминали меня!

— Хорошо, Мария Степановна! Тогда мы на ваши деньги купим все необходимое для нашего храма святых апостолов Петра и Павла…

— Это вам виднее, а для меня самое главное — чтобы поминали учительницу, рабу Божию Марию!

Мы подружились с этой удивительной женщиной и побывали у нее в гостях, в ее квартире неподалеку. Мария Степановна приходила к нам в гости каждый день по вечерам, пока мы жили на подворье. Наверное, она в нас с отцом Агафодором увидела своих бывших учеников, потому что при каждой встрече приносила нам скромные угощения со своей пенсии: печенье, конфеты, шоколадки. В этот период мне благословили служить ранние литургии на подворье, и наша старушка старательно приходила на все службы, если позволяла погода, и благоговейно причащалась. Светлая тебе память, дорогая Мария Степановна! Слышишь меня?..

Запомнилась поездка с генералом, посещавшим нас на Каруле и Фиваиде, и его женой в крупный женский монастырь под Москвой. Монахини организовали для нас встречу: сначала выступали дети, потом сестры порадовали нас своим проникновенным церковным пением. Потом началась основная часть: ответы на вопросы монахинь. Как-то незаметно эта беседа перешла в критические откровенные замечания со стороны сестер в адрес игуменьи, волевой энергичной монахини. Но она довольно быстро нашлась:

— Видите, отец Симон, как у нас все просто? Может подняться любая монахиня и при всех запросто критиковать меня!

Впрочем, вечер закончился благополучно. От множества встреч и разговоров я начал постепенно уставать. От долгого стояния в бесконечных автомобильных пробках при различных выездах на встречи с почитателями Афона, я начал задыхаться. Мне купили кислородный баллон и маску. Так я ездил по Москве, но это средство помогало очень слабо. В один из таких суматошных дней мы спустились в метро. Сырой нездоровый ветер подземки заполнил легкие, и я понял, что вместе с ним впервые в них вошла серьезная болезнь, по-видимому, тяжелая форма гриппа. Поначалу я еще пытался бороться с недугом и даже выходил на встречу с людьми. Но температура доконала меня, и пришлось слечь окончательно.

Я лежал в келье игумена, и все плыло перед глазами. Срочно, по вызову отца Агафодора, приехали знакомые врачи из «Кремлевской» больницы. Они определили двустороннее воспаление легких. У моего дивана поставили обогреватели. Смутно помню, как доктора учили моего друга делать мне уколы антибиотиков. Но мне становилось все хуже. Я стал впадать в забытье. О моей болезни узнал Даниил и забрал меня к себе на квартиру в Юго-Западном районе. Хотя температура держалась около сорока, я начал открывать глаза. Запомнилось, как меня навещали в болезни московские знакомые, пили чай возле кровати и непринужденно беседовали между собой. Однажды надо мной склонилось лицо отца Пимена.

— Ты еще живой? Смотрите, даже улыбается! И как это он к отцу Кириллу попал? Не понимаю… Отец Херувим приезжал, так его к старцу не пустили. Целый скандал с охранниками вышел, — говорил игумен кому-то.

Немного придя в себя, я упросил отца Агафодора поскорее вывезти меня из зимней сумрачной Москвы в теплую Грецию.

Обратную дорогу я совершенно не помню: высокая температура и сильная слабость держали меня в полузабытьи. Осталось лишь одно ощущение: ожидание, когда все это закончится… Пришел я в себя лишь от сильного холодного ветра на полицейском причале на границе Афона. Зелеными буграми, словно гулкими залпами, шипящая вода ударялась о причал и заливала его. Нам предстояло плыть на утлой резиновой лодочке. Нас встречал Виктор, который вместе с иеромонахом начал перетаскивать продукты в лодку. Ее швыряло и крутило на волнах. Водяная пыль летала в воздухе, развеваемая колючими порывами штормового ветра.

Полицейский Георгий критическим взглядом осматривал меня. Он остановил взгляд на моих тяжелых неуклюжих ботинках:

— Патер, ты что, поплывешь в этом в такую погоду? — он указал пальцем на мою обувь.

Я пожал плечами. Мне было все равно, утонем мы или нет, лишь бы все поскорее закончилось.

— Да он же совсем больной! — крикнул полицейский отцу Агафодору, тащившему ящик с крупами. — Ты думаешь ваш патер доплывет живым?

Лодку высоко подкидывало на крутых волнах. Морская соленая вода разъедала лицо и глаза. Помню выражение лица полицейского: полное непонимание того, что мы делаем. Вдобавок ко всему пошел холодный дождь.

— Что скажете, батюшка? Поплывем или будем шторм пережидать? — прокричал мне в ухо иеромонах.

— Плывем, плывем, скорее бы в тепло… — отвернувшись от ветра, прошептал я.

Не знаю, расслышал ли мой друг эти слова. Полицейский перекрестил нас, говоря с кем-то по мобильному телефону. Гудящее и стонущее море заглушало его слова. Отплыв от причала, резиновая лодочка, стрекоча мотором, начала с трудом переваливать через гребни волн, которые в открытом море стали чуть более пологими. Я сидел, закутавшись в куртку, на носу нашего судна и читал по памяти Акафист Матери Божией. Виктор вычерпывал консервной банкой воду. Агафодор сидел на корме, следя за лодочным мотором.

Неподалеку от ущелья Комена задул свирепый северный ветер, и первая же волна хлынула в лодку, вторая наполнила ее до краев. Не знаю почему, но лодка пока еще держалась.

— Вычерпывай, вычерпывай поскорее воду, Виктор! — кричал сзади Агафодор. — А то утонем!

Нам всем было понятно, что еще одна такая волна и мы, в мокрых подрясниках и куртках, в тяжелых ботинках, сразу пойдем ко дну. Я беспрерывно читал Акафист. Справа по курсу, сквозь мутную сетку дождя, показался большой полицейский катер, откуда нам прокричали в рупор, предлагая помощь. Отец Агафодор помахал им рукой. К нашему великому счастью третьей волны не последовало: скоро наша лодочка пересекла опасное место и вошла в подветренную береговую полосу, где обрывы преграждали путь северному ветру. Наши ноги были в воде, плещущейся в лодке, коробки плавали поверху. По лицу текли слезы, которые выжимал из глаз соленый ледяной ветер. Впереди показалась пристань, которую волна за волной пыталось сокрушить разъяренное море. Волны перехлестывали через причал. С большим искусством, выждав попутную волну, иеромонах ловко проскочил на ее гребне в нашу маленькую гавань.

— Батюшка, прыгайте, прыгайте! — закричали братья.

Собрав последние силы, я прыгнул на скользкий причал. Меня сразу же окатило холодной водой и обдало пеной. Но до следующей волны мои друзья успели поднять лодку краном. В мокрых ботинках и подрясниках, с которых текла вода, подгоняемые ледяным ветром, мы поднялись в свои кельи. Мне казалось, что больше терять нечего, оставалось только умереть. Но удивительно: то ли от холода и жгучего ветра, то ли от перенесенных переживаний нервный шок как будто сбил температуру, хотя кашель бился в легких, выворачивая их наизнанку. Отец беспокоился за меня и стучал в стенку:

— Сын, ты как? Сын, ты как?

— Папа, не волнуйся! Сейчас переоденусь и приду к тебе! — успокаивал я разволновавшегося старичка, опасаясь передать ему свою болезнь.

Через несколько дней, не знаю почему, благодаря шторму или уколам антибиотиков, которые делал мне отец Агафодор, болезнь прошла, но желудок оказался испорчен лекарствами настолько, что из меня полгода лилась одна вода. По советам обеспокоенных врачей из Москвы я начал принимать какие-то порошки для восстановления микрофлоры кишечника.

— Батюшка, от обезвоживания умирают через месяц, а вы обезвожены уже полгода! Не понимаем, почему вы еще живы?

В телефоне тонкими нотками вызванивал обеспокоенный голос доктора…

Порошки понемногу помогли, но из-за них я начали испытывать чувство сильного голода. Выходя из трапезной и идя по коридору, я уже снова хотел есть. Приходилось поворачивать обратно и садиться за стол, доедая остатки обеда на кухне. Моя ошибка состояла в следующем: постоянно постясь, я получал предписанные антибиотики, от которых сильно жгло в желудке, но не обращал на это внимание. Постная еда не гасила убийственное действие антибиотиков, из-за которых пострадали и желудок, и кишечник.

С приемом порошков, восстанавливающих внутреннюю микрофлору, я начал быстро поправляться, но в то же самое время испытывал сильные муки голода. Прочитав на коробках с порошком врачебные предписания, я узнал, что это же средство рекомендуется для увеличения веса молодых бычков! Мне не хотелось стать подопытным животным и набирать вес, поэтому я прекратил принимать всякие лекарства и решил положиться на волю Божию. К сожалению, после этого двустороннего воспаления легких у меня не осталось никакого иммунитета: я начал простужаться от малейших сквозняков и даже от чихания младенца, когда бывал в городе.

Москва не оставляла меня и на Фиваиде: служение людям имело и обратную сторону. Слишком ревностно я взялся помогать труждающимся и страждущим людям. Три тысячи сообщений в месяц по мобильному телефону отнимали много времени, а длительные телефонные разговоры и беседы вызывали сильную боль и жжение в голове. С тех пор телефон перестал казаться мне помощником, а предстал, как убийца моего времени и здоровья. Вскоре я полностью прекратил всякое телефонное общение.

На Фиваиде появилось много гостей, стало шумно и людно. Когда в одном месте собираются все любители уединения, уединение исчезает. Я попросил братьев приносить еду в такие периоды мне и отцу в кельи, потому что разговоры утомляли нас обоих. Конечно, все приезжающие были хорошими людьми и нравились мне своей честностью и открытостью. По тем временам, и даже нынешним, это были одни из самых лучших православных людей Москвы и Петербурга, во всяком случае для меня.

Из-за наплыва гостей приходилось, бывало, ставить в трапезной дополнительный стол. Некоторые из близких гостей мечтали стать послушниками на Фиваиде. Но через некоторое время они женились самым неожиданным для них образом. Помню рассказ одного нашего несостоявшегося «послушника», симпатичного питерского парня.

— Как только я, батюшка, решил, что стану послушником у вас в скиту, так сразу и женился!

— Как же это случилось, Вячеслав?

Мне стало любопытно.

— Приехал я после Фиваиды домой, в Питер. Позвали меня в наш храм помочь в уборке территории. Смотрю, все прихожане собрались. Община-то у нас дружная. Пока трудились, подошло время обеда. Все сели за стол. А женщины наши разносят простые блюда: суп да каша. Подошла ко мне девушка с подносом. Я почему-то обернулся, а у нее, бедной, поднос с супом в руках задрожал. Так и поженились.

Тем не менее, остался в скиту и был принят в братство преподаватель из Свято-Тихоновского института Антон, искавшей свое место в духовной жизни и почувствовавший на Фиваиде утешение для своего сердца. Братство росло, и с ним росли наши проблемы. Суматоха и суета в нашем скиту начала угнетать отца Агафодора:

— Батюшка, помните, как тихо и по-монашески жили мы на Каруле? — жаловался он. — Нам бы опять какую-нибудь уединенную келью, правда?

— Да, отче, такую келью нам было бы неплохо иметь на Афоне, но только чтобы климат был подходящий. Будем выезжать пока на Пелопоннес, когда я разболеюсь, или на Корфу, — это и ближе, и климат хороший, — отвечал я.

— А для меня самое лучшее время — это Каруля! — пускался в воспоминания отец Агафодор, забывая, что там я потерял все свое здоровье, с таким трудом приобретенное на Кавказе.

Но на Корфу нам не всегда удавалось вырваться: то работы, то шторма держали меня в плену болезней. Я начал выходить на прогулки в сосны над Фиваидой, где по хребтам было свежо и прохладно. Но быстро наступившая жара, без всякого перехода от зимы к лету, загнала меня обратно в душную келью. Климат Новой Фиваиды мне явно не подходил.

В монастыре монах Григорий пока не появлялся, и моя поездка к нему закончилась вновь безрезультатно. В периоды скитской суеты меня выручали скалы Афона, куда я опять стал уходить в свою пещеру, углубляясь в молитву и в безмолвное созерцание. Там случались свои неприятности: однажды вечером в палатке, рядом со своим спальником, я обнаружил скорпиона, который полз к изголовью. Как он не ужалил меня, не знаю. Я рассказал об этом братьям для их предостережения. В другой раз мы шли по каменным осыпям с иеромонахом, поднимаясь к пещере.

— Батюшка, батюшка, да батюшка же! Осторожнее! — услышал я испуганный крик моего друга, шедшего позади. — Вы только что на змею наступили!

— Где змея?

Я оглянулся вокруг, ища ее у ног.

— Она уже в камни уползла! Странно, что она вас не укусила… Должно быть, вы не сильно ее придавили ботинком!

Отец Агафодор покачал головой.

— Что-то с вами много стало происходить непонятного: то болезни, то скорпион, то змея…

Весной у нас произошло знакомство с Думьятским митрополитом Иоакимом, жившим на покое в своем исихастирии на знаменитом острове Тинос, где находится очень известная икона Матери Божией — икона Благовещения, дарующая людям множество исцелений. Владыка Иоаким, прекрасный человек и удивительная личность, стал для нас в тот период самым близким из иерархов Греческой Церкви.

Величественный на людях и с большим достоинством умевший изложить глубокую мысль, в близком общении он был простым, добрым и отзывчивым человеком. Его высокий сан нисколько не мешал ему по-дружески общаться с простыми людьми. Не знаю, чем мы расположили его, но он повез нас в свой исихастирий на остров Тинос. К величественному храму на холме вела дорога длиной метров триста, по которой был проложен резиновый коврик. По нему на коленях ползли паломники, давшие обет Пресвятой Богородице.

У чудотворной иконы митрополит отслужил молебен, во время которого передал эту икону в мои руки, чтобы я приложился к ней. Во время целования этой святыни как будто огонь вышел из нее и вошел в мое сердце, заставив его учащенно трепетать от великого благодатного утешения. Я был очень благодарен Владыке за счастье держать эту необыкновенную святыню у своей груди.

Исихастирий митрополита представлял собой целый комплекс из отдельно стоящего храма и двухэтажного жилого корпуса, в котором в будущем он хотел поселить монахинь. Несколько лет назад митрополит поселил здесь сестер из Молдавии, но они все перессорились и разбежались, о чем Владыка сильно скорбел. Место находилось, что называется, на юру: широкий горизонт бескрайнего моря с красноватыми скалами внизу и склоны мыса, безлесные и голые, в которые ударял нескончаемый северный ветер. Я поежился от холода и угрюмости этих мест, когда Владыка Иоаким стал намекать, что оставит нам исихастирий; казалось, что это место явно не мое. Как ни интересно было предложение митрополита создать на Тиносе женский монастырь с монахинями из России, пришлось, с извинениями, отказаться от этой идеи. В памяти остались некоторые высказывания Владыки: «Православие — не религиозный обряд, а спасение души, поэтому лишь употребляющие усилия входят в него. Царство Небесное возрастает в нас без наблюдения за тем, как это происходит. Путь от младенца до богоподобного человека — величайшее чудо! Как в домостроительстве пришествия Господа, то же самое происходит и в душе верующего человеке: сначала Рождение, затем — Крещение, потом Преображение и Голгофа. Сначала явление Бога в неописуемой славе, затем — в совершенном смирении». Еще запомнилось, что говорил митрополит о современном монашестве: «Наши воспоминания делают людей для нас идеалом, а святыми они становятся сами. Так и монахи: главное — не то, кем нас считают люди, а какие мы есть пред Богом. Поразительное явление — эти монахи! В общем-то, хорошие люди, умные, понимающие, культурные, а вместе жить душа в душу не могут! У этого — тот виноват, а у того — этот! Так и живут порознь… И ведь знают, что если бы они объединились, то сразу бы возникло сильное духовное братство и образовался бы крепкий монастырь. Но нет у многих ни желания, ни сил перешагнуть через себя!»

Несмотря на крепкую дружбу, в нашей жизни стали происходить серьезные изменения, которые разделили нас с митрополитом. Тем временем Новая Фиваида хорошела и украшалась зеленоглавыми церквями, садами и купами вьющихся цветов, становясь для всех нас родным домом.

* * *

Вокруг медвяные поляны,

Я отступаю от окна.

Где пахнет розовым туманом

Грозой разбитая сосна.

И опускаюсь на колени —

Вновь жизнь зовет мой дух к любви,

Где, разрывая цепь сомнений,

Он забывает шум земли.

Вскрывая связь живых событий,

Где в муках он рожден на свет,

Любовь готова для открытий,

Которым здесь названья нет.

Не пустота ли я был, Боже, до той поры, как Ты открылся в душе моей? Помню, как в юности спросил я у матери: «Мама, а что у тебя на сердце, если ты так тяжело вздыхаешь?» — «Пустота, сынок, — ответила она со скорбью. — Пустота жизни, когда в ней нет Бога…» Поистине весь мир не может заполнить эту страшную сердечную пустоту, ибо сам пуст. Только Ты, любвеобильный Христе, можешь наполнить душу всякого человека, и наполнить с избытком, так что благодать Твоя переливается через край. Лишь бы сердце просящего смиренно призывало Тебя, ища в Тебе одном истинную жизнь. За всех людей умоляю я Твое чуткое сердце, Господи, наполни же пустоту сердец наших Твоею святой благодатью, чтобы все мы, словно иссохшие колосья, налились зерном Божественной любви и мудрости познания Твоего! Посещения Твоего, Христе Боже наш, словно благодатного дождя, жаждут наши души и тела, истаявшие от зноя мира сего. Как поток лучей солнечных заливает землю, так и Ты, Иисусе, затопи унылую и темную землю сердец наших бесконечным великим светом неизреченной благодати Твоей и милости, ибо Ты победил мрачный мир неведения светом Своей мудрости.

МОНАХ СИМЕОН

«Почему мы не видим Господа в сердцах наших?» — вопрошают люди. «Как же это возможно, — спрошу и я, — если очи ваши устремлены на разглядывание вещей земных, слух устремлен к новостям и пересудам, а помыслы обдумывают прибытки и убытки в делах ваших?» Лишь те верные души, которые с Господа не сводят глаз своих, удостаиваются видения и слышания премудрых вразумлений Его и сподобляются принимать неземные Божественные утешения. Страдающие ради выгоды и прибыли своей в делах суеты — нет, не мученики они, а самоистязатели! Плачущие о своих земных привязанностях, ложных и ненадежных, — нет, не блаженны они, а безумны! Послушные игу денег и славы земной, — нет, не верные они в очах Божиих, а отступники! Разве спасет грешник грешника? Нет. Только глубже загонит его во тьму кромешную и утопит его в пучине неисходной!

Но Дух Святой неумолчно тихим гласом любви зовет душу через послушание Богу к истинному мученичеству — распятию в себе страстного человека, венчая ее блаженством бессмертия и вечным спасением во Христе.

Монах Симеон поражал меня своей богатырской крепостью: в осенние и зимние холода он тайком от меня ходил в полуразрушенный стылый туалет и мыл голову ледяной водой из-под крана. От такой воды у меня сразу окоченели руки, когда я попытался проделать то же самое.

— Папа, не мой голову холодной водой, пожалуйста! А то заболеешь… Врачей здесь нет, что мы тогда будем делать? — ужасался я, застав его на пронзительном холодном сквозняке с мокрой головой в умывальной комнате.

— А мне приятно, сын! Теплой водой не могу мыть голову…

Виктор спешно построил для старика теплую душевую, поставив в ней дровяную печь, но он упрямо продолжал мыться под холодным краном. В ту же зиму мы перекрыли кровлей умывальную комнату и поставили там окна и двери.

Видом монах Симеон все больше походил на маленького седого ребенка, а чистые серо-голубые глаза, серебряная борода и волосы делали его похожим на древнего Афонского старца. Приехавший к нам в гости московский журналист, не предупрежденный о нашем старичке, рассказывал нам о своей неожиданной встрече в коридоре с каким-то удивительным старцем:

— Отцы, кого это я встретил у вас на третьем этаже? Какой потрясающий человек! Наверное, святой…

Наши беседы с отцом становились все более глубокими. Часто я заставал его в келье сидящим в стареньком кресле с четками в руках или с Евангелием.

— Папа, тебе не скучно одному сидеть? Давай выйдем к братьям! Может, тебе принести книг для чтения побольше?

Я попытался добавить в его жизнь некоторое разнообразие.

— Спасибо, Симон! Я не скучаю. Мне достаточно одного Евангелия. А насчет книг мое мнение ты знаешь: в хороших книгах пятьдесят процентов правды, а в остальных ее вообще нет. Не хочу, чтобы жизнь лопнула, как пузырь на воде! Развлекать меня не нужно…

Пока еще не были готовы балконы, я говорил ему:

— Когда нам сделают балконы, мы с тобой поставим там стасидии и будем рядышком молиться. Там ты сможешь прогуливаться и любоваться красивым видом Афона…

На мои восторженные обещания отец отвечал, покачивая головой:

— Нет, сын, со мной не нужно сидеть. У тебя свои дела, которые нельзя оставлять. У меня есть четки и Евангелие. Этого мне вполне хватает…

Помолчав, он продолжил говорить:

— Если сидишь спокойно и удерживаешь себя от забот, начинаешь понимать, что все повседневные дела — никчемная суета. Если удерживаешь язык от пустословия и пребываешь в молчании, то понимаешь, что все повседневные разговоры — никчемная болтовня. Если отрекаешься от дум о дне насущном, то сразу понимаешь, как много сил люди тратят на то, чтобы дурачить самих себя и других.

Отец прислушался:

— Море-то как шумит…

Мы помолчали. Шум прибоя доносился даже сквозь закрытые окна и двери. Даже воздух в комнате, проникавший с ветром в оконные щели, был слегка солоноват.

— Не беспокойся, сын. Братья ко мне хорошо относятся. Все хорошо, все хорошо. А до балконов мне вряд ли дожить. Как в песне поется: «Товарищ, мы едем далеко, подальше от нашей земли…»

— Папа, не говори так! Еще поживем… Дай Бог, дорогу к морю сделаем, спускаться туда с тобой будем, там очень красиво…

Не слушая моих слов, он с усмешкой отрицательно качнул головой.

— Спасибо, спасибо, Симон. Теперь, на итоге жизни, прихожу к выводу, что тепло человеческой души дороже всех красот вселенной, а тепло Божией благодати дороже любой человеческой души. Знаешь, сын, когда сполна поймешь жизнь, как она есть, то жить уже неинтересно. Тогда самое время умирать…

Отец взял мою руку и молча пожал ее.

— Мне в тишине сидеть как-то лучше… Когда воздерживаешься от разговоров, душа становится более спокойной. Для меня, кто много говорит, тот будто в барабан стучит. Я очень благодарен Богу, что могу сидеть один, в покое, молиться и читать Евангелие. Поверь, сын, мне больше ничего не нужно. В этом и есть мое счастье, а возможно, это и есть счастье всякой души человеческой. Как Христос сказал человеку: Предоставь мертвым погребать своих мертвецов! (Лк. 9:60). Так и нам нужно сказать это своему уму, чтобы в сердце сделалась великая тишина…

— Папа, ты меня удивляешь! Насчет покоя я согласен, но разве ты познал всю жизнь целиком? Ведь она такая сложная…

С тихой улыбкой монах Симеон смотрел на меня. За его спиной в море угасал закат, окрасив переплет окна алой каймой.

— Тот, кто думает, что все знает, — глупец, и это знает каждый. Тот, кто стремится постоянно узнавать новое, — умный человек.

Но тот, кто умеет не знать ничего, кроме Бога, — мудрый. В чем состоит святость? В том, чтобы познать жизнь целиком? Нет, конечно. Мудрец может не быть святым, но святой обязательно будет мудрым. И послушным. С глупцом тяжело, а с умным — еще хуже. И легко только с тем, кто свят или послушен. Часто это одно и то же. Но легче все же с послушным, — отец чуть улыбнулся. — Поэтому послушание — это и есть святость.

— А почему именно послушание является святостью, папа?

— Послушному все равно — жить или умирать. Скажет ему Господь — жить, он останется жить. Скажет — умирать, умрет без ропота. Поэтому послушные стоят у Бога выше всех — у них нет своей воли…

Отец, как всегда, поражал меня.

Мой друг, отец Пимен, когда мы только переселились на Новую Фиваиду, возгорелся желанием оставить игуменство и поселиться в скиту. Он обратил внимание на ту перемену, которая произошла с монахом Симеоном, и в свои приезды, бывало, беседовал с ним. Как-то архимандрит разговаривал в келье со стариком о жизни. Мне пришлось остаться стоять в дверях.

— Я тоже хотел бы молиться на Афоне, отец Симеон. Мне нравится это место, и Симон держит для меня отличную келью, но не знаю, не знаю, что скажет на это Святейший… А больше всего дела не отпускают! — делился он с отцом своими скорбями.

— А вы оставьте свои дела, пусть другие делают их, у кого есть к ним охота! — советовал отец.

— Нет, нет, отец Симеон! Что без меня станет с монастырем? И Святейшего нельзя оставить без поддержки, — вздыхал игумен.

— Слушайте, отец Пимен, вы хотите сейчас полюбоваться Афоном? — внезапно спросил монах Симеон.

— Хочу, почему бы и нет?

— Давайте зайдем в наш разрушенный умывальник и полюбуемся прекрасным видом из него!

— Но оттуда же мы ничего не увидим! — возразил игумен.

— Вот так и вам дела не дают увидеть Афон, и не только Афон…

Однажды старик услышал, как послушник Илья рассказывает мне о том, что происходит в мире:

— Обстановка в мире ухудшается. На Северном Кавказе война, теперь еще это вторжение Америки в Ирак… Я слышал, что монахи говорят — это начало третьей мировой…

Отец поднял голову от Евангелия и посмотрел на нас:

— Война? Никакой войны не бойтесь. Нужно быть живым в Духе Божием! На войне убивают только трупы…

— Как это понять, отец Симеон? — спросил озадаченный Илья.

— На войне убивают тех, кто до войны уже мертв душой… Повидал я такие дела! Кто жив остался? Те, кто людям, которые рядом, дали жить! Сам погибай, а товарища выручай! Так-то… А остальные, кто хотел убивать и наслаждаться убийствами, уже мертвы судьбами Божиими. Война — это время жатвы душ человеческих: кто к чему призван и что заслужил своими делами. Когда война начинается, у Бога нет выбора, а у людей — оправдания…

В один из прекрасных афонских вечеров я поделился с отцом своими намерениями:

— Папа, у меня появилась идея написать книгу в виде притч, а в ней поместить и твои рассуждения о жизни…

— Идея — это хорошо, а идиотизм — плохо, — ответил он шуткой. — Что такое хорошая идея? Узнать самую суть жизни и правильно рассказать о ней. А что такое идиотизм? Держаться за этот мир, как ненормальный, и всем навязывать свое понимание… Если рождается хорошая идея, то ее никто не может остановить, она сама войдет в сердца людей. А идиотизм может лишь временно тормозить правильные идеи, но больше ничего не умеет. Все идиотские идеи держатся на одном интересе — эгоизме! Пока ничего не знаешь, стремишься узнать больше. Но когда узнаешь саму жизнь, как она есть, тогда уже даже жить неинтересно с ее постоянными обманами. Вот тогда и приходится из нее уходить; игра окончена и ты понимаешь, что только Бог и нужен душе больше всего!

— Папа, а в чем суть жизни? Скажи мне, — упрашивал я отца.

— Узнаешь сам в свое время, сын, когда доживешь до моих лет. Этого словами не объяснить… Поэтому мне эта келья и четки с Евангелием дают больше счастья, чем все людские обещания и красоты жизни, от которых у нас ничего не остается, ничего, сын, не остается. Мы все оставляем людям…

Когда наступали жаркие душные ночи, мы выходили в коридор, открывали настежь широкие двери в сторону моря, откуда немного тянул ветерок, и усаживались в старые побелевшие от времени стасидии… Тихо… И монах Симеон, и я тянем четки. Блестящее словно ртуть море, в мутной горячей дымке, не шелохнется. Облака легкие, прозрачные, как невесомые, стоят в высоком мутнозолотистом небе, не закрывая полной луны. Небосклон, словно опрокинутый в серо-стальную эмаль моря, медленно меняет свой бледно-золотистый свет на розоватую дымку рассвета, встающего над Афоном. Из темноты ущелья слышны всхлипывания шакалов.

Рассветная прохлада немного освежает наши лица. Чайки проносятся над берегом, некоторые подлетают прямо к дому, словно заглядывая в окна и двери. Отец уже спит, уронив голову на руки, лежащие на подлокотниках. Я увожу его в келью и укладываю отдыхать. Такие молчаливые молитвенные ночи с отцом запомнились мне на всю жизнь. Невозвратное, неуловимое и мгновенное, словно искра, счастье жизни, от расставания с которым сжимается сердце…

Не я один испытывал любовь и признательность к монаху Симеону за то, что Бог даровал его нашему братству. Не раз я заставал братьев, беседующими со стариком. Его светлое лицо и улыбка отогревали души как братьев, так и гостей. Все последние годы я не видел в отце ни раздражительности, ни нетерпения. Своей снисходительностью он покрывал все наши промахи. Неоднократно мы говорили между собой в трапезной, как благодатно иметь в братстве пожилого человека и присматривать за ним. Несмотря на некоторые неудобства при уходе за стариком, в наших сердцах жило трепетное чувство знакомства с иной жизнью, рождающейся в близком человеке и переходящей за грань обыденности.

— Батюшка, мне стало понятно очень многое, когда мы поселились с отцом Симеоном на Фиваиде, — поделился своим открытием иеромонах Агафодор. — Что такое пожилой человек, особенно если он монах? Мы видим его стариком со всеми признаками старости, но на самом деле душа его не живет на земле, а словно уже поселилась в обители Небесной. Знаете, отче, смотрю на отца Симеона и вижу так, как будто в его старческом теле родилось новое существо, которое стремится улететь на небо! Не знаю, прав я или нет, но так я ощущаю в душе, когда вхожу в келью монаха Симеона… Эх, если бы мой отец, протоиерей Иоанн, перебрался бы к нам на Фиваиду…

— Ты прав, отец Агафодор! — согласился я. — То же самое происходит и во мне, когда я рядом с отцом. Слава Богу, что это чудо открылось нам через нашего старца, я имею в виду, как благодатно, когда в братстве есть престарелый монах! Я бы с радостью помог тебе перевезти сюда и твоего отца…

— Да, это было бы замечательно! — возликовал мой друг. — Пока не знаю, правда, как отец отнесется к этому варианту…

Наверное, Господь известил как-то протоиерея Иоанна о нашем расположении к нему, потому что вскоре он появился на Новой Фиваиде как паломник, вместе с другим иереем. Афон ему очень понравился и при отъезде он обещал своему сыну, иеромонаху Агафодору, что непременно переберется в наш скит, но, несмотря на наши намерения, Бог определил иначе…

Нашему питерскому знакомому, подружившемуся с братством, удалось купить тот самый оливковый холм на Корфу, который так нам приглянулся во время последней совместной поездки. Теперь у нас на острове появился уединенный уголок со своей церковью Благовещения. Ее мы сообща соорудили в доме, приобретенном Даниилом. Когда я заболевал и возникала опасность повторного воспаления легких, братия увозили меня на западное побережье Греции, по очереди оставаясь с отцом Симеоном. Радовало всех и то обстоятельство, что на зеленом острове с чудесным климатом находятся мощи святителя Спиридона — величайшая святыня Православной Греции.

Отец тихо старел и не желал никуда ездить. На мои предложения он отвечал:

— Сын, мне достаточно выйти на прогулку в сад. А климат меня не беспокоит. Если тебе становится хуже, можешь выезжать на время. Мне достаточно, чтобы приносили еду в келью, а то ноги слабы стали…

Его уступчивость трогала меня до слез:

— Папа, прости, что из-за болезни приходится иногда уезжать… Я тебя очень люблю!

— Сын, единственное, что действительно существует, — это любовь! Все остальное — ложное призрачное счастье. Когда мы научимся любить, то станем также испытывать боль от страданий и боли наших близких, как прежде не выносили собственной боли и страданий. Я знаю, что ты любишь меня, ты даже не представляешь, как я счастлив, что Бог соединил нас на Фиваиде! Как будто только сейчас и начал жить…

Огорчало одно обстоятельство: наши документы лежали в Патриархии в Стамбуле, а в отделе внешних церковных связей словно забыли о наших прошениях по переводу в Русский монастырь на Афоне. Все это было следствием большой политики. Что делать? Между Москвой и Константинопольской Церковью продолжались разногласия, а нам, и всем, кто стоял за нами в очереди на оформление документов, приходилось отдуваться…

Когда на эти темы возникал разговор с полицейским, греком Георгием, он с сочувствием посматривал на нас. Понимал ли он всю сложность нашего положения, не знаю, но, во всяком случае, он был на нашей стороне. В один из летних дней он попрощался со мной и отцом Агафодором:

— Вызывают на задание в Стамбул. Буду охранять Патриарха. Обязательно, при случае, расскажу ему о вас! Как только появятся новости, сообщу…

Мы с недоверием выслушали его обещание. Сколько человек уже говорили нам подобные слова и давали клятвенные заверения! Через афинского адвоката мы каждый год продлевали с неимоверными усилиями наши визы, изощряясь в разных способах их получения и не имея никакой поддержки из Москвы. Георгий записал наши телефоны, и мы с сожалением расстались с ним, скорбя, что такой добрый полицейский покидает Святую Гору.

На Новую Фиваиду продолжали прибывать гости и паломники. Некоторые из них имели влиятельные связи и обещали нам поддержку в получении документов для оформления в Русском монастыре святого великомученика Пантелеймона. Но дело не двигалось, а монастырь считал неделикатным напрямую писать Константинопольскому Патриарху о двух монахах, нуждавшихся в получении документов.

К осени раздался звонок от нашего друга, полицейского из Стамбула:

— Я говорил о вас в канцелярии Патриарха. Там сказали, что из Москвы не присылают соответствующие бумаги для вашего оформления. Канцелярия не против того, чтобы помочь вам. Они подготовят ваши документы для Патриарха. Но, патерас, вы тоже не должны сидеть сложа руки! Вам необходимо приехать в Фанари в канцелярию, подписать бумаги и привезти в подарок свое рукоделие. Вы что делаете? Ладан? Вот ладан и привозите!

Голос полицейского звучал бодро и оптимистично. Мне всегда эти поездки по начальству не доставляли радости. Тем более, что перед нами к Патриарху в Стамбул ездил отец Херувим. Его приняли очень нелюбезно, после чего он вынужден был покинуть Афон. Иеромонах убеждал меня:

— Батюшка, к самому Святейшему мы не пойдем! Георгий говорит, что нам нужно всего лишь показаться в канцелярии, подписать бумаги и отдать подарки…

Мы, собрав десять пачек ладана, выехали в Турцию. По дороге товарищ предложил:

— Отец Симон, давайте по пути посетим знаменитую православную святыню — храм Живоносного Источника, известного своими чудесами!

Помолившись у святыни, мы стали раздумывать, как добраться до Патриархии в Стамбуле. У ворот монастырского подворья стоял черный лимузин, к которому вышел благообразный худенький старичок приятной внешности, с седой бородкой, в плаще и шляпе. Его обступили монахини, беря благословение.

— Наверное, это какой-нибудь Владыка! Пойдем, отче, возьмем и мы у него благословение — увлек меня за собой отец Агафодор.

Я было пошел за ним, но остановился.

— Но он же в плаще и шляпе! — дернул я его за рукав, не зная, что делать.

— Отец Симон, им в Турции нельзя ходить в подрясниках и рясах! — шепотом объяснил мне мой спутник.

Благословив нас, Владыка разговорился с отцом Агафодором, удивляясь его знанию греческого языка. Он оказался митрополитом из Фанари, заведующим канцелярией Вселенского Патриарха. Узнав о наших обстоятельствах, митрополит усадил нас в машину и привез прямо к зданию резиденции Святейшего. Сначала он отвел нас в храм великомученика Георгия, где мы приложились к иконам и столбу, у которого бичевали Христа, с остатками кольца, где был привязан Спаситель. Затем Владыка привел нас в канцелярию, пообещав ускорить ход дела и указав на стол, у которого мы должны были ожидать служащего.

— Что за удивительный старичок этот митрополит! — прошептал я моему другу. — Привез в резиденцию, показал храм, святыни, все объяснил и даже привел в канцелярию, где обещал непременно помочь; такой простой, что я даже полюбил его…

— У греков много таких иерархов, народ их любит, потому что они все простые…

Иеромонах искал взглядом, к кому следует обратиться из присутствующих клириков, но тут к нам подошел диакон:

— Патерас, вы со Святой Горы? — обратился к нам служащий. — Благословите! Мне о вас сказал митрополит… Пожалуйте, сюда!

Он подвел нас к бюро с бумагами во множестве различных ящиков и неожиданно быстро нашел нашу папку. Мы поставили свои подписи на разного рода прошениях и заключениях.

— Так вы знакомы с полицейским Георгием? Он о вас здесь хлопочет, всех теребит…

— Примите от нас для храма святого Георгия наше рукоделие!

Отец Агафодор вручил расторопному диакону коробку с ладаном. Служащий взял ладан, поблагодарил и пообещал позвонить, когда отправит наши документы на Афон, в Святейший Кинот.

Мы вышли из канцелярии, благодаря Бога и удивляясь тому, как быстро и удачно все произошло.

— У греков такие дела решаются на контакте! — уверял меня радостный иеромонах. — Если отношения доверительные, то все сделают. А если их нет, то никакие подарки не помогут…

На Фиваиде нас ожидало сообщение из Русского монастыря, что Лавра преподобного Афанасия Афонского отобрала у нас Карульскую каливу по жалобе греков-монахов. Жалоба состояла в том, что на келье стали появляться неизвестные русские паломники и живут там без всякого благословения. Снова с Карули пришел сигнал, что русские захватывают чужие кельи. Со временем выяснилось, от кого была подана жалоба. Как ни жаль было отдавать нашу каливу, на которую во время приездов на Афон уходили с моего разрешения для уединения москвич Михаил и послушник Исаакий из монастыря игумена Пимена, любители молитв и аскетики, но делать было нечего, мы передали ключи в Лавру. Оказалось, что жалобщик имел в виду наших близких знакомых, приняв их за незаконно вселившихся на Карулю мирян. Не став спорить с Духовным Собором Лавры, мы с отцом Агафодором поблагодарили игумена за оказанную нам в свое время помощь на Каруле, сказав, что принимаем новое благословение Духовного Собора Лавры и, не выясняя причин случившегося недоразумения, просили молитв. Первые уроки клеветы на Афоне показали, что это очень изощренное орудие для всякого рода интриг, от которых невозможно оправдаться. Пока удалось притушить клевету в самом начале, отделавшись потерей старой русской каливы, построенной подвижниками Феодосием и Никодимом.

Монах Симеон, услышав эту историю, увещевал меня:

— В этом деле нужно выдержать спокойствие и рассуждение, сын. От Бога пришло и к Богу ушло. Ни с кем не воюй! Если в миру мы ни к одному человеку не имели вражды, будь то парторг или даже работник КГБ, не озлобились на власть, которая у нас отняла и землю, и жилье, и приняли все как должное, то здесь, на Афоне, отрекшись от мира, не стоит переживать ни о чем! Нужно всегда оставаться людьми… Даже если и с Фиваиды выгонят, не будем расстраиваться: вся земля Господня! У Бога всего много, а у человека земли- всего два метра. Их-то никто не отнимет…

— Спасибо, папа, за вразумление, — я с усилием подавил в себе чувство обиды. — Впредь, какие бы слухи ни распространяли о нас, не буду обращать внимания…

— Симон, каждый человек, как может, так и поступает. Но внимание на клевету, по-моему, обращать стоит! Какое внимание? А вдруг в клевете есть что-то такое, что мы в себе можем исправить? Тогда даже клевета пойдет на пользу! На пустую ложь действительно не стоит обращать внимания: как ее ни украшай, она всегда останется ложью и время покажет ее во всей «красе».

В следующие месяцы меня отвлек приезд гостей: отец Пимен впервые отправил своих монахов на обучение в Ватопед. Один из них, иеромонах Лаврентий, был мне хорошо знаком. Он и прежде, когда мы встречались в северном монастыре, всегда казался мне интересным человеком, искренне обменивавшимся со мной монашеским опытом. К сожалению, он, прожив год или два в Ватопеде, разочаровался в этом «обучении» и вернулся в Россию, выбрав для себя открывшийся монастырь на острове Коневец. Другим гостем оказался монах из Троице-Сергиевой Лавры, которого я давно знал и уважал. Чуткий и внимательный ревнитель молитвы, к тому же известный духовник, он часто беседовал со мной о духовной жизни. Обычно для уединенной беседы мы прогуливались в оливковой аллее. Однажды, как всегда, разговор зашел об Иисусовой молитве. Монах внимательно прислушивался к моим словам:

— Отец Евлогий, старайся больше вникать в практику молитвы, чем в молитвенную теорию. Практик обретает знание Самого Бога и молитвы, а теоретик — лишь сведения обо всем этом. Интеллектуальное исследование никогда не находит живого опыта молитвы и остается с пустыми руками. Наш ум всегда рассеян, а цельность и единство его, соединяясь с чуткостью души и благодатью, включают в себя и устремленные в мир наши чувства и рассеянные помыслы, вбирая их в себя, подчиняя благодати и неисходно утверждаясь в сердце. В этой чуткости состоит вся надежда и опора молитвенной практики. Вот что значит возлюбить Христа всем сердцем своим…

Мой собеседник, сосредоточенно слушавший эти слова, остановился и углубился в себя.

— Отец Симон, молитва в сердце начала сама двигаться… Со мной такое впервые…

Он продолжал усиленно прислушиваться к себе.

— Верно, движется сама… Не знаю, как это получилось… Я слушал тебя и пробовал молиться, а сердце вдруг получило какой-то толчок и начало говорить слова Иисусовой молитвы! Я четко слышу в себе каждое ее слово! Это какое-то чудо… Неужели такое состояние уйдет? Будет очень жалко, если я его потеряю! Как же сохранить молитву, отец?

— Ты когда уезжаешь, отец Евлогий? — спросил я.

— Завтра уже нужно ехать, отпуск заканчивается. А меня еще чада ждут и послушание…

Мой спутник перенесся мысленным взором в Россию.

— Отец Евлогий, если сможешь не рассеиваться на чад и удерживать молитву в послушаниях, она укрепится в тебе. Если же увлечешься внешней деятельностью, не знаю что и сказать… Будет очень трудно тогда вернуть благодатную молитву! Тебе выбирать, что важнее…

— Буду стараться, Симон! Спасибо за все и помолись обо мне…

К сожалению, этот талантливый человек потерял свой дар на долгие годы. Ради обретения утерянной молитвы, он отпросился из Лавры в уединение и уехал потом на монастырское подворье. А над Фиваидой тем временем сгущались скорби, постоянные спутники этой, и без того нелегкой, жизни.

* * *

Не хочу и не жду изменений,

Словно замерла дней череда.

Вновь душа из больших потрясений

Поднимается не без труда!

Утихает ненужное чувство

Обольщенья пустой суетой.

Да, конечно, жить — тоже искусство,

Но дается большою ценой!

Кто-то хочет весь мир перестроить,

Разломать, переделать, создать.

Пусть кому-то дано — жизнь построить,

А кому-то — ее понимать.

И, смиряясь, смотрю без опаски

На попытки ненужных затей,

Как на старые вечные сказки,

Как на игры наивных детей…

Но чем отличаюсь я от братьев своих, Боже? Еще большим непослушанием и гордыней! Раздираю я одежды души своей и раны сердца моего выставляю на свет земной. Только тот огонь священной любви, что Ты возжег в сердце моем, призывает меня говорить о Тебе, Боже, и прославлять святое имя Твое, Иисусе, по всей земле! Знаю, будут порицать меня близкие, а дальние — глумиться, перемывая каждое слово мое, сказанное второпях, и уничижая на жестоких судах своих. Да будет святая воля Твоя, Боже! Ты, Господи, — единственная радость моя и мерило благодати Твоей, которую Ты щедро даруешь мне, недостойному! Исповедую Тебя, Иисусе Христе, пред всеми великими и малыми: ради только одной души, которая обратится к Тебе после слабого слова моего, готов отдать я жизнь свою и вечность на Голгофе скорбного пути моего к Тебе, единственный Святый Боже и Безсмертный!

«И К ЖИЗНИ НЕСТАРЕЕМЕЙ ПРЕСТАВЛЬШЕСЯ…»

Когда я обращаю слова мои к различным людям, таким же как я, или превышающим меня своими дарованиями и способностями, то они произносят имя мое, понимая под ним телесные и душевные признаки существа моего, подобно тому, как мы свое отражение в зеркале считаем своим настоящим обликом в неведении ума своего. Мир не видит истинное, ибо оно сокрыто от взора людского, искаженного грехом незнания Бога. Всякий человек запечатан печатью неведения и не проникает смертный взор человеческой души в свои же глубины.

Лишь когда благодать Твоя, Христе Спасе, коснется духа человеческого, то он срывает напрочь печать неведения и Ты ставишь на нем Свои Небесные печати, печати Духа Святого: печать смирения, печать кротости, печать рассуждения, печать разумения, печать созерцания, печать Богоподобия и печать Божественной любви. И каждая печать удостоверена Честным Крестом Твоим, Спаситель мой Иисусе, — даром Небесного бессмертия. Поэтому имя мое, как и каждого человека, не полученное от земных родителей, а дарованное Самим Отцом Небесным — Бессмертие! О, как свято имя сие, истинное имя всякого человека, рожденного Тобою, Господи Иисусе, в жизнь вечную и нетленную!

Гости сменяли гостей на Новой Фиваиде. Вскоре я почувствовал недомогание. Похоже, от приехавших из России паломников я заразился гриппом. У меня вновь поднялась температура и я слег. Верный отец Агафодор вновь начал колоть мне антибиотики и приносить еду в мою келью и в келью монаха Симеона. Почти месяц я провалялся на своем деревянном топчане, с тоской глядя в зимнее небо, по которому неторопливо плыли клубящиеся серые тучи. Как только здоровье мое пошло на поправку, братья вывезли меня на Корфу. Продышавшись здоровым и целебным адриатическим воздухом, я вернулся в скит, намереваясь отправиться к монаху Григорию, надеясь, что его уже выписали из клиники. Но все обернулось иначе и гораздо трагичнее, забрав мои последние силы.

Вернувшись на Новую Фиваиду, я с большой скорбью обнаружил, что снова тяжело заболел мой отец: грипп перешел в воспаление легких. По коридорам корпуса ходили паломники, чихая и кашляя. Они прилетели в Грецию, чтобы помолиться и, заодно, подлечиться. Как я ни упрашивал гостей принять серьезные лекарства, чтобы не заразить отца, они предпочитали кашлять и чихать, попивая душистые травки. Грипп снова накинулся сначала на меня, не имеющего никакого иммунитета, а затем на монаха Симеона. Вместе с отцом Агафодором мы принялись лечить старика, но ему становилось все хуже. Я, полубольной, еще держался на ногах, но отчаяние начало овладевать моей душой: отец горел огнем. Высокая температура убивала его, он начал хрипеть. Пришлось вызвать врача, монаха из Русского монастыря, отца Климента. Спасибо этому доброму человеку: он приехал незамедлительно и мы уже не отходили от больного. Мощные уколы антибиотиков привели отца в сознание и он начал узнавать окружающих.

— Папа, тебе стало лучше? — обрадовался я, поглаживая ладонью его слипшиеся от пота седые волосы.

Утром его удалось пособоровать и причастить. Отец говорить не мог, но с улыбкой помахал мне рукой. Мне показалось, что он идет на поправку. Увы, радость моя была преждевременной. Монах Симеон снова впал в забытье и температура начала расти. Когда я накладывал на его горячую голову повязки, намоченные в холодной воде, они тут же высыхали.

Отец Климент горестно сказал мне:

— Симон, дела у нас плохие…

— Почему они плохие, отче? — разволновался я.

— Пока мы с вами колем антибиотики, нам удается на время сбивать у больного высокую температуру. Но, боюсь, почки у него могут не выдержать. Я думаю, что печальный исход неизбежен…

Монах Симеон начал задыхаться и хрипеть. Полусидя на подушках, он сделал глубокий вдох. Но выдоха не последовало.

— Симон, Симон, смотри, из макушки твоего отца душа выходит! — изумленно воскликнул доктор.

Действительно, тонкое и светлое, словно нематериальное, облачко, похожее на неуловимый пар, легко вышло из головы отца и рассеялось в воздухе при нашем полном молчании. Я положил руку ему на голову: она все еще была теплой и такой оставалась до вечера.

— Ну, вот и все… Царство Небесное монаху Симеону! — сочувственно сказал отец Климент. — Сделали, что могли…

Я молился не переставая. Собрались Фиваидские братья. Отец Агафодор начал готовить все нужное для погребения. Виктор отправился в столярную мастерскую делать крест, остальные пошли копать могилу возле храма святых апостолов Петра и Павла. После заупокойной панихиды мы похоронили монаха Симеона и водрузили кипарисовый крест на его могиле: «Монах Симеон, 1915–2004». Паломники принесли с моря белые камни и обложили ими могильный холмик.

Просматривая свои записи, в которых были собраны рассказы и притчи отца, я решил посвятить ему книгу, написав ее от его имени: Монах Симеон Афонский. На то что такой псевдоним автора может дать повод для разного рода измышлений, я махнул рукой: для меня отец навсегда остался Симеоном Афонским. В этих рассказах и притчах мне хотелось рассказать о сокровенной сути духовной жизни и практики, передав их словами притч и жизненных историй, по большей части поведанных мне отцом, сподобившемся милости Матери Божией почить на Афоне. Книга получила название «Таинственные беседы или сокровенные истины».

Я служил и служил литургии о новопреставленном монахе Симеоне. Отошла и растворилась в молитвенной благодати скорбь об ушедшем отце. На сердце светлело при воспоминании о том, что он скончался монахом, соборован и причащен, упокоившись во владениях Пресвятой Богородицы, в Ее Богодарованном уделе — Святой Горе. Но лишь закончились сорок дней поминовения монаха Симеона, другая скорбная весть пришла теперь к моему другу, иеромонаху Агафодору. Нам сообщили, что его отец после инсульта находится в реанимации в бессознательном состоянии. Мы срочно вылетели в Харьков, где в реанимационной палате увидели неподвижного Протоиерея Иоанна, дыхание которого поддерживалось только аппаратами. Мне всегда нравился этот человек своей прямотой, верным служением Богу и любовью к людям. Мы с иеромонахом собирались забрать на Фиваиду этого достойного человека, но Бог рассудил иначе.

Мой товарищ находился в подавленном состоянии, поэтому чин елеосвящения мне пришлось совершать одному прямо в палате. Лишь только закончились последние молитвы, как на мониторе появилась сплошная белая линия и раздался тревожный сигнал аппарата. Отец Иоанн скончался, словно до последнего мгновения дожидался любимого сына и этого соборования. Как будто он попрощался с нами и с последними словами завершающей молитвы отошел ко Господу. Последующие хлопоты и похороны почившего протоиерея вконец измотали меня. Еле живой от усталости, появился я на Новой Фиваиде вместе со скорбящим иеромонахом.

Хотя приближалась Пасха, желание помолиться всей душой и сердцем в уединенной Афонской пещере увлекло меня в любимые скалы и леса. На этот раз я поднимался один, с трудом нацедив воду по каплям в десятилитровую флягу. Ноги и руки дрожали от напряжения, но духом я чувствовал себя в этих обрывах и пропастях Афона как дома, в родной комнате. Прижавшись щекой к шершавой бугристой стене пещеры и закрыв от счастья глаза, я всей душой со слезами благодарил Матерь Божию за радость пребывания наедине с Богом.

Скоро среди каменных стен затрепетала палатка, наполнившись упругим горным воздухом, когда я закрепил ее на растяжках. Вновь чувство свободы от зимних тревог и нескончаемых скорбей ожило в груди. Вознамерившись пребывать все дни без малейшего отвлечения, душа моя углубилась в молитву, восходя по незримым ступеням от созерцания к созерцанию. Молитва перестала оставлять меня даже ночью, преображая обычные сонные провалы в целиком сознательную жизнь, где молитвенная струя текла и текла, связуя воедино день и ночь. Как отрадно было засыпать с молитвой, но еще отраднее стало просыпаться с ней в живом трепещущем сердце!

Пасхальный перезвон колоколов от Кавсокалиии до Великой Лавры наполнил афонские леса радостным гулом. Слезы счастья и благодарения Богу за благодатное воскресение души возводили молящуюся душу в небеса созерцания, соединяя ее с Воскресшим Господом и благоговейно славя Бога за всю Его беспредельную любовь к каждому страдающему и любящему сердцу. Там, в горном уединении, сердце мое встретилось с настоящей Пасхой, Пасхой новой жизни в Божественной благодати, в беспрерывной молитве и неотвлекаемом созерцании Воскресшего Христа — истинного и единственного Бога моего сердца! Все последующие дни и ночи слились в один непрерывный праздник — праздник обновленной души, восприявшей без всяких сомнений торжествующую жизнь в Господе, в которой слово «Иисус» трепетало в милующей тихости преображенного духа, полного света Христова. В этом свете Христовом была совершенная свобода, как будто с глаз сдернули повязку. В великом счастье и облегчении от земных тягот дух жил Христом и повсюду, прямо и без усилий, видел лишь одного Христа…

Спустившись в скит, я узнал от отца Агафодора, что звонил отец Пимен и передал мне свои соболезнования.

— Игумен только не понимает, батюшка, как можно Пасху праздновать одному в горах? — вопросительно глядя на меня сказал иеромонах.

Я промолчал. Но следующее его сообщение обрадовало меня:

— Мне знакомые греки в Дафни сказали, что старца Григория привезли в монастырь после операции. Совсем больной, говорят…

Я отправился в монастырь, отложив все дела и надеясь увидеть живым своего наставника. По пути удалось просмотреть все вопросы, собранные в записной книжке. Старец оказался в своей келье на койке, худой и сильно изможденный. Рядом у постели отца Григория сидел молодой монах, приставленный игуменом для ухода за больным.

— О, отец Симон, сколько лет, сколько зим! Благослови, — слабым хрипловатым голосом приветствовал меня старец; монах, сидевший у койки, встал и, взяв благословение, тактично вышел. — Как же так? Умираю я, а ты выглядишь так, словно вернулся с того света!

— Своего отца хоронил, Геронда, потом отца иеромонаха Агафодора и два раза болел воспалением легких, — с печалью поведал я наставнику происшедшие за это время злоключения.

— Все что для нас не благо, для Господа благо, отче Симоне! Ибо Он всем ищет спасения…

— А как вы себя чувствуете, отче?

— Готовлюсь развязаться со своей болезнью. — Через силу улыбнулся старец. — Даю врачам полный отпуск, так сказать… А тебе — время задать свои вопросы! — монах чуть приподнялся на своих подушках. — Говори, слушаю…

Обрадовавшись возможности увидеть и услышать старца, я поспешил с вопросами.

— Отец Григорий, чего еще нужно искать, если теперь Христос со мной, в моем сердце? Мне представляется, что выше этого в созерцании ничего нет, не так ли?

Старец вопросительно поднял бровь:

— Ну-ка, ну-ка, повтори поподробнее, что ты видел в созерцании?

Стараясь не упустить ни одной детали, я поведал монаху о своих переживаниях:

— Геронда, даже трудно все перечислить! Несмотря на жизненные напасти, благодатное присутствие Христа начало постоянно пребывать в сердце, находился ли я в молитвенном созерцании или же когда молился без всякого отвлечения, даже когда спускался за водой или поднимался с флягой за спиной по веревке в пещеру. Чувство совершенной свободы во Христе все это время переполняло мою душу, сопровождаемое сильным переживанием блаженства, словно в ней воцарился нескончаемый день благодати. Ум стал совершенно простым и цельным, объединив все силы в созерцании и единении со Христом. За время пребывания в горах множество духовных переживаний от присутствия Христа в сердце и различные понимания и откровения Евангелия приходили в мой ум, порождая многочисленные идеи и понятия, сопровождаемые духовной непередаваемой радостью. Это так здорово, отче!

Обо всем этом я с восторгом рассказал монаху Григорию, внимательно слушавшему меня.

— Ну что же, все, рассказанное тобой, естественно для созерцания, — промолвил старец. — И в этом нет ничего необычного. Умерь свои восторги! Необходимо научиться жить и дышать одним лишь Христом. Достиг ли ты чего-нибудь большего, чем это? По сравнению с достижениями великих святых, разве твои переживания и восторги что-либо значат? Чему ты так радуешься? Есть ли в твоей радости смирение? Не умаляя того, к чему ты пришел, скажу: если твои созерцательные достижения не пропитаны смирением и сознанием своего недостоинства, все это — лишь коварные уловки диавола! Все твои переживания преходящи и временны. Обрети то, что никогда не проходит и никуда не уходит. Стяжи то, что перейдет с тобой в жизнь вечную!

Я сидел, опустив голову, стыдясь своего восторга.

— Понимаешь о чем я говорю? — спросил отец Григорий, приподнявшись и положив руку на мое плечо.

— Да, отче, понимаю, — стыдясь самого себя, ответил я.

— Даже если тебе, патер, кажется, что ты хорошо понимаешь услышанное, это может оказаться неглубоким пониманием. Старайся все постигать практикой. Слушать, и не следовать услышанному, — то же самое, что удерживать чистую воду в грязных ладонях. А гордиться одним лишь знанием слов — все равно что хвастаться перед тем, кто хочет пить, треснувшим кувшином, из которого вытекла вода. Бог — это абсолютное смирение, а диавол — предельная гордость. Человек же находится посередине, словно трость, колеблемая ветром. К чему склонится его сердце, тем он и становится.

Следует хорошенько закрепить в памяти, отец Симон, следующее: когда возникнут сильные и серьезные искушения, твои детские восторги и временные духовные утешения тебе не смогут помочь! Ты все еще привязан к умозаключениям, как тяжелобольной к своей болезни. Сейчас ты радуешься, но эта радость не останется в тебе навсегда. Ты еще не соединился окончательно со Христом и блуждаешь во тьме. Если же ты посчитаешь втайне свои духовные достижения высшими, то не сможешь достичь полного Богопознания, поскольку ты не избавился до конца от греха эгоизма и его греховных представлений.

Отец Григорий глубоко вздохнул и откинулся на подушку.

— Считая, что твои ощущения и есть конечная истина, ты сам себе создал сильное препятствие к спасению. Стремись к подлинному безмолвию и истинной исихии, в которой пребывали отцы, — закончил он разбирать мои высказывания.

Сильно пристыженный речью старца и ощущая в себе уныние, я спросил:

— Что же мне теперь делать, отче?

— Очисти себя полностью от всяких привязанностей, какие бы они ни были, даже к своей духовной практике, кроме одной совершенной любви к Единому Господу Иисусу Христу и накрепко прильни к Нему всем своим сердцем! Никогда не считай ощущения, возникающие в созерцании, за нечто высшее. Отбрось прочь всякое уныние и свои младенческие восторги. Отдай в созерцании свое сердце без остатка Возлюбленному Иисусу. Позволь Ему свободно царствовать и священствовать в твоем сердце!

— Отче, дорогой, прошу вас, разъясните мне простыми словами, что такое сама суть созерцания? Потому что, читая возвышенные поэтические отступления святых отцов в переводах с греческого о созерцательной жизни, я запутываюсь в бесчисленных описаниях и толкованиях…

Старец усмехнулся, понимающе кивнув головой.

— Греки всегда отличались особой искусностью в речах и сильным даром ораторства. Этого у них не отнимешь… Слушай же, изложу тебе эти понятия, как могу… Созерцание есть цельное и сознательное постижение Христа во Святом Духе, пребывающего в средоточии человеческого сердца, то есть в самой глубине сознания, которое в Священном Писании называется духом. Созерцание или безмолвие — это духовная практика, ведущая к такому Богопостижению. Это есть пребывание во Христе и Его нетварном свете без всяких отвлечений ума. Будь неисходно в созерцании — и так избежишь отвлечения внимания в свете Христовом. «Через свет человек боготворится и удостаивается беседы лицом к лицу с Богом», — пишет святитель Палама. Вся цель священного созерцания состоит в том, чтобы упрочить это единение и дать ему возрасти до полной зрелости в свете Христовом, ибо так созерцатель, в каких бы условиях он ни находился, всегда остается в Божественном созерцании. Если такое постижение не входит полностью в жизнь человека, то никакие объяснения и книги не дадут ему этого созерцания. Подлинность священного созерцания должна утверждаться на основных неизменных положениях:

Первое. Созерцание утверждено на абсолютной истине, абсолютная истина — это Господь Иисус Христос и Его святое Евангелие.

Второе. Созерцание утверждено не на каком-либо учении, но на совершенной вере. Совершенная вера — это Православие.

Третье. Созерцание утверждено не на умственных догадках, но на полноте благодати. Полнота благодати — это Святой Дух.

Четвертое. Созерцание утверждено не на внешних приемах, но на внутреннем благодатном преображении человеческого духа или сознания. Его благодатное преображение — это прямое и действительное соединение со Христом и в Его Лице — со всей Пресвятой Троицей…

В келье наступила тишина. Я старался поглубже запечатлеть в своем сердце проникновенные слова наставника. За окном гомонили воробьи, готовясь к ночлегу. Колокол давно отзвонил и вечерню и повечерие, но я этого даже не заметил.

— Отец Симон, — прервал мою задумчивость монах Григорий. — Тебе на Фиваиду нужно спешить или нет? Если нет, то переночуй у нас. Утром помолись на литургии, а потом мы продолжим беседу.

— Благословите, Геронда!

Я вышел из кельи во дворик, освещенный закатными лучами, отражающимися в цветных стеклах монастырского храма. Монахи устроили меня в крохотном архондарике. Взволнованный встречей с моим любимым наставником, я долго не мог уснуть, молясь в своей каморке. Состояние его здоровья вызывало у меня тревогу.

После литургии мы вновь остались в келье наедине со старцем. Он опять обратил внимание на мой усталый вид.

— Две смерти пережить для меня оказалось непосильной ношей, отче! Вдобавок, в Москве отец Кирилл сильно болен, а теперь и ваше здоровье тоже внушает мне серьезные опасения. Кругом, куда ни глянь, одни скорби…

В моих словах прозвучала печаль, но отец Григорий в это утро выглядел особенно бодрым.

— Не следует вешать нос, молитвенниче! Для монаха смерть — отдохновение, а не тягота. Это со стороны жалко больного, а монах, когда он болен, давно приготовился к смерти, которая для него есть встреча с Возлюбленным и Сладчайшим Иисусом! Знаешь монашескую поговорку: «Родился? Страдай! Страдаешь? Спасайся!» Так-то, отче Симоне…

— Что наиболее тягостно для людей перед кончиной? — продолжал монах. — Духовное неведение души, которая в ожесточении и ослеплении попирает драгоценный жемчуг слов святого Евангелия, открывающего нам свободный вход в Царство Небесное еще здесь, на земле! Ну, разве Святое Евангелие не великое благо? После него нужно ценить, как редкое сокровище, слова святых отцов и подвижников Церкви, а также слова своего старца, идущие из его сердца, из самой глубины истины. Только не забывай о том, что когда долго поживешь со святым человеком, можешь даже в нем увидеть недостатки, поэтому всегда пребывай в смирении.

— Отче, но бывает и так, что многие люди, даже монахи, останавливаются в духовной жизни и поворачивают вспять?

— Увы, бывает и такое… На войне как на войне! Тот, кто вышел из мира, познав тщету его «радостей», если вновь вернется обратно, отступив от своей цели, уже никогда там не найдет даже следа тех утешений, которые вкушают мирские люди. Поэтому никогда не отступай от своей цели! В ней даже поражение и неудача выглядят достоинством в очах Божиих, потому что жизнь такого человека была посвящена стяжанию Богопознания и спасения! Бороться с миром и спасаться от него — разные вещи! Во всякой борьбе всегда есть элемент заблуждения, а в спасении приходит совершенная свобода от всего земного. Поэтому радуется душа моя, готовясь уйти в горняя, ко Христу, Которого возлюбила с юности…

— Отец Григорий, мне не до конца ясно отношение Бога Отца и Сына Божия к нашему спасению. Не могли бы вы сказать что-либо?

— Христос, сидя одесную Отца, никогда не оставляет Своего человеколюбия, а пребывая с людьми, всегда был един с Отцом Небесным (Ин. 10:30): Я и Отец — одно. В этом для нас заключена тайна нашей духовной свободы, спасения и послушания: Отец во Мне и Я в Нем (Ин. 10:38), по слову Христову. Соединившись через послушание воедино в духе с Господом, мы никогда не должны оставлять всемерную любовь к ближним, а помогая и служа людям, не прекращаем пребывать в совершенном единении со Христом и, таким образом, с Богом Отцом. Именно к такому единению с Отцом Небесным возводит душу молитва, дарованная нам Христом: «Отче наш»!

— А правда, что есть два Причащения, как говорят монахи на Афоне? Поясните, отче!

— Некоторые вещи не следует понимать буквально, без духовного рассуждения могут возникать ошибки. Что имеется в виду под этим высказыванием? Хлеб и вино, предлагаемые Церковью и претворенные в Тело и Кровь Господа Святым Духом, мы принимаем на литургии, а непосредственно Святого Духа, нисходящего в сердца наши, мы принимаем как Небесный огонь в молитвенном созерцании, к которому возводит душу Царь царей — Иисус Христос.

— Как это понять, отец Григорий? Разве к созерцающей душе Святой Дух нисходит в виде пламени, как у святых апостолов?

— Такое бывает очень редко и у немногих подвижников, ставших светильниками православной веры, например таких, как преподобный Симеон Новый Богослов или ваш русский преподобный Сергий Радонежский. Обычно благодать в душе увеличивается неприметно, пока полностью не изменит и не преобразит доверившуюся ей душу, являясь ей в завершение, как нетварное сияние славы Божией, зримо и явственно. Как поведали апостолы: Не горело ли в нас сердце наше, когда Он говорил нам на дороге и когда изъяснял нам Писание? (Лк. 24:32). Старец подтверждает освящение души опытом, а духовные тексты подкрепляют словом.

— Неужели можно подтвердить спасение обычным рассуждением?

— Здесь существует путаница не только у мирян, но и у монахов. Есть душевное или умственное разумение. Такое разумение греховного ума есть не что иное, как бесовское, ибо оно полностью подчинено бесам. Из него — разногласия, споры, угрозы и раздоры. И есть духовное рассуждение. Духовное — значит благодатное, поскольку в нем пребывает веяние Святого Духа. Только духовный может понять духовного человека и никогда иначе…

— Почему, отче, святые отцы писали об этом мире, что он есть тень и сон? Как к нему относиться?

— В действительности, истинно существует лишь Святая и Преблагая Троица. Все остальное тварно, не имеет самостоятельного существования и подвержено беспрестанному изменению, подобно ветру или бегущей тени, которые нельзя удержать. Не постигая неизменной Троичности Божества, дух человеческий устремляется в мир, но не может там ухватить ничего, поскольку все превращается в прах. Красота, которую мы как бы в отраженном виде наблюдаем в мире, на самом деле сокрыта в душе человека. Душа, преображенная Духом Святым, становится подобной Неизменному и Неразрушимому Богу, сама претворяясь в истинно существующую личность, вечную и богоподобную: Не написано ли в законе вашем: Я сказал: вы боги? — говорит Иисус (Ин. 10:34).

— Геронда, вы часто рассказываете мне о духовной свободе. Что вы имеете в виду под этим словом?

— Свобода свободе рознь, отец Симон. Есть понятие «человеческая свобода». В такой свободе мы свободны лишь в одном — в нашем выборе благодати или греха. Во всем остальном «человеческая свобода» — это полное рабство греха и смерти. Но духовная свобода — нечто совершенно иное. В ней мы вступаем в абсолютную свободу во Христе и живем Его свободой как своей личной свободой по дару благодати. Есть такое возвышенное состояние созерцания, в котором мы можем реально постигать Божественную свободу, когда слова и помышления прекращаются и сердце молится воздыхании неизглаголанными (Рим. 8:26).

— Как же применима духовная свобода в нашем спасении? Сначала мы спасаемся, а потом становимся свободны, или наоборот, сначала мы обретаем свободу, а затем приходит спасение?

— Спасение, или духовная Божественная свобода, по сути — одно и то же. Спасение есть совершенное освобождение от греха и смерти. Обретается же совершенное спасение через постижение нашего Богопросвещенного духа или сознания. Как если бы мы в своем доме увидели тень человека и испугались. Но позже, обнаружив что это была лишь тень, вздыхаем с великим облегчением. Мы рабы диавола лишь потому, что наш ум впал в неведение Бога. Но можем стать сынами Божиими, принимая все благодатное наследство Бога в свое собственное видение, как Его дар, и постигая в священном созерцании свое прирожденное Богоподобие через благодатную помощь Святого Духа. Наивысшее из духовных созерцаний — Царство Божие, это созерцание Пресвятой Троицы. Царство Небесное — это созерцание Христа и Ангельских сущностей. Прежде созерцания Святой Троицы дух входит в созерцание безвидного света. В безвидном свете дух человеческий созерцает красоту, собственного существа, как чистого образа Божия. Бог же созерцается в Своем безвидном свете. Через видение света удостоверяется сыновство: Сей есть Сын Мой возлюбленный (Мф. 3:17).

— Разъясните мне, пожалуйста, отче, сам процесс созерцания!

Мне, не отрываясь, хотелось слушать и запоминать слова старца, подобные глаголам вечной жизни.

— Бог, сияя как нетварный свет в чистом сердце или уме, привлекает его любовью. Тогда умолкают движения души и тела. Небесный свет Пресвятой Троицы покрывает человека таким образом, что тогда он не видит ничего, кроме него. Вспоминай слово Христово (Ин. 12:36): Веруйте в свет, да будете сынами света. Внутренний наш человек, обновленный Духом Святым, обретает око Боговидения и дар слышания Божественных глаголов, как тонких гласов благодати. В период Божественного восхищения Бог поддерживает душу, как свое духовно рожденное чадо, чтобы она не утратила Его в своем ликовании. Тогда преображенная душа перестает вкушать с древа познания добра и зла — перестает различать грешников и праведников. Она во всех людях ясно зрит Христа и всех их со слезами объем лет своим любящим сердцем. Но полнота совершенства на земле не достигается окончательно. Наш внутренний слух и наше духовное зрение, которое все видит как в тусклом стекле, не непогрешимы. В мгновение наивысшего созерцания Святой Троицы дух человека, таинственно обоженный благодатью, видит как бы начатки Божественного совершенства, но во всей полноте обретает его лишь освободившись от уз тела в момент исхода из бренной плоти.

— Геронда, а кто из подвижников приходит к Божественной любви?

— Такая любовь всецело свойственна тем, которые стали сынами Божиими. Это есть всепоглощающее устремление к беспрерывному созерцанию красоты Божией, где прекращаются всякие иные желания. Это есть совершенство любви. Небесная любовь — это бесценный дар Господа, который соединяет душу с Богом посредством огня благодати.

Начало любви — самоотдача души Возлюбленному Иисусу, а вершина любви — совершенное единение с Божественной Троицей. На высшей степени любовного созерцания дух человеческий покрывается светозарным облаком видения Святой Троицы, где остаются в вечном единении любящий и Возлюбленный Христос…

— Это и есть то, что называется «обожение», отче?

— Все подвижники и святые обожены этим жаром Божественной любви. Благодарные этой священной любви души блаженных, возлюбивших Господа до конца, вопиют (Ис. 6:3): Свят, Свят, Свят Господь Саваоф!.. Этот жар Небесного огня, возгоревшись в душе, истребляет бесследно все волчцы и тернии грехов, наполняя всю ее несказанным невечерним светом и блаженством. «Один и тот же огонь называется и огнем поядающим, и светом просвещающим», — так пишет преподобный Иоанн Лествичник. Господь Иисус Христос в созерцании видится в несказанной светлости, чистоте и сиянии истинного Божественного света, которым созерцающая душа омывается, просвещается и очищается. Поэтому сыны Божии — сами есть свет…

— Значит, отец Григорий, созерцание, как и молитва, должно быть непрестанным?

— Именно от непрестанного воззрения ума ко Господу от светоносного осияния славы Его в сердце созерцателя ярко разгорается огонь любви к Богу. Вначале в созерцании нам является умиротворенный ум так, как он есть: подобный кристаллу или стеклу, в котором отражается нетленное сияние Божества. В этом сиянии святые души облекутся светом и они будут сокрыты в нем. Их сущность станет целиком зрением, целиком духом, целиком постижением. В том месте, где будут обитать святые, все есть свет, ибо все сущее там есть этот непостижимый свет.

— Геронда, а как взаимосвязаны спасение и нетварный свет?

— Спасение, отец Симон, — это все большее приобщение к Божественному свету, истинному просвещению души, потому что Бог — это море света, гора света, а Его благодать — покров света… У преподобного Симеона Нового Богослова сказано: «Бог же есть свет беспредельный, а также и непостижимый…» Итак, стремись постичь Бога так как Он есть, отбросив навсегда свои выдумки и представления, созданные греховным умом и его привычками. Тогда твое сердце навсегда утвердится во Христе. Спасайся в Господе, дорогой, а я помолюсь о тебе…

* * *

Открываю глаза —

Иисус во мне.

Закрываю глаза —

Иисус во сне.

И дыханье — молитва.

И молчанье — молитва.

Открываю глаза,

Закрываю ли их, —

О сердце! В тебе —

Иисус один

Для нас двоих…

Душа моя скорбит смертельно, — сказал Ты, Иисусе, в молчащей и трепещущей темноте Гефсимании (Мф. 26:38). Ныне изнемогает в скорби сердце мое, теряющее на земле родных и близких. Поистине легче не знать их, чем бессильно терять таковых, уходящих навеки в Твою непостижимую вечность. Трепещет и моя душа, словно сад Гефсиманский, праведных Судов Твоих, коими Ты судишь, Сердцеведче, сердца человеческие.

Ты, Безгрешный, страдал и принял мучения добровольно! Как же не страдать мне, столь много согрешившему пред Тобою, что не начал призывать святое имя Твое с младенческих лет и уповал заменить Тебя, неисповедимое Блаженство, призраками земного бессмысленного «счастья»? Смертью наших близких Ты, Господи, открываешь мне истинный смысл апостольских слов — жить дорожа временем, потому что дни лукавы (Еф. 5:16). Не хочу рабствовать здесь страстям моим, но желаю царствовать духом в Тебе, Иисусе, вечно. Ибо Ты — Царь живых и всех, созерцающих славу Твою во свете неприступном, каждый день и каждый час воспевающих Тебя непрестанными молитвами и предстающих в Божественном созерцании пред Тобою — Богом своим, Творцом и Владыкой!

БЕСЕДЫ В ОБИТЕЛИ

Детским ликом своим и чистыми глазами всматривался я когда-то в многоликий и многоголосый мир, и сердце мое обнимало всякую душу и все существа земные и радовалось вместе с ними чудесному ощущению нескончаемой жизни. Но ныне всматриваться в мир нет желания в душе моей: сморщенные лица с тусклыми глазами говорят мне об утраченных надеждах и разочарованиях, а многоликий и многоголосый мир уходит в небытие, словно вода в песок пустыни. Тщетно стучался я во все двери людские, но за ними повсюду зияла пустота, в которой не было ответа на мои поиски.

И когда уже отчаялся я в надежде найти выход из гибнущего мира теней, неожиданно отворилась неприметная дверь в душе моей: потоки света и радости облили меня с головы до пят, ибо навстречу мне вышел Ты, возлюбленный Христе, и распахнул пречистые руки Свои, призывая меня в объятия. И когда упал я в них, бурными потоками слез изошла душа моя: нашла она радость свою и предел желаний своих, ибо Ты, Христе, и был этой неприметной таинственной дверью в душе моей, светом жизни моей и счастьем дыхания моего. Ты — Пасха моя вечная, Светлейший Иисусе! Потому дух мой, ликуя, неустанно возглашает: «Воистину воскресе Христос посреди моего неведения!»

В словах монаха было столько благодати, что они придали мне новые силы. Забросив наверх, в горы, побольше продуктов, я ушел к вершине Афона и уединился в своей пещере, поставив там крохотную одноместную палатку. Все мои привязанности к различным переживаниям и утешениям в созерцании полностью исчезли, уничтоженные огнем благодати и отречения, попалившим самые корни моих многочисленных заблуждений. Сердце, как от тяжелой ноши, освободилось от всех умозаключений и омрачений. Оно всецело соединилось со Христом, став с Ним полностью единым.

Это постижение как будто вошло в плоть и кровь и стало самим дыханием и биением сердца. Небывалое состояние духа, всецелого соединения со Святая святых — Возлюбленным Иисусом, казалось, заполнило всю бесконечность, которой стало мое сердце. В конце концов исчезло само понятие как о бесконечности, так и обо всем, что не было Христом. Господь и Спаситель Иисус Христос, сердце всей моей жизни, прочно стал для меня всем во всем, куда бы я ни смотрел и ни двигался. Со всем этим я снова пришел к старцу.

Отец Григорий огорошил меня тем, что монастырь, видя ухудшение его здоровья и не принимая никаких возражений, хочет вновь отвезти его в Афины, в лучшую клинику, где бы ему обеспечили должный уход. Заметив скорбь на моем лице, он сказал:

— Не переживай, отец Симон. Возможно, монастырь ничего подобного не будет делать. В этом уже нет никакой надобности…

Мне его слова о монастыре показались странными, но я не стал ничего спрашивать о намерениях братии, лишь рассказал о результатах созерцательной практики в пещере.

— Ну что же, иеромонаше и молитвенниче… Только во Христе Иисусе исчезают все заблуждения. Впредь не загрязняй свое сердце ничем посторонним. Не желай ничего, кроме как пребывать во Христе и со Христом. Лучшая духовная практика — это дисциплина ума, лучшее созерцание — чистота сердца. Обрати навсегда его вспять от пустого и суетного мира. Превращай все, что ты делаешь, — телом, словом и умом — в средство для спасения. Только так ты сможешь достичь совершенного обожения во Христе.

— Посоветуйте мне, Геронда, какие предосторожности нужно соблюдать для утверждения в непрерывном созерцании?

— Если бы ты сейчас вдруг увидел Христа, отче Симоне, что бы ты сказал Ему? — неожиданно спросил старец.

— Я сказал бы Ему: «Прости меня за все, Господи!» — ответил я, подумав.

— Вот именно, иеромонаше! Этого и держись всегда. Чтобы полюбить Господа Иисуса, мы должны, прежде всего, получить прощение своей греховности, затем изгладить ее покаянием и усердием. Всю свою жизнь, целиком и полностью, надо обратить к Возлюбленному Спасителю. Если случится что тебя окружат бесы, значит, пора обратиться с горячей молитвой ко Христу, чтобы не отдать ум диаволу. Если тебя окружат болезни и скорби, значит пора со всей решимостью неисходно утвердиться во Христе, чтобы силой Его благодати получить избавление от всех скорбей. Если тебя окружат мирские помыслы и привязанности к миру, значит пора мужественно отсечь их, погрузив ум во Христа, чтобы отсечь их Его святой властью. Тогда, что бы ни возникло, станет помощью в укреплении молитвы и священного безмолвия. Даже сама смерть станет для тебя мощным стимулом к Божественному созерцанию и обретению бессмертия во Христе, Победителе смерти. Тот же, кто в исихии удерживает в уме даже тончайшие привязанности к миру и веществу этого мира, никогда не приблизится к Богопознанию. Сатана знает силу исихии, поэтому всеми изощренными способами удерживает монахов от благодатной практики священного безмолвия.

— Геронда, мне в поисках молитвы и старца, и самого спасения, пришлось долго кружить путями мира сего. А есть ли какие закономерности в достижении спасения?

— Продолжительность времени, необходимого для достижения священного созерцания и обожения духа зависит от роста способности без всякой рассеянности пребывать в молитве и созерцании. И молитву, и созерцание следует практиковать без всяких ожиданий и предположений, не вдаваясь в пустые мечтания и совершая духовную практику как служение Богу в духе и истине.

— А что вы можете сказать о самом созерцании, отче Григорие?

— Глубинный смысл созерцания — это непрерывное Богозрение. В этом блаженном состоянии дух человека больше не обманывается и не отвлекается ничем, что бы ни возникало. Тот факт, что мы еще увлекаемся помыслами или привязанностями, является признаком того, что у нас еще нет созерцания. Чем устойчивее и внимательнее твое созерцание, тем дальше ты находишься от ошибок и искушений в исихии. Настоящий исихаст не оставляет любовь к Богу и ближним, помня, что это — основа всей его практики. Рассеяние внимания и отвлечение ума от Христа — это и есть безблагодатное состояние, «черная дыра», так сказать, бессмысленного существования. Избегай ее изо всех сил. Сон — это проявление умственной тупости и самый большой враг созерцания и молитвы. Не забывай об этом никогда.

— Отче, вы говорили мне о вреде умозаключений, но разве мы не создаем их в наших беседах?

— Умозаключения, как пустая игра интеллекта, — это одно, а духовное Богословие — это другое. Как объяснял нам отец Софроний, те, кто довольствуются одной молитвой, не достигают возможного для человека совершенства, хотя и постигают Бога более глубоко, чем желающие постичь Его одним интеллектом. Ни интеллектуальное богословие, ни молитва, даже горячая, но без умного богословского видения, не являются совершенством. Лишь постижение, включающее в себя оба указанных понимания, как единую жизнь в Духе, приближается к полноте Богопознания.

— Какой же самый безболезненный процесс в Богопознании, отец Григорий?

— Можно сказать, что самое болезненное испытание в духовной жизни — это переход от благодатного взлета духа человеческого к вершинам Богосозерцания и пребывания в Божественном свете к последующему осознанию полного своего недостоинства и душевной искаженности и испорченности всего нашего существа пред святостью и безгрешностью Божественной милости. В этом состоит весь трагизм духовной жизни.

— Неужели мы никогда не обретем завершения в нашем духовном восхождении к Богу, даже оставив это тело?

— По разному пишут об этом святые отцы. Но, полагаю, что Христос не пребывает в непрестанном восхождении к Отцу, потому что мы исповедуем Его как «возшедшаго на Небеса, и седяща одесную Отца». Так человек включается всецело в жизнь Бога, когда следует за Христом.

— Геронда, по мне самое страшное — впасть в ошибки при исповедании Христа. А если придется впасть в них, от чего да избавит нас Господь, то еще страшнее — закоренеть в них, как вы считаете?

— Старец Софроний сам иной раз испытывал колебания в этом вопросе. В беседах с нами он как-то заметил, что благоразумные не дерзают говорить о Богопознании без трепета, поскольку это уже есть некое притязание на обладание искомым. Но он же решительно призывал отбросить всякое малодушие.

— Отец Григорий, а каков сам процесс накопления ошибок в духовной жизни?

— Чем ниже мы опускаемся в грехах своих и отступаем от благодати, тем больше у нас возникает недоумений и вопросов, а неизбежно с ними — и ошибок.

— Можно сказать, отче, что безблагодатная жизнь — это полнейшая ошибка?

— Да, так можно сказать. Нет такого времени, чтобы дух мой когда-нибудь насытился миром, и нет ни единого в нем явления, которым бы он полностью удовлетворился. Но нам дана от Бога воля выйти из всех ограничений мира в великую свободу обоженного духа. Люди не возжелали уподобиться Богу и не поверили в дарованное им бессмертие, осудив самих себя на совершенный упадок и гибель. Как только человек умаляет Божественное Откровение об обожении и бессмертии, то всякое стяжание таких высоких целей перестает влечь к себе. С другой стороны, богословствующие теоретики запугали всех нас чудовищным разрывом между нами и святостью. Тот, кто решился следовать за Христом, должен преодолеть это сложившееся отрицание самой Божественности души и ее бессмертия, чтобы победить грех и даже смерть. Никто не может выйти из этой брани победителем, если не соединится всецело со Христом.

— Скажите, отче, а есть ли какое-либо соответствие между жизнью Спасителя и нашей духовной жизнью?

— В исторической последовательности порядок домостроительства нашего спасения отмечается как Церковные праздники: Благовещение, Рождество Христово, Крещение Господне, Преображение, Страсти Христовы, Воскресение, Вознесение и Сошествие Святого Духа. Жизнь верующего человека также проходит всю эту последовательность в личном плане: весть о евангельской истине, рождение веры в душе, крещение и вхождение в Церковь Христову, начальное преображение души благодатью, искушения и борьба со страстями, воскресение души, оставившей всякие страсти, вознесение ее в неисходное пребывание в непрестанной молитве, совершенное отречение от всякой греховности и сошествие спасительной благодати Святого Духа в Божественном созерцании. Когда мы начинаем пребывать в слове Божием, Бог вселяется в нашу душу, открывая ей Самого Себя. Но когда человек переносит свои догадки на Бога, то начинает сам творить себе божество по образу своему и подобию. Мы же, следуя Церкви и заповедям Христа, раскрываем в себе через молитвы и священное созерцание Божественные свойства нашей природы, созданной по образу Божию и по подобию Его.

Заповедей Христовых, которые приводят человека к обожению, две: Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим, и всею крепостию твоею, — вот первая заповедь! Вторая, подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя (Мк. 12:30–31). Первая заповедь дает нам возможность соединения с Богом, как с абсолютной любовью, а вторая заповедь — познание жизни Пресвятой Троицы, как жизни всего человечества в совершенной полноте и единстве. Мы все едины по сущности и множественны по ипостасям.

— Тогда, отче Григорие, становится понятно, почему грех каждого из нас, или же добродетельный поступок, влияют на всех людей…

— Да, это так, отец Симон. Всякий человек носит в себе всю полноту человечества — и его греховность, и его святость, а потому он ответственен за всякий грех в мире и причастен каждой святости, где только она достигается уподоблением Христу…

— Выходит, что вся наша жизнь находится в тесной зависимости от нашего понимания и постижения Бога?

— По дару Божественного Откровения человек должен совершить переход от греховного ума и его ограниченных представлений к Божественной благодати и Богопостижению. Для этого нам даны догматы Церкви, которые останавливают всякое саморазрушение в плане мышления и дают человеческому духу силу и возможность постичь в совершенстве высшее Божественное бытие, которым живет Христос.

— Геронда, когда речь заходит о совершенстве человеческого духа, меня всякий раз одолевают сомнения в его достижении. Будьте так добры, поясните этот вопрос для меня…

— Каждый человек призван к совершенству (Мф. 5:48): Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный, то есть призван к обожению или богоподобию, так же как Христос вместил всю полноту Божества телесно. Обоженные святые по дару благодати обретают всю полноту богоподобия, так что Бог становится для них все во всех (1 Кор. 12:6), исключая лишь Саму Божественную Сущность. Хорошо сказано у преподобного Симеона Нового Богослова: «Келья у них есть небо, а сами они являются солнцем, и в них пребывает свет незаходимый и Божественный, который просвещает всякого человека, грядущего в мир сей и рождающегося от Духа Святого». Бог повторяет Себя в нас, чтобы мы повторили себя в Боге!

Об этом нам часто рассказывал отец Софроний. Вся полнота Божественной жизни — безначальной и бесконечной, становится неотъемлемым обладанием спасенной души. Бог есть вездесущий и всеведущий — и святые, через пребывание в Духе Святом, становятся вездесущими и всеведущими. Бог есть истина и жизнь, — и святые в Нем становятся истинными и бессмертными. Бог есть совершенная благодать и любовь, объемлющая все сущее, — и святые, в Духе Святом, объемлют любовью все человечество. Безначально проявление Божественного бытия, — и обоженные, в силу причастности к этому проявлению, становятся безначальными.

Бог есть свет и нет в Нем никакой тьмы! (1 Ин. 1:5), и потому святых, через вселение Свое, Он соделывает «сущим светом». Как Божественное бытие есть «чистое проявление», так и обоженный человек, сотворенный вначале только как возможность совершенного богоподобия, до конца реализует свое тварное бытие и тоже становится «чистым проявлением» по входе во «внутреннейшее за завесу». В таком обоженном состоянии отсутствуют сомнения, поэтому там нет сомнений.

— А как, отче, все это связать со Христом и с нами?

— Прежде чем совершилось искупление человечества, Христос Человек пребывал в состоянии «возрастания» подвига, претерпевал искушения и в конце — даже агонию. Мы также проходим все эти этапы в своем тварном существовании и духовном «возрастании». Но Сам Господь, Нетварный, Предвечный, неизменно пребывал таковым и по восприятии тварной плоти: как Единородный, Он не покидал Своего Престола и не разлучался от недр Отца.

Подобным образом и мы, как обоженные сущности, превосходим тварный мир и его существование и становимся неразлучны через Христа и, по дару Его благодати, — с Отцом, сущим на Небесах. Все, совершенное Христом в Его земной жизни, возможно в равной мере и для других «сынов человеческих». Слова моего старца, отца Софрония, глубоко запечатлелись в моей душе. Запомни и ты их, отец Симон: «Сознавая, что полнота совершенства не достигается, а наше внутреннее чутье и наше духовное зрение не непогрешимы, все же стремление ко все большему приближению к единой, вечно неизменной истине не должно умаляться». Иначе, добавлю, последующим поколениям ничего существенного из Православия не достанется…

В келье наступила тишина. За стеной во дворике внизу негромко переговаривались монахи. Отец Григорий лежал, закрыв глаза. Я забеспокоился:

— Отче, может быть вам пора отдохнуть?

— Нет, нет, сиди, отец Симон. Скоро отдохну в лучшем месте надолго…

Мне показалось, что старец говорит об афинской клинике, и я успокоился. Он продолжил свои объяснения.

— Причастники вечной жизни сами становятся вечными, а причащаясь безначальности Отца, они становятся также и безначальными, кроме вхождения их тварной природы в Божественную сущность, — вновь заговорил монах. — Всякое бытие, носящее в себе элемент какого-либо изменения, не может быть истинным совершенством в его полноте, ибо сказано, что все спасаемые придут в мужа совершенного, в меру полного возраста Христова (Еф. 4:13). Кто стяжал лишь одно из возможного, — будь то молитва, или созерцание, не оживотворенное действительным постижением Бога, или же умственное познание, на деле не претворенное в молитву и созерцание, далек от истинного пути следования за Христом.

Монах Григорий внимательно посмотрел на меня:

— Здесь ведь в чем дело? — Бог является Отцом только для тех, кто своей жизнью свидетельствует о своем рождении свыше. Кто перестает носить в себе временную и преходящую жизнь, вдобавок искаженную страстями, которая имеет начало и конец, но обретает в себе жизнь Божественную, вселившегося в него Слова, вечную и не ограниченную смертью, тот становится безначальным и бесконечным и умереть не может: Ибо Я живу, и вы будете жить (Ин. 14:19). Так нам передали святые отцы. А вот что они говорили о священном богоподобии: дух человеческий, который сознательно отринул из своего созерцания все, что не по Богу, и не задерживается ни на чем из сущего, по благодати Самого Духа, сообразно Божественным, безначальным и бессмертным свойствам Бога, носит в себе неповрежденное и истинное подобие родившему его Богу. Следовательно, если мы соблюдаем заповеди Христовы о любви к Богу и ближним, тогда эта любовь настолько соединяет наш ум с Первоумом или Предвечным Отцом, что такой ум сам становится безначальным, объединяя всю тварь, всю вселенную в едином, непротяженном, вневременном и безграничном действии.

— Отче Григорие, значит, ни нравственные принципы, ни стяжание молитвы, ни аскетика, хотя они и важны, еще не являются главным замыслом Творца?

— Замысел Творца о нас осуществляется в совершенстве при полном единении нашего духа с Богом, в самом непосредственном действии обожения, и ни в чем ином. Все остальное — это только средства для достижения этого единства, включая и священное безмолвие. И как Бог почил в седьмой день от дел Своих, совершив все, так и человеку, стремящемуся реализовать свое Божественное призвание, надлежит достичь непоколебимого Богоподобного покоя. Именно здесь, на земле, начинается спасение. Но полнота совершенства осуществляется не иначе, как только на исходе нашем из этого мира. Как пишет преподобный Максим Исповедник: «А когда это единение достигается, то останавливается всякое преуспеяние, осуществляемое ради развития и возрастания. Душа уже непосредственно вкушает то, что превыше мышления, а поэтому оказывается превыше возрастания». В Боге святые становятся, подобно Христу, как мы уже говорили, вездесущими, всемогущими и всеведущими. Поэтому в Боге человек сам является богом и соучаствует во всех Божиих делах, кроме, разумеется, творения. Святой тогда живет жизнью Самого Бога и становится совершенным, как Сам Бог (Ин. 14:9): Видевший Меня видел Отца. Но невозможно для человека пребывать вечно с Богом, если он не уподобится Ему во всем. Преподобный Симеон Новый Богослов говорит в своем сорок четвертом гимне: «Божественный Дух, как нетленный и без-смертный, уделяет нам нетление и бессмертие». Если мы всегда будем помнить, что пример Христа реализуем в нашей жизни и, как таковой, является обязательным для всех верующих, то наше Православие всегда будет живым и спасительным во все времена.

— Геронда, во всех этих глубоко духовных рассуждениях меня всегда тревожит одно опасение — как бы не впасть в самообожение… Просветите меня, чтобы я не впал в ошибку!

— Человек Христос всегда избегал того, что носило бы характер самообожения и любил называть Себя — Сын Человеческий (Ин. 3:13). Если так же будем делать и мы, то избежим ошибки возрастания эгоизма, потому что это — корень самообожения. Заповедь Христа (Мф. 5:48): Будьте совершенны… есть свидетельство возможности для человека реализовать свое Божественное призвание к совершенству, следуя Христу, — Человеку, Который Сам исполнил на деле Свою заповедь. Так я слышал от отца Софрония. К сожалению, пока мы так и не сумели постичь истинного содержания Божественного Откровения. Согласно ему, различие между Богом и человеком в вечности останется лишь в плане сущности, но никоим образом не в отношении проявления Божественной жизни. Когда умаляются истинные измерения Откровения Создателя относительно человеческого бытия, тогда исключается всякая возможность для человека прийти в меру истинного покаяния. Потому что умалять в нашем понимании предвечный замысел Творца о человеке не является показателем истинного смирения, но есть заблуждение и более того — великий грех. Нам необходимо, отче Симоне, иметь дерзновенное мужество, чтобы приступить к содержанию Божественного Откровения с открытым сердцем! Как наш старец всегда подчеркивал, что если в плане аскетическом смирение состоит в том, чтобы считать себя хуже всех, то в плане богословском — Божественное смирение есть любовь, отдающая себя без остатка, целиком и до конца. В первом случае такое смирение еще является относительным, во втором же случае оно — абсолютно. И еще: если мы не поступаем сообразно тому, как жил и поступал Христос, то как может человек стать подобным Христу в вечности при исходе в мир иной? Сказано (1 Тим. 4:16): Вникай в себя и в учение, значит, пребывай во Христе и в Его заповедях! Если ум направлен внутрь, он приводит к спасению, становясь благодатным умом. Если он убегает наружу, то становится греховными помыслами. Единственная истинная форма жизни — быть святым по благодати Духа Святого. Господь Иисус — Сладчайший, поэтому с Ним вся жизнь становится сладкой! Видевший Христа прямо и непосредственно видел себя самого, то есть таким, каким человек предопределен был стать по предвечному замыслу Отца. Спасение — это самоузнавание в Духе Святом себя и Бога такими, как есть…

— Геронда, я вам глубоко благодарен за сегодняшнюю беседу!

С наплывающими на глаза слезами я смотрел на исхудавшего и изнемогающего старца, в лице которого благодатный дух сиял несокрушимой стойкостью и, в то же время, глубоким смирением пред волей Божией.

— Вот что, отец Симон! Давай, с Богом, до завтра, — попрощался со мной монах. — Ты поживи здесь несколько дней. Скажи от меня на архондарике, чтобы тебя устроили…

Я поцеловал руку старца и вышел. Молчаливые фигуры монахов неслышно тянулись в храм. Приближалось время вечерни.

Молюсь Тебе неустанно, Боже, о вере непостыдной и любви нелицемерной! Ни в чем не постыдна вера в Тебя, Христе, истинное сердце моего сердца и сердцевина жизни человеческой! Чем же мне выразить ее, Спаситель мой? Лучшим из лучших дел земных — молитвой непрестанной, не отделяющей дня от ночи, и мгновения от мгновения. Не постыжаешь Ты, Иисусе, веру сынов человеческих, прилагая им покаяние к покаянию и благодать к благодати. Что же скажу о любви нелицемерной, возрастающей на земле покаяния дивным колосом Божественного смирения, приносящего плод тучный, обильный, становящийся в душе хлебом живым — Небесной любовью? Она поистине есть столп огненный в сердце человеческом, восходящий от земли до неба и возносящий к престолу Божию душу, упоенную таковой любовью. Оставляя в стороне земные привязанности, лишь тогда она становится нелицемерной, когда под корень отсечет все земное, чтобы утвердиться всецело в Тебе, Триединый Боже, Пресвятая Троица. Только такая любовь совершенно преодолевает противостояние плоти и духа, и о такой нелицемерной любви молю Тебя, Господи Иисусе: войди же в храм сердца моего, дабы с Тобою вошел и я навеки в Твой храм Небесный Божественного созерцания!

ВИДЕХОМ СВЕТ ИСТИННЫЙ…

Умолкает ныне неискусный язык мой, Боже, и растворяется слово мое в молчании изначального бытия Твоего, Христе. Пусть же говорят сонмы Ангельские и искусными небесными гласами восхваляют Тебя, Владыка Вседержитель! А я, нищий и убогий монах, приношу в благоговении на священный алтарь любви Твоей молчание мое. Пусть станет оно молчащим пламенем ненасытимого духа моего, созерцающего Тебя в вечности, Иисусе. Эта священная и сокровенная тихость духа человеческого, умолкнувшего пред непостижимой и недоведомой святостью Твоей, Отче Неба и земли, пусть будет всецело жертвой моей, ибо поистине от Твоего взял и Тебе приношу — не презри жертву молчания моего, Господи! Это и есть ненасытимая жажда всех нас, людей Твоих, — знать Тебя, нашего Бога, в молчании Божественной любви, превосходящей всякое земное естество, в священном единении, по вечному слову Твоему, Христе Боже (Ин. 17:21–22): Да будут… все… едино, как Мы едино — в беспредельной вечности Твоей, Господи Иисусе Христе, непреходящее Солнце жизни моей. Слава Тебе за все!

Утром мне пришлось долго дожидаться у кельи старца, когда от него выйдет доктор, производивший осмотр. Наконец я оказался в его комнате, где резко пахло лекарствами. Монах поднял бледную, слабую руку:

— Открой окно, Симон, пусть свежий воздух войдет!

В открытое окно ворвался аромат соснового леса, чириканье воробьев и грохот далекой бороны. Это на садовом участке чернобородый монах, невзирая на столбом стоящую пыль и летний зной, боронил свежевспаханную землю.

— Так вот, отец Симон, чтобы прийти к обожению, заповеданному нам Богом, надлежит пройти этап очищения от заблуждений. Реализация нашего богоподобия есть распятие в нас страстного человека. Без очищения себя от адской тьмы — дьявольской гордости, всякое слово о богоподобиии становится демонизмом. Ты обнаруживаешь признаки духовного достижения — остерегайся же гордыни и возрастай в духовной практике неуклонно. Мир любит рассуждать, но не любит исполнять. Земная жизнь не предназначена для вмещения всей полноты Божественного бытия, которая осуществляется лишь в обоженном духе человеческом…

— Геронда, исходя из сказанного вами, земная жизнь больше всего похожа на трагедию, хотя с юности все мы ищем в ней совершенства…

— Мир ложен, поэтому правда в нем воспринимается, как ложь, а ложь видится правдой. Вся трагедия человечества в том, что оно выбрало широкий путь, — «как все», принеся в жертву личное спасение. Предполагая прожить эту временную жизнь «как все», такие души гибнут, в конце концов, вместе со «всеми». Такое «развитие», или как говорят, «прогресс», означает всего лишь развитие грехов и пороков. И сдержать падение в деградацию от поколения в поколение для Православной Церкви становится все сложнее. Грубо говоря, для Православия нужно иметь мозги…

При этих словах старец горько усмехнулся.

— Поэтому мир и упрекает монахов в бездействии? — спросил я.

— Бездействие аскета во внешнем, видимом, неизменно становится сильнейшим действием в плане невидимом, духовном. Его результаты сказываются даже в грядущих временах. Несмотря на деградацию, появляются души, которые с юности противостоят греху и стремятся к чистоте и спасению. Наш духовный отец нередко говорил нам о том, что в жизни монаха его бездействие диктуется стремлением не вызвать в душах людей болезненных протестов, не нанести им душевных ран. И таким образом пребывая почти исключительно в молитве, служить все же их спасению, без вреда, в то же самое время, и для самого себя. Отсюда «духовный закон»: или уподобиться пророкам и апостолам и, проповедуя, не бояться ни неприязни, ни гонения, ни самой смерти; или же удалиться в бездействие, в безмолвие пустыни, чтобы скрыться от людей и исчезнуть для мира. Современники, слыша те же слова, которые они читают в Священном Писании, не терпят живых людей, их говорящих, и поносят их, как безумных и гордых. Еще святитель Игнатий Брянчанинов имел в виду это подлинное монашество в духе и истине и указывал в своих трудах, что только верхогляды могут думать, будто монашество как-нибудь извне, административным вмешательством, может быть поднято в своем духовном уровне. Старец Софроний всегда говорил, что дисциплина извне, без монашеской самодисциплины, есть верный признак снижения духа монашества и становится полным непониманием того, в чем сущность монашеских обетов.

Мы добровольно пришли в монашество и можем нести и развивать его только в духе благодатной свободы, однако держась догматов и преданий Церкви. Зачем меня кто-то будет административно принуждать к молитве и послушанию, если это и есть смысл всей моей жизни?

— Вы это хорошо сказали, Геронда! Полностью согласен с вами, еще мой духовный отец, архимандрит Кирилл, всегда повторял: «Невольник — не богомольник!»

— Для того, чтобы мы никогда не ослабевали в смирении и послушании, для нас наготове скорби. Страдания и есть свидетельство нашего несовершенства, побуждающее всякую душу собраться и снова устремиться к избавлению от грехов. Вера — это великая духовная сила, а псевдоверие — бессильно и бесплодно. Не иметь веры — все равно, что плыть в лодке без весел. Умей всегда различать истинную веру от псевдоверия, которое легко опознать по фанатизму. Пока не придет всеутверждающее действие Божественной благодати, всякая аскетика и всякий подвиг человека останутся лишь человеческим действием и, следовательно, тленным. На самом деле весь наш подвиг сводится к поиску слияния нашей веры с жизнью Самого Бога. Выражается этот поиск в молитве, но, главным образом, — в непрестанной молитве. Наиболее совершенной является чистая молитва, поэтому она есть вершина всех аскетических практик. Но священное созерцание есть дар Самого Бога и, как таковое, находится по ту сторону земных усилий. Как говорил преподобный Пафнутий, есть три отречения. Первое — отречение от мира, второе — отречение от страстей, как телесных, так и душевных, и третье — отречение от всего видимого и временного, когда мы собираем ум в сердце и заключаем его там, погружаясь духом в созерцание невидимого и вечного.

— А как практически погрузить ум в созерцание, Геронда?

— Слушай, поведаю тебе и об этом. Прекрати, насколько возможно, всякие мирские разговоры. Успокой дыхание так, чтобы оно было едва заметно. Научись пребывать в неподвижности тела, начиная с получаса, а затем постепенно увеличивая до часа и более, пока не придешь к совершенной неподвижности ума без всяких отвлечений. Практикуя так без устали днем и ночью, не стремясь ни к каким видениям и озарениям, не цепляясь ни за что внутренне и внешне, через непрестанную покаянную молитву ты несомненно полностью соединишься со Христом. Это и есть настоящее отречение и совершенное бесстрастие. Все мирские попечения полностью оставляют созерцающее сердце, а Божественная любовь ко всем людям рождается и возрастает в нем, окрыляясь неизреченными действиями Святого Духа.

— Отче, вы говорите больше о монашестве. Но к нам приезжают паломники-миряне, чтобы тоже прикоснуться к духовной жизни. Разве у мирян ее нет?

— Вот слова преподобного Феодора Студита: «Монашество есть третья благодать, дарованная нам после Ветхого Завета и Христова Евангелия». Поэтому полнота Божественной любви воспринимается душой лишь в монашестве, в браке ее посещения умеренны, на двух стульях не усидишь… Все, что направлено к образам мира сего, есть привязанность. Все, что направлено к Богу, есть любовь, когда каждый голос в мире становится для нас голосом Христа, а каждый облик — Его святым обликом! Великая любовь Христова не терпит отступления в чувственные наслаждения, ибо она охладевает там и угасает. Наш духовный отец говорил: «Когда ум занят Богом, Который, конечно, и чистый, и пречистый, то и ум наш становится чистым и чистейшим. И этот опыт чистого ума дается только в монастырях, а не в миру. В этом преимущество монашества».

— Геронда, а в чем суть духовного подвига? В аскетике?

— Нужно смотреть глубже, отец Симон! Духовный подвиг состоит не только в том, чтобы стяжать благодать, но и хранить приобретенное состояние духа, даже когда благодать отходит, а именно — не отдавать ум старым привычкам рассудительного мышления. Борьба с плотью, или аскетика, сводится к тому, чтобы не уступить ей, не отдать ума. А борьба с гордыней — самый суровый подвиг, чтобы суметь пройти этот ад борьбы с неповрежденным умом и сердцем, то есть научиться «держать ум во аде», как говорил старец Силуан, нужно научиться не бороться со злом, а удерживать ум от зла. Преследуя зло, святым не стать, а злым станешь. Если мы научимся удерживать ум от впадения в греховные состояния, тогда несозданный свет созерцания поглощает этот ум, раскрывая в нас Божественное присутствие Христа. Это Божественное присутствие или слава Божия есть отражение в нас безначального блаженного бытия Самого Бога.

— Что же останется на долю Церкви? В чем состоит ее участие, Геронда?

— Тот, кто постиг, что такое священная литургия, тот переживает в ней всякий раз Воскресение Христа и Пасху Христову.

«Он поистине всегда пребывает в Пасхальной радости и обновлении духа», — говорил старец Софроний. Для такого человека любая литургия есть прямое и полное спасение в Господе нашем Иисусе Христе. Великая привилегия — не только веровать в Него (Господа), но и страдать за Него, — по словам святого апостола (Флп. 1:29). Поэтому задача Церкви в истории — спасать каждую душу, а не стяжать материальное могущество или политическое влияние, пусть даже и мировое. Ибо что пользы человеку, — а можно добавить: и Церкви, — приобрести весь мир? — сказано Спасителем (Лк. 9:25). Вся трагедия здесь развивается по следующему принципу: немужественные и немощные души скоро приходят в отчаяние и не достигают полноты покаяния и очищения, а получив за свое малое и нетерпеливое покаяние некоторую милость от Бога, успокаиваются на этом. Но, как говорит поговорка, — для супа много соли не нужно! Имеющий уши слышать, да слышит…

— Много мне приходится говорить с монахами, отец Григорий, и каждый раз слышу в их словах скрытый ропот на то, что, несмотря на все их усилия, благодать к ним не приходит! Это из-за лености или же есть другие веские причины?

— Втайне каждый человек знает, приложил ли он все усилия, чтобы стяжать благодать или же просто исполнял положенные правила и претендует, вследствие этого, на некоторую святость. Верную же душу Бог медлит посетить, желая подвигнуть ее на большее. Такое Его промедление углубляет у верной и преданной души покаяние, увеличивает отвращение ко греху, делает более горячим и целеустремленным ее обращение к Богу. Само видение Божественного света происходит в тот момент, когда человек его совсем не ожидает, ибо «Царство Небесное не приходит с ожиданием». Но случается это чаще всего во время молитвы. А предваряется это видение особым миром души и несет в себе кроткую умиротворяющую любовь и подлинное воскресение души. Оно всецело есть плод покаяния и прощения грехов. Также когда кто-либо вымогает спасение у Господа, но не получает, то впадает в ропот. Оно приходит к смиренным в день, в который не ожидаешь, и в час, о котором не думаешь. Святые не хотят нам объяснять это таинство.

— Отец Григорий, какие еще есть признаки, что Бог простил человеку его грехи?

— Признаки несомненного внутреннего свидетельства об оставлении грехов таковы: вселение Божественного Духа, проясняющего и изменяющего ум и сердце; рождение в душе первых ощущений благодатной жизни, которая не может быть следствием пустого воображения или результатом искусственного перевозбуждения; тихая и нежная святая радость и внутренний мир, достигающий такой степени, что ум забывает весь мир и приходит в состояние потери всякого осознавания материального существования. Но возведение духа человеческого в область Безначального Божественного бытия — явление весьма редкое. И такое видение дается человеку лишь на короткое время, а затем покидает его, если Бог, по неведомым для нас причинам, считает нужным, чтобы жизнь его продлилась на земле. В состоянии совершенной сверхизобильной благодати человек не может делать что-либо иное, ни даже иметь общение с другими людьми.

— Отче, что меня во всей духовной практике сильно изумляет, так это то, что созерцание приводит нас к тому, что мы, люди, становимся в Боге как одно единое целое! Верно ли это?

— В Безначальном Первоуме Творца нашего, как доверял нам свои рассуждения духовный отец, человек задуман как один, единый, но в бесчисленном количестве ипостасей, или личностей. Каждый человек внутри своей личности является центром всего бытия: все и всё — для него. Семья — это малое сообщество, способствующее объединению этих личностей в некое единство. Но монашеское общежитие является самым благоприятным условием для расширения нашего сознания до тех пределов, которые поставлены перед нами как конечная цель, как достижение образа и подобия Богу в человеке и вообще в человечестве: Кто любит Меня, тот соблюдет слово Мое; и Отец Мой возлюбит его, и Мы придем к нему и обитель у него сотворим (Ин. 14:23). К сожалению, не все могут расширить сознание за пределы своей семьи, как и не все имеют решимость выйти за ограничения монашеского общежития. Тем не менее, цель непреложно остается одна: Да будут все едино, как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино… Я в них, и Ты во Мне; да будут совершены воедино (Ин. 17:21–23).

— Геронда, скажите, Божественная любовь требует участия ума?

— Полнота личного бытия есть Божественная любовь, которой свойственно совершенство познания Бога и мира без участия ума. В совершенной любви место ума занимает Божественная благодать, дарующая человеку истинное ведение и познание. Вспоминаю слова отца Софрония: «Если я всем моим сердцем люблю Бога, то я весь целиком пребываю в Нем. И только так Его бытие становится моим. Если я, подобно Христу, люблю всех, то бытие всех силою любви делается моим бытием», — так говорил наш благословенный старец…

— Без Божественного посещения, даже если человек долго практикует молитвенную жизнь, его познание еще остается обычным? Мне еще не вполне ясно это, отец Григорий…

— Без тайного, то есть скрытого от наших глаз, или явного и видимого озарения нетварным светом, человек не познает должным образом своего греха и ограниченности ума. Не следовать священному созерцанию, но отвергать его, как недостижимое или невыполнимое в наше время, — это уничтожение Православия и опасное заблуждение. Видеть свой грех и беспорядочные движения греховных помышлений составляет начало созерцания. Середина созерцания — приход благодати в очистившееся сердце и соединение с ним умиротворенного ума. Завершение созерцания — полнота просвещения нетварным светом и Божественное Откровение. Такая практика возможна повсюду и во всякое время, при любых внешних условиях. Ни бегство в пустыню, ни удаление в пещеру, ни уход от людей, ни научное богословие, ни изощренный психоанализ, ни философские концепции или рациональный подход к Евангелию через рассудочные умозаключения, — ничто, подобное перечисленному, само по себе не составляет сущности Божественного созерцания. Ничто не должно мешать нашему пребыванию в высшем состоянии Богообщения. Даже время исчезает в этом благоговейном видении Бога. Бог незрим и непостижим, таким же должно быть и созерцание. Христос, как истина, есть высшая форма постижения. Это постижение неподдельно и не смешано с помыслами. Истинное Божественное созерцание — это не то, что мы создаем своими усилиями, оно всегда приходит как дар свыше. Конечно, и уход в пустыню или в молитвенный затвор, а также иные пути к уединению, как, например, твоя пещера, отец Симон, — все это есть драгоценная привилегия Божия Промысла, поскольку создает благоприятные условия для глубокого покаяния. Без покаяния всякое наше действие и всякий род аскетической жизни превращается в чисто человеческое предприятие, по существу мало полезное для нашего спасения. Такого понимания держался и наш старец. Чем больше покаяние, тем больше действует в нас Бог, приобщающий Самого Себя человеческому духу. Самый свет истины своим пришествием свидетельствует, что мы не свободны от тьмы грехов и страстей. В состоянии пришедшей благодати человек всем существом своим вступает в подлинное созерцание Божественного мира. И если ложное смирение станет называть это неумеренной дерзостью и даже безумием, то вспомним святого апостола Павла, который, с одной стороны, пресекал малодушие, а с другой, — нелепую гордость плотского ума, когда говорил, что Бог благоволил спасти верующих безумством проповеди, отвергнув разум разумных и превратив в безумие мудрость мира сего.

— Геронда, но чтобы решиться на такую высоту цели, всякая душа человека поневоле испытывает страх, не так ли?

— Память о том, что в нашей жизни должно повториться, по подобию, все то, что совершилось в жизни Сына Человеческого, освободит нас от всякого страха и малодушия. Это общий для всех путь и притом — единственный. Тогда Божественный свет наполняет всего человека так, что и сам человек становится подобным свету. И то, что видит он при этом, нельзя назвать иначе чем свет, хотя этот свет по природе своей совсем иной, чем свет видимого солнца…

Вдохновенные слова подвижника преисполнили благодарностью мое сердце и в то же самое время сжигали его стыдом и печалью за собственное малодушие и невежество. Особенно стыдно было за то, что я ошибочно полагал, будто состояние обожения суждено лишь одним избранникам милости Божией, а не таким обычным грешным людям как я. Этим самоукорением мне захотелось поделиться с монахом Григорием:

— Отче, каюсь, что скрытый ропот сидел во мне долгое время из-за ложного суждения, бытующего в монашеской среде, что состояние святости открыто лишь редким избранникам!

— Не давай в себе места отчаянию и малодушию, дорогой отец Симон! И ты, и я, все мы, — люди, со своими слабостями и немощами, как и жившие до нас святые угодники Божии! И они так же искали Бога, ошибались, оступались и вновь поднимались, пока не стали светильниками православной веры. Они однажды решили следовать за Христом до конца. Они не думали: мол, вот столько-то пройду, поподвизаюсь и хватит! Нет, эти мужественные подвижники отдали свои жизни для достижения Богопознания и Бог не мог не откликнуться на их великую любовь и устремление! Укрепись же и ты, иеромонаше, в неисходном покаянии, отринь неправедную мысль, что святость — лишь удел избранных. Мы все призваны стать народом Божиим, святым и непорочным, и никому не закрыт вход в Царство Божие: И приходящего ко Мне не изгоню вон! (Ин. 6:37). Таковы непреложные обещания Господа. Все мы в равной степени призваны к величайшей степени совершенства, потому что и мы получили те же самые заповеди, что и святые апостолы. Следовательно, имеем то же самое призвание, что и они. Душа не может успокоиться на том, что еще не есть Бог, сама будучи богом по призванию. Церковь через святых отцов всех призывает взойти на вершину умного Боговидения, тем самым давая понять, что Господь никогда не перестает изливать тот же самый дар на всех верующих, последовавших за Христом всем сердцем! Ложное смирение говорит: «Это достижение не для меня! Мне бы лишь с краю примоститься в Царстве Небесном…» Лень и сластолюбие порождают отчаяние и воздвигают стену между нами и Богом. Но существует и другая крайность: дерзкое устремление горделивого ума увидеть Бога во что бы то ни стало и силою проникнуть в священные тайны Его бытия и овладеть Им. Такие безрассудные дерзновения кичащегося ума создают другую преграду и скрывают от него Бога, Который благоволит лишь кротким и смиренным. Если мы благоговейно соблюдаем заповеди Божии, тогда Божественная благодать сама многократно и многообразно (Евр. 1:1) посещает душу. Иной раз этот благодатный свет превосходит силы нашего естества, чтобы понести и выдержать его. Тогда еще больше смиряемся и укоряем себя.

— Скажите, отче, каковы виды Божественного света или он всегда неизменен?

— Хотя сверхсмысленный свет по природе своей всегда пребывает неизменным, но действия его различны: иногда он воспринимается как тихая и кроткая любовь Христова, иногда как Небесный огонь, пожигающий и попаляющий в нас все скверное, иногда как Божественная сила, укрепляющая нас и просвещающая ум и сердце, иной раз как движение или веяние великого блаженства в душе человека, а также как Божественное Откровение или сверхсмысленное умное видение Бога.

— Отец Григорий, я продолжаю вести записи по духовной практике, не имея возможности скрупулезно исследовать труды святых отцов, чтобы подкрепить опыт многочисленными цитатами. Но когда начинаю просматривать духовные книги, обнаруживаю, что в них уже сказано об этом молитвенном или созерцательном переживании, причем сказано гораздо лучше.

— Каждое поколение, молитвенниче, должно высказать свой опыт Православия и передать его далее, другим поколениям, а также сравнить свои духовные переживания с высказываниями прежних подвижников, живших до нас. Я тоже, пока был в силах, вел свои записи и делал выписки из святоотеческих книг, записывая цитаты тех святых, которые были мне близки, особенно моего любимого подвижника и Боговидца преподобного Каллиста Ангеликуда. Его слова ты тоже найдешь в этой тетради… Возьми, отче, посмотри на досуге. Надеюсь, что-то из моих записей пригодится тебе…

Монах открыл тумбочку и достал старенькую тетрадку. Я с великим благоговением и благодарностью принял подарок наставника, поцеловав его руку.

— Дело в том, дорогой мой, — продолжал монах Григорий, — что для пришедшего к прямому опыту Богопознания нет иного пути, чем рассказать об этом опыте просто и безыскусно, потому что он не штудирует собрания сочинений светильников Церкви, чтобы привести оттуда цитаты. Но когда люди, анализирующие переданный духовный опыт, сравнивают эти слова опытного Боговедения со словами святых отцов, то находят многочисленные подтверждения этих духовных откровений во всех святоотеческих трудах. Если наш духовный опыт истинен, то он будет полностью соответствовать и древним священным текстам великих Боговидцев. Людям необходимо ставить перед собой духовные цели, поскольку когда желающие возьмутся достигать их, то непременно понизят этот уровень. С другой стороны, если эти высокие цели спасения приспосабливать под каждое поколение, то люди, взявшись за их достижение, придут к полному разочарованию.

— Еще имею кое-что сказать тебе, отче Симоне! Ты видишь ныне мое тело больным и слабым, но во Христе дух мой не болен и не слаб. Почему? Потому что самое лучшее лекарство для исцеления от всех болезней и дурных обстоятельств, это отсечь в корне собственный эгоизм сугубым молитвенным покаянием. А если есть силы, то и пребыванием в беспрерывном священном созерцании. Как прекрасно сказать вместе со Христом (Ин. 14:30): Идет князь мира сего, и во Мне не имеет ничего! Чтобы победить различные обстоятельства, приходящие к нам в виде болезней и скорбей, силой молитв и покаяния, не нужны никакие лекарства! Мы отдали себя Богу и Он вправе решать — взять нас к Себе в обетованное Царство истины или оставить на земле для служения людям. Не старайся избегать болезней или неприятностей, ибо они могут привести тебя к тому, что тебе действительно полезно. Пусть твоя преданность Христу восходит от силы в силу, с Его помощью ты сможешь обратить всякое неблагоприятное обстоятельство в обретение благодати. С неослабевающей верой обращай их в благодать с помощью непрестанной молитвы, не трясясь над своим телом и жизнью!

А теперь немного о духовных чадах. Они делятся по степени своих душевных и умственных способностей, а также умению сосредоточиваться в молитве и достигать созерцания. Одни люди, с хорошими задатками, коих немного, быстро стяжают обожение, обретая созерцание Христа, благодаря Его человеколюбивой милости. Большинство же растет в духе постепенно, шаг за шагом, трудясь над добродетелями и очищая свое сердце. Если мы в своем старце сможем увидеть Христа, то, по отеческому благословению, мы, в конце концов, сможем узреть Его в себе и в других людях. Так мы вступаем в свое второе рождение — от Духа Божия в живой передаче благодатной сути Богопросвещенного Православия от духовного отца к верному послушнику. Это есть тайна, сокрытая от мира. Будь усерден и откроешь в себе источник благодати, станешь сосудом Божиим. Кто же есть сосуд истинный для слушания наставлений о спасении? Рассудительный, непредвзятый, усердный — достоин выслушивать такие наставления. Когда старец — духовен, а слушающий — пристрастен, то он увидит у духовного отца больше недостатков, чем достоинств, и тогда духовная связь не происходит. Чтобы распознать истинного старца и довериться ему, слушающему наставления самому необходимо иметь хорошие качества ума и сердца. Вследствие же дурных качеств даже совершенное слово духовного отца будет понято превратно. Следует полностью отсечь собственное мнение, которое есть нерассудительность и пристрастие к собственным оценкам. Разрежь веревку привязанностей ума и больше никогда не найдешь осла эгоизма в своем сердце, даже если будешь его искать!

Улыбка старца ободрила меня.

— Геронда, простите, но мне представляется, что излагая открыто все боговдохновенные слова о молитве и созерцании, которые мне довелось здесь услышать, окружающие могут подумать, что это не согласуется с их представлениями о Православии… Как быть в таком случае?

— Какая разница что подумают другие! Главное, чтобы твой ум пребывал во Христе! Это и есть совершенная непрерывность Богосозерцания. Тогда слушающие тебя сердцем проникнут в суть сказанного тобою, ибо слово Божие — это меч, разделяющий людей на тех, чей слух открыт, и тех, чьи уши запечатаны собственными предубеждениями. Самый тяжкий грех — неведение Бога, а те, которые проповедуют недостижимость святости и Богопознания, ведут к духовному самоубийству нации, отрицая возможность обретения богоподобного обожения еще при жизни. Если ты совершишь хотя бы малую часть из поведанного тебе, все твои поступки и слова будут находиться под покровом благодати и станут проявлением истинной любви, бескорыстной и самоотверженной! Пустые мысли рассеются и исчезнут, как туман в чистом небе духовного рассуждения, а сердечная благодать и мудрость Христовой любви, свободной от грехов и заблуждений, укрепятся и усилятся. Это есть то, что называется: Во свете Твоем узрим свет! (Пс. 35:10). Тогда Христос ясно воссияет в душе немеркнущим светом — нетленным сиянием славы Божией просветляя и освящая всех, кто приближается в Нему. Так исполняется Евангелие, так побеждается сей мир, ибо сказал Христос (Ин. 16:33): Мужайтесь: Я победил мир, призывая и нас, немощных и грешных, следовать за Ним, чтобы стать сынами Божиими в Его вечном Царстве!

* * *

Вот — открывается створка

Окна золотого.

Вот — расцветают цветы

Удивительных странных растений.

Вот — даже сердце уже

Не вмещает простора такого.

Вот отчего сразу хочется

Встать на колени.

Тайна ли это для сердца

Из детства простого?

Счастьем ли это назвать

Или, может быть, даром за кротость?

Богом ли светлым из мира

Извечно святого?

Иль совершенным спасением жизни,

Отринувшей всякую гордость?

Смиренно склоняюсь пред Божественной духоносной святостью, изначально всесовершенным человеколюбивым Христом, пред запредельной Божественной непостижимой Сущностью, совершенной полнотой нетварного неизменного света пред всеобъемлющей любовью, распахнувшейся необъятным простором сверхразумной Божественной творческой энергией Духа. Да не различаю я отныне кто враг, и кто не враг, и когда я говорю «я», то пусть в него будут безгранично включены все возлюбленные расширившимся сердцем моим страдающие и мятущиеся сыны человеческие, ни один из которых не отделен от моего бытия. Спасение наше возможно для Тебя, Господи, в одно мгновение, подобное легкому дыханию «хлада тонка». Но милующая тихость Твоя преисполнена ожиданий: да всецело, всесовершенно отвергнусь самого себя, чтобы жить в Тебе и Тобой, единый Господь мой и Бог!

ПРОЩАНИЕ

Боже, удостой меня, возлюбившего Тебя больше жизни, носить созерцание славы Твоей в сердце моем! Подними меня, немощного, в пресветлое священное созерцание Святым Твоим Духом, чтобы ведать, сколь возможно более, Бога Отца и Тебя, посланный нам Отеческий Свет, Который просвещает всякого человека, приходящего в мир (Ин. 1:9), для настоящего познания Бога, дабы иметь жизнь вечную, о которой Ты изрек во всесвященных Твоих Евангелиях и которую Твой Животворящий Дух являет нам, как сказано (Иер. 24:7): Дам им сердце, чтобы знать Меня, что Я Господь. Христе мой, Ты — бездонная премудрость ведения! Молю, распоряжайся всем моим естеством по Твоему величию, устраивай согласно мудрости Твоей, сохраняй меня в Твоей любви и направляй согласно Твоему Промыслу!

— Что еще не ясно тебе? — монах лежал с закрытыми глазами, но голос его звучал твердо.

— Теперь у меня нет вопросов, Геронда, — ответил я.

У постели старца я отблагодарил его земным поклоном, оставшись стоять на коленях.

— Спаси вас Христос в Царстве Своем, за все ваши наставления и вразумления! Постараюсь с Божией помощью никогда не отходить от них до конца жизни!

— Но я вижу, что ты о чем-то сожалеешь?

Монах Григорий открыл глаза, полные неизреченной любви.

— Сожалею о том, отче, что состояние вашего здоровья очень опасно, и что ничем не могу помочь. Простите, даже не знаю, увижусь ли я еще когда-нибудь с вами? — сказал я с печалью.

Едва заметная улыбка показалась на губах монаха.

— Увидишься, отец Симон, увидишься… Необходимо учиться вести себя так, чтобы не отвлекаться. В каждый момент нужно сохранять полное присутствие созерцания и внимания. Это приводит к спасению, когда происходит последнее благодатное преображение в глубочайших недрах человеческого духа и обретается вся полнота блаженной любви во Христе, Который заповедал нам (Ин. 14:9): Пребудьте в любви Моей. Тогда спасение во Христе раскрывается во всей полноте, как наше неотъемлемое достояние. Пребывание во Святом Духе — вот единственное правило созерцания. В таком созерцании пребывание в Духе заменяет все остальные правила.

Старец положил свою теплую руку мне на голову. Необыкновенное тепло пронзило меня от макушки головы до ног.

— Отче, подержите руку еще на голове, — прошептал я. — Мне так хорошо…

— Практикуй священное созерцание без всяких раздумий о том, что и как происходит вокруг тебя. Чтобы твое постижение действительно стало твоей духовной жизнью, ты должен оставаться в этом состоянии созерцания до конца своих дней. Скрой речь в молчании, ум скрой в безмолвии, а сердце скрой в Боге. Если для тебя каждая минута будет последней, непременно спасешься. Христос — это вечная жизнь и абсолютное и совершенное бессмертие! Откуда же в Нем смерть? Выбрось это из головы… Где укрываются птицы Небесные? На ветвях святого древа Царства Божия. Так и ты ищи укрытия в священном созерцании. Выберись из клетки привязанностей, в которую ты сам себя запер. Стань птицей Небесной и летай в свободе Святого Духа, Который дышит, где хочет, в Царстве Христовом! Твое постижение всегда пребудет с тобою, не оставляй его сам. Храни свое поведение в соответствии с заповедями Евангелия, сердце — в соответствии с непрестанной молитвой и свой дух — в соответствии со святой благодатью Духа Святого, помогая всем людям словом и делом, служи литургии, и тогда не тщетно будет спасение твое… Царство Божие всегда прямо здесь и сейчас, один Христос, — и никого иного. Когда ты спасаешься, а дух пребывает в состоянии Божественной любви, это и есть истинное Царство Божие, Царство блаженства, Царство истины, — Христа. Все абсолютно есть Пресвятая Троица. Это непостижимо! Оставь все другие дела и занимайся лишь практикой созерцания, которая поможет тебе достичь спасения…

Отец Григорий поцеловал меня в голову и попрощался со мной.

— Я могу сказать тебе еще много иного, но ты не сможешь сейчас понести. Утешитель, Которого Бог послал в сердца наши, пребудет с тобою вовеки, обучит и наставит тебя всякой истине. Он возьмет от Отчих сокровищ мудрости и ведения, как Самоистины, и возвестит тебе. Ступай же теперь и внимай себе. Ныне я исполнил свое дело. Больше не ищи меня нигде, кроме как во Христе. Панагия мазимас! Пресвятая Богородица с нами…

В воротах монастыря меня встретил озабоченный иеромонах Агафодор.

— Батюшка, а я приехал за вами! Вы не сообщаете о себе, и братья начали тревожиться. И паломники из Москвы прибыли…

— Все — слава Богу, отец Агафодор! Спасибо, что приехал за мной. Мне кажется, что я попрощался со старцем навсегда, — сказал я, оглянувшись в последний раз на монастырь.

На Новой Фиваиде меня ожидали двое гостей: протоиерей, зрелый, опытный, смотревший изучающим взглядом, и его сын, диакон, улыбчивый и открытый. Что-то их расположило к скиту, потому что в дальнейшем мы еще не раз встречались на Фиваиде, пока протоиерей не остался в братстве, проявив решительность, и не без чудесной помощи Божией.

Через несколько дней, упаковав рюкзак, я поднялся в свою пещеру и пребывал там в молитве и созерцании, не различая день и ночь. А когда спустился в скит, продолжил свою практику. Теперь молитва не отходила от сердца, совершаясь с непостижимой скоростью и я мог усиливать или замедлять ее по желанию. После ночного созерцания и молитвы, которая не прекращалась даже во сне, каждый день представлялся как блаженное зрелище чудесного и прекрасного мира, где лишь тело являлось участником различных событий, а ум находился вне их досягаемости, пребывая с Возлюбленным и Сладчайшим Иисусом. Дух, окрыленный благодатью, стал подобен птице Небесной, не оставляющей в небе никаких следов, как говорил монах Григорий.

Фиваидские отцы сообщили мне, что, пока я отсутствовал, несколько раз звонил архимандрит Пимен. Когда мы созвонились с ним, он передал, что у отца Кирилла воспаление легких и он находится в Кремлевской клинике в очень тяжелом состоянии. Немедленно мы с иеромонахом Агафодором вылетели в Москву. Расторопная инокиня София, вместе с сочувствующим нам знакомым врачом рентгенологом, провели нас к батюшке.

— Отец Кирилл уже ничего не говорит и лежит с закрытыми глазами, — шепотом сообщили нам дежурившие у постели монахини. — Хотя температуры уже нет, не знаем, как вы будете говорить со старцем… Батюшка, отец Симон приехал! — негромко позвали сестры неподвижно лежавшего духовника.

К нашему полному удивлению старец открыл глаза и сел на постели, опутанный трубками и проводами. Монахини поспешили подложить подушки ему под спину. Бледный, худой, измученный болезнью отец Кирилл был по-прежнему красив! Красив той неброской глубокой духовной красотой благодати, которая струилась от него.

— Батюшка, родной! Благодарю вас, батюшка, за все, что вы сделали для меня! Благодарю вас за новую жизнь во Христе, которую вы даровали мне по неизреченной милости Божией! Благословите…

Я припал к его коленкам, обняв ноги руками. Старец светло улыбнулся, сияя глазами, и положил руку мне на голову.

— Отец Симон, отец Симон! Рад тебя видеть, очень рад!

У старца словно прибывали с каждым мгновением силы. Сестры, стоявшие в уголке палаты и женщины-врачи начали плакать. У меня тоже слезы струились из глаз. Я не мог наглядеться на своего любимого старца: «Благодатное солнышко жизни моей, выздоравливай и укрепляйся ради всех нас, любящих тебя, отче дорогой и ненаглядный!» — неслышимые слова выговаривало мое сердце. Я не отрывал взора от сияния мудрых и добрых глаз духовника.

— Ты по-прежнему на Фиваиде? — спросил он, слегка задыхаясь.

— Да, батюшка.

— А как старец Симеон? — тихо проговорил старец своим хрипловатым голосом.

— Лежит возле храма святых апостолов Петра и Павла, отче, под кипарисовым крестом. На Рождество отошел. Отпели и похоронили на Фиваиде.

— Так, так… Царство ему Небесное! Сверстник мой, монах Симеон, да… — Духовник перекрестился. — А где теперь отец Херувим?

— На Кавказе. Уехал туда вместе с братством. А как вы, батюшка? Как себя чувствуете?

Старец снова улыбнулся своей кроткой и чистой улыбкой:

— Душа моя в неизреченной радости возносит Богу хвалу: «Слава в Вышних Богу и на земле сердца — мир Божий, всякий ум превосходящий, и в человецех, душе моей, — неизреченное благоволение…»

Словно ребенок, батюшка восседал среди белых простыней и подушек, как будто в его облике Сам Господь восседал на облаках небесных. В этот миг он был удивительно похож чем-то на Христа, вознесшегося на Небеса…

— Сестры, подарки, несите подарки отцу Симону для Афонских братьев!

Монахини принесли старцу пакеты со сладостями, которые он вручил мне в руки.

— Вам пора отдыхать, батюшка! — строго сказала монахиня, прислуживавшая больному духовнику. — Вам вредно долго сидеть…

Она сурово оглянулась на меня. Отец Кирилл послушно лег на подушки и поманил меня пальцем, улыбаясь.

— Симоне Ионин, любиши ли меня? — прошептал он.

— Вы знаете, батюшка, как сильно я люблю вас! Я очень, очень вас люблю…

— С Богом, отче Симоне, молись обо мне, а я буду молиться о тебе! С Богом! — благословил он меня.

Это была наша последняя встреча. Я вышел в коридор с лицом, залитым слезами.

— Батюшка, прямо чудо какое-то! — наперебой говорили сестры. — Старец до этого лежал, не говорил, и даже не шевелился. А тут сам поднялся и даже разговаривал так бодро… Вы бы почаще к нему приезжали, раз у батюшки от вашего приезда так здоровье улучшилось…

В Москве мне пришлось ездить с кислородным баллоном, легкие уже не выдерживали столичного воздуха. Не задерживаясь, мы улетели в Грецию. На Фиваиде нас встретили радостно. Где-то на чердаках отыскался старый пожелтевший устав скита: постная седмица, всенощные бдения по четкам, литургии по воскресеньям.

— Надо же, как получается! — радовались братья. — Оказывается, сами того не зная, мы живем по древнему Фиваидскому уставу, который благословили игумен Макарий и духовник отец Иероним!

В Фиваидскую библиотеку мы привезли из Москвы первые издания книг старца Софрония «Видеть Бога, как Он есть» и «О молитве». Почитая Афонских подвижников и учеников Иосифа Исихаста, я всей душой принял книги отца Софрония, которые словно убрали некую завесу и явили мне полноту духовной жизни и ее безграничные просторы. Благодаря чтению его книг, в сердце моем сами собой объединились все периоды моей молитвенной жизни — и в Абхазии, и в Греции. Греки, сербы, болгары, румыны и даже далекие копты, с их своеобразным Православием, — все они стали открытием глубин православного духа, который не знает границ и расстояний. Во мне созрело глубокое убеждение, что без книг старца Софрония в современном Православии образовалась бы огромная и ничем не восполнимая брешь.

Из Троице-Сергиевой Лавры позвонил отец Анастасий и рассказал, что наместник благословил издать сборник стихов из моего кавказского периода. Я хотел, было, предупредить издателя, чтобы не печатали попавшие в их руки черновики, но мой друг сообщил, что архимандрит Феофан уже благословил, не принимая никаких возражений: «Печатайте все!» Спасибо этому необыкновенному человеку, одаренному и талантливому деятелю Церкви, с которым то и дело пересекалась моя жизнь. Отец Агафодор продолжал перевод своих первых книг с греческого языка, на мой взгляд очень удачный. Но все эти небольшие радости быстро сменились сильной скорбью: я узнал, что монах Григорий скончался и погребен на монастырском кладбище. С грустью стоял я неподвижно у простенького креста. Все уходит, все лучшее, что встречалось в жизни, уходит, словно не желая быть ею, как будто с какой-то легкостью просто и незаметно оставляя ее и возвращаясь в неизменное и вечное, что не имеет в себе никакой скорби.

Монахи принесли епитрахиль и кадило. Я отслужил литию и мы с отцом Агафодором протянули у могилы монаха по несколько четок. Я присел на кладбищенскую скамью. Вдали, над редким сухим леском, кружили чайки, почему-то залетевшие сюда, так далеко от моря. По вечнозеленым оливам пробегал ветерок, заворачивая наизнанку серебро листвы и качая скорбные кипарисы. У ног примостился рыжий монастырский кот и с мурлыканьем начал тереться о ботинок. Текучие неуловимые видения жизни, в которой и я сам был мимолетной вспышкой переживаний и поисков. Даже слабое тепло зимнего солнца, греющего правую щеку, казалось светом, пришедшим из другого мира, уже оставленного мной навсегда и передающего мне свои последние теплые ласки…

Болезни вновь обрушились на меня и я со скорбью начал понимать, что климат Афона не подходит для моих легких. Зима на Святой Горе выдалась суровая. Даже Новую Фиваиду засыпал снег, отчего скит похорошел неузнаваемо — снежный покров прикрыл все старинные развалины, превратив их в какой-то сказочный город. Я углубился в рукописи монаха Григория и забыл обо всем. Его записи удивили меня. В них вперемешку были собраны его замечания по различным вопросам духовной жизни и многочисленные цитаты его любимого святого — преподобного Каллиста Ангеликуда. «Тех, которые достигли истинного созерцания, Дух Святой соединяет с предвечной красотой Божественной Троицы. В глубоком изумлении при созерцании света Троицы ум теряет способность к восприятию чего-либо иного и забывает самого себя. Человек в Божественном созерцании облекается в Небесный образ, в образ Небесного человека».

Я сидел на деревянном топчане, опираясь спиной о деревянный щит, который мне служил опорой при долгих ночных молитвах. В углу, перед иконами Спасителя и Иверской Матери Божией, тихо мерцала лампада крохотным зеленым огоньком. Дрова в печи почти прогорели, но в келье еще держалось тепло. В три часа тридцать минут слабое легкое сияние голубоватого цвета стало проявляться перед иконами, оно ширилось и росло. В лицо словно пахнуло теплым ветром. Светлое веяние благодати заставило сердце замереть от святости того, что свершалось передо мной. В углу, источая сияние или, вернее, будучи сам этим сиянием, стоял монах Григорий, с той же едва заметной улыбкой на лице, которая запомнилась мне при нашем прощании. Только ряса его была уже не черной, а будто сливалась с белизной лица и бороды. Ног его я не видел. Он как будто стоял в светящемся ореоле. В келье наступила полная тишина. Я перекрестился, забыв, дышу я или нет.

— Вот и свиделись, отец Симон… Слова, услышанные мною, не были материальными. Они словно сами были частью этого светлого сияния. — То, что тебе передано, есть вечная традиция священного безмолвия. Это Божественное созерцание никогда не может измениться или прекратиться. Никогда не оставляй исихии, и Христос заберет у тебя земное время и подарит Свою вечность. Теперь можешь жить где угодно, но всегда предпочитай уединение. Это твой путь. Всегда согласовывай свое поведение с молитвенной благодатью, свое постижение — со святым Евангелием Христовым, а свое Богопознание — с Возлюбленным Христом. Помогай всем людям молитвой, а желающим утешения и молитвенного наставления — письменным словом духовного учения. Регулярно служи литургии в уединении. Храни православную традицию исихазма и передавай ее послушным и усердным ученикам в соответствии с их способностями. Тот, кто постиг Христа, постигает и Царство Его как чистую обитель Божественного света — это есть состояние полного безстрастия и человеческого совершенства в полноте святости и любви. Для того, кто обрел подобное постижение, все является Отцом, Сыном и Святым Духом, — сказав это, монах Григорий благословил меня с любовью и вошел в великий свет…

* * *

День огромный, как жизнь,

И ночь, синеглазая, вечна.

В сердце свое

Ты поглубже всмотрись:

Там времени нет,

А любовь — бесконечна…

Братство Новой Фиваиды сообщает, что на этом рукописи нашего духовного отца обрываются. Он прекратил вести свои записи и полностью удалился в уединение… Далее мы приводим выдержки из тетради схимонаха Григория. Комментарии сделаны рукой старца.

СВЯЩЕННОЕ БЕЗМОЛВИЕ ИЛИ ИСИХИЯ

(выдержки из рукописей схимонаха Григория)

1

Созерцание — это непосредственное вступление души под покров Духа Утешителя. Святой Дух ставит сердечным законом смирение и ангельское зрение — отсутствие видения грехов у ближних и непрестанную молитву. Но даже здесь человек может повернуть вспять. Тогда он теряет и мир души, и благодать.

Вначале благодатное состояние приходит к подвижнику как мир души, потом — как духовное откровение и лицезрение Христа, пока его дух не окажется в свете Пресвятой Троицы, где он сам начинает сиять, благодаря Ее светоносности. Дух человеческий восходит к полному слиянию с Божеством как свет со Светом, со славою единой нераздельной Троицы, Которая постигается путем невидения и неведения, что само по себе есть сверхъестественное видение и ведение. Ни одним из терминов невозможно определить эту сущность, которая находится вне всяких терминов.

Предел духовного совершенства для созерцателя — пребывание в восхищении и опьянении от невыразимой близости Бога и единения с Ним. Только когда душа достигла этого единения и опьянения, благодаря Божественной милости, тогда она попирает мир, как прах. Когда ум освобождается от помыслов, для него постижение нетварного света и наслаждение Божественным блаженством становится нормой, как ранее он постигал тварные вещи и пытался наслаждаться ими.

Если на земле человек не приблизился, насколько возможно, к созерцанию Христа, он наследует участь праведников Ветхого Завета, которые ожидали Его, но не узрели. Чистота тела и души еще не есть стадия духовного совершенства. Оно приходит тогда, когда свободны ум, или сердце, от всех привязанностей и образов греха.

Бога Отца в полноте видит и знает только Христос. Духа Святого видят святые, а Сына Божия могут видеть и обычные люди, по милости Самого Господа. Тот, кто не лицезрел Бога, пребывает среди мертвых. Совершенный созерцатель — это душа, обнажившаяся от мира и в смирении созерцающая Господа, пребывающего на Небесах сердца человеческого. Бог дарует созерцающей душе Самого Себя вместе со всем, что имеет, — все великие сокровища премудрости Божией. Блаженны чистые сердцем, ибо они в этом сердце узрят Бога.

Когда человек достигает очищения ума, его ум уподобляется Самой Истине. Когда его сердце становится чистым, оно преображается Духом Святым, а когда слова и понятия такого человека чисты и он проповедует людям Евангелие, то он становится подобным Сыну Божию.

Чистота сердца — это ясность ума, приводящая к познанию таинств Божиих. Когда ясность ума достигает степени совершенства, тогда человек вкушает истинную духовную радость во Святом Духе. Оставляя обычные помышления, непрестанная молитва возводит ум к созерцанию красоты неведомых глубин Божиих, где последней гранью постижения и видения является изумление. После него дух человеческий вступает в невидение и неведение постижения, превосходящего ум.

Тогда в человеке рождается истинная любовь к ближним и действительное смирение пред Богом и пред людьми. Такой обоженный человек видит людей такими, какими они созданы ради постижения богоподобного бытия в состоянии преображенного духа, который никогда не помышляет о грехе, ибо для таких богов уготована вечная жизнь, протекающая в истинности Божественной мудрости. Это есть состояние обожения во Христе или дарование сыноположения в Боге.

Умственное жительство с отсечением помыслов — выше телесных трудов и аскетики, которые необходимы для обуздания тела. Умственное жительство имеет целью молитву без рассеянности и отсечение всех дурных помыслов и привязанностей, но лишь силой Святого Духа мы обретаем чистоту сердца, светлость души и ясность ума, что дает возможность вступить в духовное жительство.

Священное безмолвие — это полное умиротворение души в Божественной благости и тишине всех движений ума. Вершина Божественного ведения есть неведение, более высшее, чем ведение. Духовное созерцательное жительство — это чистое изумление пред Богом в духовном свете веры и ясность ума. Оно есть восхищение ума пред Богом и превосходит всякое ведение.

Чистый умиротворенный ум зрит самого себя, подобно ясному небу или же кристалловидному свету. Он постигает свое истинное бытие, как сотворенную Богом духовную личность. В совершенной наготе от всех представлений ум вступает в видение неизреченной славы Божией, где уже невозможно быть ни слезам, ни воздыханиям, ибо там человек забывает о себе. Это есть откровение грядущего небесного жительства, которое будет после всеобщего воскресения.

Каждый раз при обильном излиянии Святого Духа душа предполагает, что достигла последнего предела. Но, входя в новое видение, охватывается еще большим изумлением от изобилия света, забывая предыдущее и вновь полагая, что постигла предел всех пределов. Ум, обретший чистоту и ясность во Святом Духе, получает способность иметь созерцание Святой Троицы, превосходя всякий порядок.

Мирской человек обращен всецело к плоти и телу с его похотями. Духовный обращен к Богу и созерцанию Его свойств. Чистота от страстей достигается только в духовном чине, когда вся душа целиком обращена к Богу и открыта для действия Его Духа.

Даже если мы отреклись от мира, нужно жить, уважая внешние обстоятельства и помня о нуждах людей. Хотя мы знаем о высоком состоянии Божественного созерцания, выводящего нас полностью из этого мира и его забот, тем не менее, пока мы не свободны от него, для нас продолжают существовать его условия, пусть даже мы полностью преодолели их.

«При виде невыразимой красоты Бога душа уязвляется Божественной любовью и пылает ею. Божественная любовь — это без-страстная страсть, когда душа пылает любовью одного только пламени Духа. В созерцании всегда постигается больше постигнутого и обретенное не ограничивается самим собой, но предел обретенного служит для восходящего началом искания высших благ. Непрестанно преуспевать и никогда не прекращать восхождения есть истинное наслаждение для души ее Возлюбленным» (Святитель Григорий Нисский).

Душе человеческой изначально присущи созерцательная любовь единения с Богом и созерцание Его красоты и славы. Божественная любовь есть опытное постижение этого единения во всей его полноте. Единение с Богом совершается через созерцательную любовь, а Божественная любовь есть сила этого единения. Когда душа пленяется Божественной любовью, то еще больше опьяняется ею и стремится к ней в такой степени, что не может никогда насытиться ею.

В очищенном и просветленном сердце человеческом рождается сияние славы Божией. Оно содержит в себе благодатную воду живую, всегда текущую и никогда не истощающуюся. Зрачок человека пусть и мал, но вмещает в себя весь мир. Так и духовное сердце объемлет собою всю вселенную.

Видение Божественной сущности недоступно не только человеку, но и всякому разумному естеству. Бог превосходит всякое ведение и ускользает от всякого познания логическим умом, ибо Он — тот Бог, Который положил тьму… в покров им (Нав. 24:7; Пс. 104:39). Это есть сокровенный мистический опыт Самого Бога.

«Светозарная непостижимость сущности Бога соответствует самой глубокой степени созерцания, в какой Бог дает ощутить душе Свое присутствие. Итак, будем просить в молитве войти в это непостижимое, высшее всякого света, и, путем невидения и неведения, увидеть и постичь Того, Который пребывает выше видения и познания. Это и значит не видеть и не знать. Ибо поистине в этом состоит видение, ведение и прославление подлинно Того, Кто выше всякого познания, путем отречения от всех сущих (Дионисий Ареопагит, епископ Афинский).

2

Божественное восхищение повергает ум и тело в неподвижность. В таком изумлении ум неподвижен и упоен видением. Он пребывает вне всякого движения и всякого желания. Светоносные опытные переживания влекут ум к новой степени созерцания. В этом созерцании он становится, в изумлении и неведении, единым с Тем, Который пребывает в нем и исполнен неизреченной жизни. Это состояние может продолжаться от нескольких часов до нескольких дней и даже недель. От восхищения ум приходит к изумлению, воспринимая новое восхищение и обретая светозарное созерцание славы Божией, где вступает в Божественную непостижимость.

Умножая безгранично Свое присутствие, Бог делается все более непостижимым. Когда действием Духа наша душа подвигается к созерцанию, то чувства и действия ума становятся излишни, равно как и его мышление. Тогда душа, благодаря Непостижимому, становится боговидной и сияет лучами света Владыки Господа, воспринимая их без участия глаз.

Бог — сокрытая и непостижимая Сущность, Первое Благо, Начало всех начал, пресветлый Свет, дарующий человеку наибожественнейшее ведение, которое достигается через неведение в единении, когда ум, удалившись от всего сущего и отрешившись от самого себя, соединяется с непостижимой Светлостью. Он соединяется с Богом только прекратив рассудочное действие, каковое соединение неизмеримо выше всякого действия и познания.

Блажен тот, кто достиг крайнего неведения и пребывает в неведении всего здешнего. Душа приходит в созерцание не благодаря чему-то внешнему, но получает благодатные откровения внутри себя, внезапно и неожиданно, без какого-либо ожидания. Неведение глубокого восхищения в созерцании становится сверхпостижением непостижимого Бога.

Ум знает, что он знает Бога, но что он постиг, не знает. В неизреченном свете Святой Троицы ум делается слеп в отношении всех других впечатлений и не видит ни других созерцаний, ни чего бы то ни было иного, пребывая в неслитном единении с Божественной Троицей и в неведении самого себя. Неведение Несозданного есть превосхождение над умственной деятельностью в недвижимости созерцательного постижения.

Сокрытая Божественная Сущность есть предел всякого ведения, где преобладает чистое неведение, превосходящее всякое разумение и мышление. И это есть несозерцание созерцаемого. Божественное созерцательное неведение — это через невидение созерцать Несозерцаемое и через неведение постигать Непостижимое.

Слава Божия зрится через невидение и познается через неведение. Сокровенное и священное безмолвие становится созерцанием несозерцаемой сущности, становясь постигающим несозерцанием. Душа входит в святой свет в высочайших светоизлияниях, поглощаясь славой этого видения и восхищения им. В этой славе она забывает свое собственное бытие, поскольку соединяется со светом славы Высочайшего Блага.

Божественное и священное безмолвие есть жизнь вечная. Безмолвие речи и мышления в созерцании становится безмолвным опытным познанием непознаваемого Бога. Выходя из созерцания, созерцатель видит мир как продолжение созерцания. Даже неблагоприятные обстоятельства укрепляют устойчивость его созерцательного устремления.

По мере того как созерцание развивается, чистота ума становится ясностью видения и ведения, исчезает различие между созерцанием и периодом несозерцания, становясь непрекращающимся процессом спасения. В этом состоянии созерцания прекращается не только мышление, но и сны, и созерцатель день и ночь пребывает в свете созерцания. Ум полностью блаженствует в Пресвятой Троице, цели своего упования, и прославляет Ее в сокровенном безмолвии.

Тайна откровения Божества покрыта безмолвием и не поддается описаниям. Ум, достигнув Непостижимого, пребывает в крайнем безмолвии. Блажен, чьи помыслы в созерцании пришли в безмолвие, благодаря силе восхищения его ума, который успокоился от безостановочного мышления, и в этом таинстве невыразимого созерцания Бога наслаждается Им в безмолвном покое.

Троичное Божество — источник неописуемого блаженства, сокрытого в безмолвии. Душа становится неиссякаемым родником, откуда бьет благодать, превосходящая человеческую речь. Это средоточие чудесных видений есть место Божественного изумления, окруженное оградой безмолвия. Язык немеет от восхищения, а сердце воспламеняется святой любовью, возводящей дух в безмолвие вечной жизни, где, по причине созерцания, нет ни движения, ни неподвижности.

Душа, входя в Божественное просвещение, оберегается силой благодатного созерцания от дерзкого проникновения в глубочайшие таинства. Пылая огнем и духом, в горячем стремлении, соединенном с восхищением, душа оживляется живым излиянием благодатной силы Пресвятой Троицы. Слава красоты Божией соединяется с умом, восхищая его к сверхнеобъятному Богу, приводя в изумление, исполненное блаженства.

Возвышенное сияние сокровенного Бога озаряет созерцание. Умопостигаемое благодатное и светозарное море Господа нашего Иисуса изливается в души, созерцающие Божественное совершенство. Вслед за очищением сердца следует его просвещение благодатью, после которого она вступает в единение с Богом, созерцая Его совершенство. Слава Божия — это Его свет, озаряющий ум во время созерцания. Душа обретает только одно знание — знание того, что Бог непознаваем, преисполняя Своей непостижимостью созерцающую Его душу. Она переходит от одного возвышенного созерцания к более возвышенному и глубокому, упрочиваясь и просветляясь в нем созерцаемым светом.

Сердце становится духовным благодаря вселению Святого Духа. Это есть возделывание сердца. Не бывает духовного совершенства без мистического опыта. Духовное ведение совершенствуется постепенно. Все знамения и чудеса, совершаемые в целом мире, не сравнятся с тем, что человек обретает в уединении в священном безмолвии Божественного созерцания.

Возлюби бездействие уединения более, чем насыщение голодных целого мира и обращение многочисленных народов от заблуждения к почитанию Бога. Если ты любишь Христа от всего сердца, ты должен стать как бы огнем, к которому ничто не приближается, не воспламенившись от него. Пусть твое бдение будет умеренным, твой пост соразмерным, но горячность созерцательной любви твоей пусть не знает границ.

Памятование о твоем Господе — да будет более постоянным в твоем сердце, чем дыхание в теле. Ум, приявший Духа Утешителя, орошает, как источник, бьющими из него водами, души тех, которые жаждут ведения Бога. И чем больше наполняет их, тем больше изобилует ведением. Одна и та же дверь и в Небо, и в наше сердце, ибо Тот, кто пребывает в сердце, есть Тот же, Который царствует на Небесах.

Те, которые кичатся суетными помыслами и опираются на одни телесные труды, презирают духовные образы жительства и отвергают созерцание, которого они себя добровольно лишили. Удаляйся от них. Практикующий созерцание всем сердцем минует все зримое и легко погружается в свет духовный, в священное безмолвие созерцания. Это созерцание надлежит чтить благоговейным молчанием.

Созерцанию Бога непременно свойственна истина и простота. Истине свойственна светоносность, а простоте — отсутствие помышлений ума. В умудряющем свете Животворящей Троицы происходит испепеление страстей, возрастает ревность к добродетели, пробуждается нескончаемая Божественная любовь и, благодаря ведению, возрастает сила Духа. Нетварная лучезарность благодати и пресветлое величие Божества, неизмеримо превосходя ум, приводят его в крайнее смирение.

Что привлекает в душу Христа? Нищета духовная, постоянный плач, кротость в стяжании добродетелей, жажда исполнять евангельские заповеди, щедрость милосердия, чистота сердечная, мирный настрой души, образ жизни евангельский и праведный, насколько это доступно, перенесение ради Христа и любви к Нему любых оскорблений и даже гонений и неутолимое непрестанное моление.

В приготовлении к созерцанию больше всего цени внимание, соединенное с целомудрием, молитву, совершаемую непрестанно с сердечным покаянием, душевное устремление к Богу и усердие в возогревании Божественной любви и венец всего — бесстрастие с ведением.

Созерцание оживляет омертвевшую душу и возжигает сердечный огонь, заставляет проливать потоки слез от упоения, а тело делает неподвижным и расслабленным. Душа, охваченная сном в этом мире, находится словно в оцепенении. Созерцание побуждает ее оставить все видимое и встать рядом с Возлюбленным Христом, найдя в Нем упокоение. Бесконечно жаждет душа желанного Христа и, напрягая все силы, восторгается в созерцании Бога, Живого и Животворящего.

Тогда Дух Святой побуждает ее устремиться ко Христу еще более и настраивает возжаждавшую душу к созерцанию. Священное созерцание просвещает прильнувших ко Христу, разверзает Небо и показывает всю красоту Божества. Душа, восходя в Духе к Троице, обоживается и, обоживаясь, начинает достигать Божественного созерцания. Она восходит в созерцании руководствуясь путеводным светом Христовым вместе с сияющим в сердце воистину животворящим и освящающим светом Его благодати. В созерцании душа полностью отказывается от всего земного, приходит в изумление, сочетается с Богом и соединяется с Его светом. Тогда расслабляются телесные члены от непереносимости и несказанности духовного блаженства, которое сотворяет ее богом, являя чудо, превосходящее всякое разумение.

3

Созерцание для тех, кто в безмолвии, при содействии благодати, законно обитает в духовном свете, кто приобрел в боголюбивом смирении духовное неусыпающее око и, благодаря непрерывному созерцанию, устремляется к умопостигаемому, а затем к тому, что выше. И столь великий плод радости удается им оттуда стяжать от созерцания славы Божией, что затмевается для них слава видимых чувственных вещей, подобно тому как от восходящего солнца меркнет крохотная звезда. Но до этой степени доходит младенческое созерцание. А цветущим возрастом назову созерцание Лика Божия и вышеестественной красоты, и неприступности ее славы, и непревзойденности сияния.

Где пребывает единовидное видение ума и обожествляющее постоянство, там и безграничность и необъятность, отсутствие представлений, безвидность, творимая наитием Святого Духа, преодолением всех чувственных вещей и умопостигаемых творений, какие только ни есть. И в такой момент Непостижимость принимает созерцателя, восшедшего через созерцание в такие видения по благоволению Святого Духа, вышеестественно и таинственно впуская его в Себя зрителем, отторгнутым от всякой связи с миром и от любого мышления. Вместе с этим возникает блаженная Божественная любовь и свойственное ей горение, и несказанная радость, и наслаждение в истине и Духе — таковы залоги обожения и любви Божией, надмирное соединение с Богом.

Доступное совершенное созерцание и видение Бога суть дары Божии, уделяемые через Духа Святого. Бог недостижим для духовно мертвых. А мертвыми становятся согрешающие без обращения и покаяния. Струи благодати Божией источаются и льются повсюду, но пользу приносят лишь тем, кто живет и движется стремлением и верой ко Господу.

Тот, кто стремится единственно к Божественному постижению, бывающему от несложного созерцания Бога, которое есть врата совершенства, сокровищница Небесной любви, спешит прийти к созерцанию с прямотой и безыскусностью. Простирай усердие свое и рвение вплоть до созерцания этой Божественной красоты, в точности постигнув Божественную истину и научившись всему, что в согласии с ней. Предел всех добродетелей — вышеестественное Божественное единение во Святом Духе, без которого, если даже исполнить целую вселенную всевозможных заповедей, нельзя быть во всех отношениях беспорочным, ни таким, как требует закон Духа.

Каждому дается явление Духа и созерцание, ни в коем случае не напрасно и не просто так, но на духовную пользу. А кому не полезно, тому не является. Божественная благодать исполнена благ и тысяч доброт, животворящая, озаряющая, освящающая и обновляющая тех, в кого вселяется и кого показывает согласно образу Божию и подобию. Она соединяет с Богом и обоживает душу, но избегает неверующих и нечестивых, ибо даётся одним лишь верным, которые являются истинно верующими.

Благодать требует дел по заповедям, чтобы вера была живой и подвижной, а не мертвой и недвижимой, состоящей из одного лишь рассуждения. Для исполнения заповедей и послушания им необходимы отвага души и мужество. Остальные остаются жить лишенными Духа и потому уподобившимися мертвецам. Дух Святой не следует прихотям тех, кого Он животворит, но, как Утешитель, увещевает их к истине, покаянию, молитве и созерцанию, содействуя их спасению.

Бог допускает, чтобы на имеющих Духа навлекались скорби соразмерно дару благодати. Тогда в меру веры и согласных с нею дел Дух являет причастникам Свою славу. Чистота сердца возникает, если кто-либо избирает быть целомудренным и держаться истины, быть великодушным и творить благо. А если кто приложит и безмятежность, и уединенность, и угашение страстей, то он достиг места и состояния возвышенной чистоты. А если он еще потрудился в бдении и подобающем чтении, то достигает состояния еще большей чистоты, которое можно стяжать человеческими усилиями.

Такие души приемлют явление Животворящего Духа, соединяющее со светом и боготворящей силой, путеводствующее, выправляющее, научающее созерцанию Божественному и надмирному. Тогда душа, утонченно созерцая должное, благодаря превышающему ум озарению Духа, воспринимает духовную сияющую чистоту, приближаясь в созерцании к Богу, всецело предаваясь Ему и созерцая Его славу. Соединившись всецело с Богом, оно обретает совершенную чистоту, которая дается по благодати Духа Святого.

Для принятия Духа необходим покой от всего внешнего и полнота внутренней свободы, благодаря безмятежности, если кто намеревается пребывать внутри себя через молитву и благодать, дабы не угасла эта благодать от смятения мира при соприкосновении с ним. Подобает продвигаться к духовной благодатной чистоте согласно чину смирения и послушания старцу, отринув всякую самочинность и своеволие, которое есть медная стена и преграда для духовных благ.

Горько видеть тех, кто прежде обучения предварительному стяжанию добродетелей и очищению от страстей и помыслов дерзают стяжать непрестанную молитву и даже созерцание. Все они, возомнившие о себе, укореняются в губительной и тяжелейшей страсти заблуждения. Наш Христос сделал любовь верным признаком Своих учеников, затем через смирение сделал блаженными смиренных сердцем и творящих молитву с надлежащим бодрствованием, обещая таковым Божественное усыновление.

Тому, кто устремился к Богу, следует использовать добродетели, как инструменты. Какой мастер работает без таковых орудий? Затем следует укротить тело, стремящееся к своеволию, а когда оно смирилось, то лишь тогда направлять его молитвой к священному созерцанию. Целью же созерцания является животворящее и сотворяющее Божеством вселение в нас Бога во Святом Духе через чистоту, то есть безупречность в вере. И если кто не обретет сего еще здесь, не будет жить с Богом, но ужасным образом будет чужд пребыванию в Нем и с Ним.

Благодать Духа, пребывающая в сердце, направляет ум, получивший благодать, ввысь, к Богу. Она обучает и показывает ему наднебесное и позволяет милостиво находить себя без заблуждений и ясно узревать умственно. Опытными в подвижничестве отцами она называется силой безмятежности, при наличии которой наступает подходящее время для безмолвия, для молитвы и созерцания. А без благодати не время заниматься этим даже много повидавшему старцу.

В первую очередь следует стремиться не к безмятежности и уединенности, но к духовному невещественному созерцанию. Только пусть стремящийся да будет в подчинении у своего наставника и учителя. Пусть вообще все, что ученик собирается делать, будет по выбору воли и рассуждению того, кто прошел дальше, будь то пребывание в безмолвии, внимание ли, слезы, — все то, что следует совершать ради обретения в себе Царства Божия, и согласно с ним — созерцания.

Ибо таким образом послушник становится любезен Богу и достигает спасения, а то, что вопреки воле старца, пусть даже кажущееся лучшим из благ, окажется пустым и преисполненным заблуждения и вообще мерзким. Следует знать, что не ранее сорока лет нужно избирать уединенное жительство, хотя бы кто и сподобился величайшего наития Духа. Необходимо, чтобы телесный порыв увял и угомонилось сильнейшее восстание страстей из-за изощренных демонических натисков и нападений.

Те же, кто или по возрасту, или по немощи не могут жить в послушании, пусть проводят жизнь в смирении во всех своих делах. А желающие уединенного жительства — да бегут в горы и в пустыни, по двое или по трое, или вдесятером, бок о бок и единодушно, поистине братски и кротко пусть живут с любезной Богу любовью и ищут спасения. Они найдут совет и подсказку от более преуспевающих, последовательно ведомые в духовной жизни.

Так достигается разумение в безмятежном житии и так, через молитву и смиренное рассуждение, вселяется в душу благодать — вернейший и истиннейший учитель всего благого. С нею приходит духовное созерцание, которое начинается от святых Писаний, утверждающее краеугольное основание видения, неразлучного с верой. Оно ведет ум в безвидность, бескачественность, бесформенность, неосязаемость и неопределенность, изменяет сам ум, делая его таким же, как объект его созерцания, а по временам дивно приводит его к единовидной Непостижимости. И вообще, созерцание возводит такой ум к вышеестественному состоянию, когда Божественная любовь неложно и явственно расцветает в душе, возрождая душу к Божественным единениям и боговидным переживаниям в духовном свете.

Таковы состояния, которые божественно испытывают те, кто пришли со смирением к Иисусу, и это есть безошибочные признаки Царствия Божия: внутри себя стремиться к созерцанию и молитве и усердно заниматься всяким Божественным искусством — умному трезвению и наблюдению за умом. Это весьма похвально и далеко отгоняет заблуждения. А то что монахи прежде этой практики или вместе с нею стремятся к пророчествам и прозрениям, или еще к каким бы то ни было знамениям, или к тому, чтобы видеть Ангелов или слышать их гласы, или воспринимать Божественный свет, словно хотят ухватить его внешними чувствами, — вот это не только чрезмерно, но и абсолютно не свойственно этому состоянию святости и есть на самом деле ров ужаснейшего заблуждения.

Те из евангельских заповедей, которые исполнились, приписывай помощи и поддерживающей тебя благодати. Что касается заповедей, которые оставляешь без внимания, то в этом вини вялость своего произволения и помраченность своего ума. Как можно скорее воспрянь от поражения, не допуская ничему дурному стать навыком, ибо долго длящиеся привычки трудно устранять. Молись в смирении и кайся искренне, прося Христова заступничества, ни в коей мере не уступая тем помыслам, от которых потерпел поражение посредством пагубного небрежения или малодушного отчаяния. Держи себя в терпении и уповании, которые являются основами добродетелей, сотворяющих душу божеством, и без которых всякий будет воздвигать добродетели словно бы на воздухе.

Умоляя и не получая, тебе не следует впадать в уныние, ибо придет Божие заступление и защитит тебя, когда нужно. Ты же, ободрясь и припав к Богу в смиренном умонастроении, никогда не прекращай умолять. В надлежащее время Христос является тем, кто с верой просит и сражается за них, когда они нуждаются в помощи. Совершеннейший вход в Царство Небесное бывает многими скорбями. Поэтому тебе подобает через благие надежды стяжать терпение, если веришь как должно, что поистине много скорбей у праведных, и от всех их избавит их Господь (Пс. 33:20). Ибо хранит Господь все кости их, то есть душевные силы. И далее: ни одна из них не сокрушится. Ведь даже когда духоносец страдает и поскользнется, склонясь ко греху, благодать не позволяет ему впасть в погибель. Ибо когда он будет падать, не разобьется, поскольку Господь поддерживает руку его.

4

Все это для того, чтобы каждый ясно познал бы немощь и бессилие своего ничтожества в Божественнейшем и Прекраснейшем. Неоткуда у него взяться ни любви к добродетели, ни к возделыванию ее, ни к стремлению к ней. Отсюда он обретает самоукорение и приходит в боголюбезное смирение, наилучший и неприступный оплот добродетелей. Затем со всем душевным усердием приникает он к Богу, Подателю всего благого и прекрасного: совершенных и вышеестественных благ, достигаемых молитвами и слезами, припаданием и воздыханиями, вместе с терпением, возникающим от упования на Бога.

Никакое из благ не может обрести завершение без содействия Бога. И те, кто ясно осознал это, приобретают терпение со смирением и никого не осуждают. Поэтому они удостоены Божественных и вышеестественных даров благодати, по образу и подобию Божию, и, в целом, обожения и связанной с ним Божественной любви и созерцания. Озаряясь и совершенствуясь, насколько это возможно, они восходят от славы в славу, преображаются и переходят к Божественным и неизреченным созерцаниям и глубинам Божественных таинств, облекаясь вышенебесной мудростью и радостью.

Ищи, как сказано, и поселяйся в Пресветлом Боге через терпение, происходящее от веры. И ты не лишишься Царствия и Его Божественных даров, будешь общником Его непостижимой славы. Тогда душа человеческая, о чем для всех Ангелов страшно даже помыслить, станет наследницей Бога, Который надо всеми. Вначале на краткий миг является Божественное благоволение, и утешение, и надмирный свет и красота, с непереносимой славой Христа. Тогда вся душа становится охваченной Божественной любовью. Затем она восходит с сильнейшим устремлением со Святым Духом и заглядывает за грань всего сущего, входит в скинию нерукотворенную, где находит Христа, сидящего одесную славы величия Отца.

Там она дивно наслаждается неизреченной красотой и входит в изумление от столь великого созерцания и блаженства, без сомнения говоря: „Никогда не отступлю от Тебя и от Твоих благ, Иисусе“. Надлежит тебе быть стойким, готовым к обороне, полностью вооруженным, готовым к сражению и сопротивлению, стремясь неисходно удерживать такое вышеестественное созерцание. Единственно смирение омывает созерцателя от всякого заблуждения и ведет его к неколебимому совершенству.

Лишь в благодати душа ощущает собственную немощь, переменчивость, безрассудство и безумие. И так осуждая себя, она входит в крайнее смирение — в истинное самопоношение, безукоризненное, беспримесное, любезное Богу, стоящее в преддверии Божественных таинств и Самого Бога, без всяких мысленных скитаний. Вне искушений и всевозможных скорбей созерцательные души могли бы впасть в самомнение, надменность и вступить на путь мерзкой горделивости с презрением к людям, которая является причиной и началом всякого греха, ибо склоняет последователей своих тяжко преступать заповеди.

Как только у души не станет искушений, все будет отброшено — мужество, рассудительность, целомудрие, трезвение, бодрствование, воздержание, молитва и всяческие добродетели. Как это ни удивительно, но Божественная любовь, стяжавшая Небесные блага, часто обретает свое начало из искушений. Получая в искушениях поддержку Божию, мы с большим напряжением остаемся ей верны. В таком неисходном постоянстве пред Иисусом, склоняя голову в молитве с подобающим покаянием и искренним расположением ума, мы приготавливаемся созерцать Его славу и величие.

Тогда душа весьма благодарит Бога за натиск искушений, ибо именно они становятся основой Божественной любви. „Благо мне, — молвит душа, — что Ты смирил меня, дабы я научилась праведным судам Твоим“. Эти искушения отводят душу от терзающих ее демонов, упокаивая ее в покаянной молитве и Божественном созерцании. Мы лишь показываем нашу надежду на Тебя, Человеколюбие, а Ты изливаешь на нас неизреченную благодать Твоего Животворящего Духа, обещанную в дар верным. А когда мы в сокровенном созерцании приникаем к Тебе, Божественная любовь начинает пробуждать душу к живительному горению и подавать ей надлежащее блаженство.

Предел всякого духовного восхождения — Божественное любовное упоение и нескончаемое восхищение, соединяющее с Богом, и частые изумления, подаваемые энергией Духа. Бог, вечная и сверхсущностная Жизнь, произвел прекрасное, упроченное и совершенное. Тем более Сам Он будет прекраснейшим, прочнейшим и неизменным в Своем совершенстве. Нам же, укореняясь светозарным дарованием и Духом Святым, следует замкнуться в келье своей и всему научиться в надлежащее время от Духа, или, если кому угодно, от священного помазания, оставаясь стойкими в созерцании, молясь в смирении, исполняя что должно.

В келье же должно исполнить свое предназначение в покаянной молитве, сделав ее непрестанной. Пока душа еще лишена действующей благодати и подвизается лишь одним упорством ради веры, для ее безопасности лучше пока не пребывать в полном уединении. С того же момента, как от посещения Божия и по Его неизъяснимой благости, душу осеняет животворящий озаряющий дар и дуновение Святого Духа и наполняет духовное сердце действующей энергией, которую опытные в безмолвии называют трезвением ума и исихией, с благословения наставника ей открываются врата безмолвия, уединения и созерцания.

Лишь тогда причастник благодати в вечно движущейся из сердца силы и энергии Духа может воистину ощутить и сказать: „Я сплю, а сердце мое бодрствует“. Тогда в надлежащий срок после сорокалетия приходит время для безмолвия, поскольку наступает перерыв в чтении и пении, а вместо этого — пребывание в непрестанной молитве в полном молчании и устремление в сокровищницу сердца. Приходят терпение и посильные бдения, умопостигаемое видение и созерцание, со слезами устремление ума горе к Богу, умное снятие завесы с таинственной и надмирной Непостижимости, Божественная любовь и вызываемое ею вразумление и обожение, когда благодать властно гасит человеческие помыслы. После этого вышеестественно и духовно совершается празднество Бога и благодарение, и восхваления Ему.

Тело в трезвении ума сидит на низкой скамье или же на жестком одре в полной умиротворенности, без какого-либо движения и шевеления, а ум собранным образом вступает в глубины сердца. И телу достается тогда тяжкий труд, не физический, а труд совершенной бездвижности и замирания, так что даже останавливается и само дыхание. Тогда приступаем, как сказано (Пс. 131:4): Не дам сна очам моим, и веждам моим — дремания, доколе не найду места Господу, то есть пока по благодати не окажусь во внутренней глубине моего сердца, среди зримой усталости моего тела. Доколе не вошел… во святилище Божие (Пс. 72:17), то есть в сердце, которое стало в Духе обиталищем Бога и местом устроения благодати.

Пока сила и энергия Духа Святого не охватит мастерскую помыслов и престол ума (разумей — сердце), не начнет явно и непосредственно действовать в нем, созерцание не входит в святилище Божие. Ныне ум со своими силами ниспал из естественного места обитания, то есть из сердца, и колеблется помыслами и не может в силе свободно распоряжаться своими способностями, но разделен, немощен и нищенствует без благодати. Будучи разделенным помышлениями, занимается множеством суетных вещей. Поэтому такое убийственное разделение требует занять ум многими видами духовной практики, то есть пением и чтением, а наиболее — внимательной молитвой с посильным рукоделием. Все это для того, чтобы упредить его поползновения к порокам из-за его разделенности.

Наш греховный ум как бы скрывает своим греховным видением чистую картину Божественного бытия, набрасывая на нее пелену помышлений. Если грехи отсутствуют, душа ясно постигает, что все, сотворенное Богом, есть благо. Если мы зависим от ума, то мы его рабы. Если же зависим от Духа Святого, то мы — сыны Божии, сыны свободы.

Когда же в сердце воссияет действующая благодать и ум будет зреть ее там, и будет ею утешен и призван, и оба — ум и благодать — станут дух един, тогда ум будет введен внутрь сердца и в силе Духа окажется в своем естественном месте, соберет силы и станет собой. Приведя из дальних странствий свои помышления и восстановив свою неразбросанность, он собранно и цельно приходит в единение. Дух незыблемо водружает ум внутри сердца, словно на некий трон. Он озаряется и от этого созерцает таинственные откровения, которые ему невозможно было прежде узреть из-за собственной неустойчивости и отсутствия просвещающего Духа.

Ум, блаженствуя в духовной радости, созерцает славу Божию, восприняв полноту богатств из сокровищ мудрости и ведения. Он погружается в глубины Божественного блаженства и законно царствует над своими способностями, стойко противостоя чуждому помыслу. В созерцании не следует делать попыток что-либо увидеть. Божественное Откровение приходит само, как дар Святого Духа. Когда мы развиваем созерцание, это есть начало обожения, а когда овладеваем им в совершенстве, это есть завершение обожения и предельное подобие Богу. Духовная мудрость — это совершенная чистота сердца и ясность ума, окрыляемых веяниями Святого Духа.

Тогда сокращается время для песнопений и чтения, и вообще — всякое строгое установление их меры полностью отвергается. Остается лишь один неписаный устав и предел вниманию — надмирное единение внутри сердца ума с благодатью Духа, вышеестественное созерцание через Духа или с Духом, распознавание Духа в себе, и ничего более. Итак, сидя в келье, а часто от изнеможения и лежа, находясь в состоянии отрешенности и безмолвия, следует удерживать ум в таком созерцательном состоянии до тех пор, пока от расслабленности тела, или от какой-либо внешней причины, или беспечности ума, та животворящая сила Святого, просвещающего и озаряющего Духа не ослабеет и не отойдет. Тогда же вновь следует раздуть ее пламя и снова приводить в движение возобновлением одной-единственной, без помыслов, непрестанной молитвы.

Если же из-за какой-либо потребности это не по силам, надлежит быть, сколько возможно, немногословным и удержаться в молитвенном созерцании. Когда же не удалось взойти к созерцательному совершенству, требуется чем-то заняться, можно выйти из кельи, немного походить и быстро вернуться. Затем вновь войти в сердце и держаться созерцательной практики, перемежая ее с непрестанной молитвой, с мужеством и наитием Духа, которое не замедлит прийти и будет сильнее.

Чтение же в безмолвии, хотя оно само по себе и полезно, и в иное время кто-то пожелает получить в нем прохладу отдохновения, обращает ум в смятение, как ничто иное, и склоняет к рассеянности. Поэтому его следует сильно сокращать, пусть даже это и подходит для хранящего безмолвие.

Созерцающий подвижник непрерывно сидит на низкой скамье или на одре. Он созерцает, подобно Ангелам, и хранит молчание. И совершенное видение присоединяется к нему Духом, вместе с Которым он созерцает, а можно добавить, и обоживается, Святитель Григорий Богослов сказал, что такое безмолвие является и боготворящим.

5

Заметь, что через огонь распознается боговидное действие энергии Божественного Духа. Так пророк Илия переселяется из этой жизни к Богу на огненной колеснице, и тот же образ сохраняется у апостолов, когда они увидели, что в них вселился Дух. Они ощутили сильный ветер, потом словно языки огненные, затем Он наполнил их Собой. Однако это снизошло на них со столь великими бдениями и тяготами, и по прошествии длительного времени! Столь нелегка добродетель и требует великого упорства, терпения и неослабевающего стремления к цели.

Бог сотворил человека без помыслов, вложив в него дар все постигать сердцем. Бесы нашли доступ к его душе, соблазнив ее земным знанием и помыслами о вещах мира сего. Поэтому первое дело для души — изгнать гордые помышления и обрести благодать для свободного постижения в Духе Святом Творца видимых и невидимых.

Когда очистившаяся душа принимает венец Божественной славы, безначальный и вечный, украшенный вышеприродной благодатью и бесконечно блистающий, то, достигнув несложности, она в простоте вступает в единовидное созерцание Бога, сверхсветлое и неизъяснимое. И так, через непорочное, то есть соединяющее с Богом, единение душа становится вместилищем чистоты и сокровищницей всякого освящения, совершенно не имея ни пятна, ни скверны.

Те, кто неизреченно и таинственно соединились со Христом через явную силу и энергию Святого Духа, обретают себя в Господе, вступив в нерукотворенную скинию, во Святая святых, куда словно Предтеча для нас первым телесно вступил Христос, Который потом явственно вселяется в души богоносцев, становясь их Женихом и близким другом.

Единство Святой Троицы невообразимо, а нераздельность Ее непредставима ограниченному уму. Ни в чем не давай опору мысли, пусть она исчезнет. Ведь истинная жизнь не в мысли, а в благодати. Не думай дурно ни о чем, даже о делах лукавого, но не подражай ему в гордыне, хитрости и ненависти. Когда ум взволнован и расстроен, то возможны уловки лукавого. Будь постоянно собран и бдителен.

Пока в уме нет мыслей о вещах, всюду видишь Христа. Не ломай себе голову над тем — спасешься или не спасешься, отсеки раз и навсегда эти помыслы, и войдешь в мир благодати, безмолвия и тишины Христовой. Непрестанная молитва есть изгнание из души лукавого. Преобразив ее благодатью, побеждают всю армию искусителя на зло. Души, обманутые неуемным воображением, привязываются к его мысленным созданиям, от которых потом очень трудно избавиться. Если наше тело и помыслы определяют все наше существование, то конец у подобных понятий — смерть телесная и душевная. Если наш ум, или сознание, стяжавшее благодать, определяет все наше бытие, оно целиком становится обителью Пресвятой Троицы. Сознание — это пребывание ума со знанием истины, и ни что другое.

На внешнем уровне Церковь является объединением истинно верующих, но на внутреннем уровне — это великая благодатная сила Божественной любви, которую никогда не одолеют врата ада. Великая благодать приходит к тем, кто стремится спасти не только себя, но и жить ради спасения других. Тот, кто ограничивается собственным спасением, никогда не подойдет близко к истине, в которой все мы едины в любви, по подобию и образу Святой Троицы.

Святой — это тот, кто обменивает свое блаженство благодати на страдания и боль других людей. Для глубокого созерцания необходимо иметь совершенное отречение, поскольку тело, чувства и ум пытаются вновь и вновь привязать нас к миру. С одной стороны, мы в послушании преданно держимся за опытного в безмолвии старца и так получаем через него благодать и силу созерцания. С другой стороны, поскольку сам старец пребывает в неисходном созерцании, мы полностью объединяемся с ним во Христе через Святого Духа.

Когда наш ум не загрязнен никакими представлениями и измышлениями, мы обретаем состояние священного созерцания, свободного от рассудочного мышления, и тогда в преображенном духе начинает сиять непрерывная, неизменная, явственно зримая живая благодать, свободная от мыслей. Именно так сохраняется непрерывность вселения в нас Божественной благодати, не отвлекаемой и устойчивой.

Когда мы находимся в священном созерцании, которое превыше сонливости или перевозбужденности, в нас рождается неотмирная благодать в совершенном смирении и кротости Святого Духа. После этого созерцатель продолжает пребывать в изумлении и восхищении, в полностью преображенном духе, не впадая заново в рабство помышлений. Окончательно, при должном усердии и внимании, это созерцательное состояние духа сохраняется и после созерцания, и наша душа достигает совершенного обожения во Святом Духе.

Для духовного практика не существует смерти, поскольку для него смерть — это избавление от мытарств земной жизни и обретение святости в единении со Христом. Такие зрелые души оставляют без сожаления эту земную юдоль скорби с улыбкой на лице. Если ты не возьмешь на себя страдания ближних, не только никогда не увидишь Христа, но не обретешь даже непрестанной молитвы. Себялюбие низвергает в ад и есть истинная смерть. Любовь к ближним возводит к Богу и становится вечной жизнью во Святом Духе.

Спасение не приобретается ни в лесу, ни в городе, ни в монастыре, ни в пещере. Оно вырастает в смиренном молчащем сердце как плод постижения истины под покровом особой милости Божией. Как стяжать такую милость? Это глубоко сокровенные отношения преданной души и человеколюбия Божия, в которые вводит старец послушного ученика. Свеча от свечи загорается не постепенно, а вспыхивает сразу. Так и постижение Истины — Христа возникает сразу и мгновенно. Но на усвоение этого Божественного Откровения требуется время, которое зависит от преданности и способности души к пребыванию в этой самораспятости.

Созерцатель созерцает единовидно и боговидно. Он вовсе не испытывает нужды в каком-либо чтении ради того, чтобы узнать что-то, чего бы он не узнал вскоре, или научиться чему-то, в чем у него не было бы опыта. Помазание, совершаемое от Духа, само обучает всему тех, кто принял это помазание и сберегает его в себе неизменным. И то, чему оно их учит, во всем истинно и никогда не обманывает. Поэтому созерцатели не имеют нужды, чтобы кто-то их обучал, когда с ними обитает благодать.

Все же читать труды святых отцов следует ради утешения, для отдыха и восстановления сил в повседневных делах, а также для удостоверения с отцами полученного духовного опыта. Пусть это будут богословские труды, ибо лишь они подобают состоянию созерцания и видения, но не расхожие истории. Душа имеет в себе все то, что достаточно для созерцания; имеет ум, чтобы вести его к созерцательной практике.

Следует сказать, что демоны исполнены наглости и действуют, не размышляя и не задумываясь. „Если не пройдешь через огонь и воду, восходя от внутренних искушений — дерзких и самонадеянных помыслов, и от внешних искушений — гордости и самодовольства, через славу и бесчестие, если не совершишь плавание по житейскому морю скорби любым способом, как угодно, как в изнеможении и бедствии, так и во здравии и легкости, и не услышишь в себе приговор смерти, отчаявшись в самой этой жизни, и не внидешь в созерцание и отдохновение в Духе Святом, то даже и не думай заслуженно узреть в себе воистину чистое единение со Мной!“ — как бы разъясняет Господь.

Ибо Я пришел ради нового счастливого блаженства рода вашего, ради унаследования вами вещей вышеприродных, и Я же пришел меч возносить в вас, а вовсе не покой вам дать, покой мира сего, но меч, конечно, умопостигаемый, то есть свободный выбор воли, восстающей против желаний плоти, путем рассечения отделяющей лучшую часть разума от худшей. Как только через Божественные и духовные совершенствования и восхождения горе душа войдет в меру полного возраста Христова, для нее уже не будет никакой вынужденной необходимости ни в противодействии, ни в разделениях через рассечение разума».

Небесные крылья души — животворящая быстростремительная благодать Духа. Множество помыслов окружают душу и твердят ей: «Нет тебе спасения в Боге и Христе твоем, вот поэтому и поэтому, из-за твоей нерадивости». Ты же, Иисусе, любовно соединяешься с ней и благовествуешь о спасении ее, утешаешь, радуешь и даруешь созерцание стольких небывалых чудес, которые она унаследует в Царстве Божием по неизреченной Твоей милости!

Когда Господь завершил дело, на которое послал Его Отец, и передал мир Своим ученикам, открыв путь к Отцу через веру в Себя Самого, Он победил несуществование — мир и утвердил пресущественное существование — вечную жизнь в наших душах. Поэтому ты, войдя в жизнь, страдая, не испытаешь страха, скорбя, не испытаешь смятения, терзаясь и терпя несправедливость, не перестанешь быть стойким и молиться во внимании, смирении и терпении и во всем достигнутом, что подобает священному безмолвию.

Добродетель ума — созерцание для зрящих в Духе. И если оно не становится совершенным, то тем более не станут сами собой совершенными добродетели души. Как прежде их развивала молитва, так для новой нетленной жизни должно развивать их созерцанием во Святом Духе, чтобы утвердиться в Нем и укрепиться навечно.

Как развитие ума имеет степени совершенствования, восходя от греховности к совершенной чистоте, так и созерцание сообразно восходит от доступных чувствам сотворенных вещей к сотворенным умопостигаемым. После этого, словно по степеням, зрятся умопостигаемые не сотворенные. В конце же всего духовного созерцательного восхождения души созерцается нетварное Единое и Оно отличается тем, что Оно, Единое, превыше ума.

К Единому выше ума ум воистину не может взойти как должно без просвещающего дара Духа и восходит последовательно, как по лестнице, от дольнего. И вообще, если ум продвигается вперед не по степеням, единственно восходя к превышающему ум Единому с Духом и озаряющей благодатью, то никогда не очутится в священной непостижимости и в том, что за ней последует, и не познает Его на доступном опыте, и не сможет сказать когда-нибудь с надлежащим расположением: Где Дух Господень, там свобода (2 Кор. 3:17), неограниченное и незапечатлеваемое состояние видения.

Хотя ум един и несложен, а по природе легок и стремителен, ему требуется много времени, чтобы устремиться горе, взбежать ввысь, и потому нуждается в руководстве опытного наставника и в явленном наитии Духа в совершенном безмолвии. Ведь и Моисей поднимался на гору со старейшинами, а затем продолжил восхождение с одним лишь Аароном, но потом и его оставляет, приближается к вершине и оказывается внутри совершенно непостижимого, где, как сказано, пребывает Бог.

Сердце, преображенное благодатью, становится свободным и беззаботным, словно птица в полете. Страсти исчезают, как тени в сумерках, а помыслы делаются редки, подобно звездам на рассвете. Тогда сердце ничего не страшится утратить, ибо не имеет никаких привязанностей и ничего не желает от мира, поскольку в мире нет ни капли благодати. Оставаться в едином цельном неотвлекаемом единении со Христом — это высшая мера молитвы. Бог всегда есть единственный Субъект бытия, которое из Него произошло и в Нем пребывает.

Поэтому ничто из созданного и сотворенного не может сделать Бога объектом исследования или созерцания. Если ты усердно следуешь за Христом, в твоей жизни не может возникнуть ничего, что не укрепило бы силу твоей молитвы и созерцания. Душа не может успокоиться на том, что еще не есть Бог, будучи божеством по благодати.

Пребываю в Тебе, Христе, словно несуществующий, и без восприятия, словно невоспринимающий, в глубоком изумлении и безмолвии нахожусь без всякого движения и без всякого видения, и в то же самое время постигаю непостижимую тайну непостижимости Твоей. Ты, Преблагий, пребываешь в любящем Тебя во славе блистания Твоей красоты всецело со всеми и без умаления, хотя никто не способен вместить Тебя целиком.

Даруй мне, Христе мой, насколько возможно, предел совершенного созерцания, ибо Ты меня сотворил живым существом, словесным и умным, и более всего — богоподобным, чтобы я через сию благодать все более обретал себя в Твоей жизни. Ты, о сверхсущностная всемудрая Троица, нетварная, всесильная Божественная природа, принявшая нашу природу по преизбытку благости и естественному милосердию, сколь дивно Ты лично творишь наше спасение и с каким промышлением воздействуешь на нас, когда мы устремляемся к нему со всем усердием! Потом и обучаешь, и ведешь к созерцанию и осознанию, и никогда не прекращаешь творить для нас нужное и подлинное.

Благословен Бог наш, един творящий чудеса!

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Архимандрит Кирилл.

Настоятель Пантелеймонова монастыря на Афоне архимандрит Иеремия.

Русский Свято-Пантелеимонов монастырь на Афоне.

Икона Иверской Божией Матери.

Окрестности Великой Лавры на Афоне.

Агиасмa. Источник Пресвятой Богородицы.

Панагия. Храм Божией Матери у вершины Афона.

Старец Ефрем Катунакский.

Келья старца Ефрема на Катунаках.

Старец Исидор из кельи преподобного Пeтpa Афонского.

У пещеры преподобного Петра Афонского с послушником старца Исидора.

Кувуклия Храма Господня.

Синайский монастырь святой Екатерины.

Гора Синай.

Скит святых мучеников Галактиона и Эпистимии.

Каир. Церковь Девы Марии.

Монастырь Эль-Сурьян.

Монастырь Анба-Бишой.

Монастырь Эль-Барамос.

Игумен Великой Лавры архимандрит Филипп.

Великая Лавра преподобного Афанасия Афонского.

Каруля. Храм Пресвятой Троицы.

Калива на Каруле.

Послушник Илья.

Каруля. В каливе.

Возле церкви святого Иоанна Предтечи.

У кельи старца Иосифа Исихаста.

Старец Харалампий.

Пещера преподобного Нила Мироточивого.

Келья преподобного Евфимия Великого.

Праздничная трапеза.

Старец Софроний.

Скалы Афонa.

Пещера старца Пахомия.

Новая Фиваида.

Фиваидские беседы.

Братство Новой Фиваиды.

Монax Симеон.

Примечания

1

Псалт (греч.) — чтец, певчий.

2

Метох (греч.) — небольшой монастырь, приписанный к другому.

3

Зилот (греч.) — ревностный человек, ревнитель Православия, отделившийся от официальной Церкви.

4

Архондарик (греч.) — приемная комната для гостей в православном монастыре, а также гостиница для паломников.