## ПОЭМА «МЕССИАДА»

СОЧИНЕНИЕ КЛОПШТОКА

ПЕРЕВЕЛ СЕРГЕЙ ПИСАРЕВ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ.

Издание книгопродавцев Кораблева и Сирякова

1868

## ЕГО ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ ГОСУДАРЮ ИМПЕРАТОРУ АЛЕКСАНДРУ II.

В память благополучного исхода события 4-го апреля 1866 года

АВГУСТЕЙШИЙ МОНАРХ!

Глубоко сознаю, что не достоинству труда моего обязан я великим счастьем, дарованным мне Всемилостивейшим дозволением повергнут его к стопам Вашего Императорского Величества; но тому безмерному милосердию, которому доступен голос каждого верноподданного.

Мысль искать такого счастия возникла только после ужасного дня, которого страшные следствия предотвращены всесильною десницею Зиждителя мира, когда вся Россия содрогнулась и от всюду полились горячие излияния, задушевных истинных чувств к престолу любимого народом Государя.

Тогда только дерзнул я подумать, что многолетний труд мой, при всем несовершенстве, может быть посильным выражением и моих искренних чувств; тем более, что содержание великой поэмы, есть высокое мировое событие, лежащее в основе православной веры, как сама вера, есть основание глубокой любви русского народа к его Монарху.

ВАШЕГО ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА

верноподданный

Сергей Писарев

## БИОГРАФИЧЕСКИЙ ОЧЕРК.

Великий германский поэт, певец Мессиады. Фридрих Готлиб Клопшток родился 2-го Июля 1724 года в Кведлинбурге; отец его был там комиссии советником (Commisionsrath), а потом служил в графстве Мансфельд. Он был первым руководителем Клошптока. Старик был человек весьма оригинальный, суеверный — верил привиденьям, разным предсказаниям; но несмотря на это, был человек прямой, благородный; его мистическое направление нимало не затмевало светлого и здравого рассудка. Несомненно, что под влиянием религиозных направлений отца, развилось и в самом Клопштоке его стремление к религиозной деятельности. Руководимый этою прямою и благородною натурою, среди величественной природы, возрастал Клопшток, развиваясь и укрепляясь душою и телом. Самые опасные игры, всякого рода гимнастические упражнения были забавою этого, как лев смелого ребенка. В рассеяньях, свойственных детскому возрасту, он не находил никакого удовольствия. Охота, верховая езда и в особенности беганье на коньках были любимым увеселением Мальчика; это был самый искусный и ловкий бегун на коньках во всем околотке. На тринадцатом году он возвратился с отцом в Кведлинбург, где посещал гимназию; а в 1789 году был отвезен в Шульфартское училище.

При монашеской строгости этого заведения, смелость и мужество гениального ребенка подвергали его частым неприятностям. Раз даже его хотели исключить из училища за участие в кровавой драке двух классов; в этой ребяческой войне Клопшток участвовал не телом, он воодушевлял свой класс пламенной речью в духе Ливия. Но история эта была прекращена келейно; начальство его хорошо понимало, что за даровитый и остроумный ученик Клопшток, и не хотело лишиться чести воспитать его, поэтому, само же старалось замять событие побоища. В Шульфарте он прилежно занимался изучением классических произведений греческой и римской литературы. Рано начал проявляться и развиваться в нем поэтический гений. В училище представлялись к этому случаи, при упражнениях в стихосложениях на греческом, латинском и немецком языках.

С самых юношеских дней заметен был в нем какой-то особенный отпечаток, выдвигавший его из общего ряда.

В юноше вполне отражался уже характер взрослого человека. Он был серьезен и глубокомыслен не по летам: если и находили на него иногда минуты веселости, то самая веселость эта не выражалась шумными порывами, так свойственными незрелому возрасту; но в ней было что-то увлекательное, отрадно действующее на всех окружавших его и даже в эти минуты он умел держать себя в границах, сохраняющих достоинство человека.

Раннее развитие в нем творческого духа доказывается и тем славным произведением, которое позднее так возвысило его на поприще литературной деятельности. Мессиада была начата им, когда еще он был на школьной скамье. Он и в то время углублялся в серьезные вопросы человеческой жизни. Вообще назначение человека, его место в цепи всего сотворенного, были любимыми предметами его размышлений. Любознательность развила в Клопштоке страсть к чтению, и он не мог не заметить как незначителен литературный прогресс его отечества в сравнении с Англиею и Францией). Глубокое чувство патриотизма породило в нем мысль обессмертить себя каким-нибудь великим творением и тем возвысить честь германской учености и литературы. Долго искал он предмета достойного его пера и не решался приступить к делу, то совершенно оставлял эту идею, то снова принимался обдумывать план высокого произведения; таким образом, пылкий юноша долго был в нерешимости. Но вдруг блеснула светлая мысль. Тема была найдена — план Мессиады начертан в поэтической голове. Он смело ухватился за этот величественный и вместе страшный предмет, объемлющий собою все божественное и человеческое. Частое чтение Гомера развило в нем страсть к религиозной поэзии. Он в Шульфарте же начертал весь план Мессиады. Однако несмотря на воодушевление юных лет, хотел отложить исполнение этого гигантского произведения до того времени, когда Сердцеведец совершенствует душу, разум и сердце человека. Долго сдерживал он порывы к творчеству, так свойственные юности и не ранее приступил к делу, как только после строгого изучения всего того, что относилось к этому божественному предмету.

Прощаясь с Шульфартом 21 сентября 1745 года, двадцатилетний юноша высказал так много зрелости ума, такое обширное знание и глубокое изучение людей, что можно было предугадать его будущую, знаменитую карьеру. Как и все его позднейший сочинения, она согрета задушевным чувством, бывшим постоянным двигателем его трудов, как поэта и как писателя вообще.

Он был вполне убежден, что Германия станет высоко в отношении умственного развития и деятельности духа; что она далеко уйдет от древних и современных ей народов своими поэтическими произведениями.

В 1745 году он отправился в Иенский университет для изучения Богословия. Там написал он первые три песни Мессиады, но прозою, не решаясь писать стихами, потому что до того времени попытки Немцев писать экзаметром были так неудачны, что отнимали и у него охоту писать этим размером. Клопшток даже довольно долго думал, что немецкий язык не может себе усвоить этого рода размер. Весною 1746 года поехал он в Лейпциг и жил там вместе с двоюродным братом своим Шмидтом. Здесь-то наконец, вероятно убежденный Готшедом, Клопшток решился на счет размера стихов для своей великой поэмы. Готшед в то время стоял во главе литераторов, имея огромный авторитет; но позднее, самые даровитые деятели того времени совершенно оставили его, и кажется более всех способствовал к его падению Клопшток.

Скоро поэт ознакомился с молодыми антагонистами готшедовской школы, с издателями известных Бременских статей: Геллертом, Рабенером, Андреем Крамером, Адольфом Шлегелем, Гертнером, Ебертом и Гизеке; и если литературу того времени можно назвать новою эпохою немецкой литературы, то честь этого переворота преимущественно принадлежит Клопштоку. Первый год пребывания своего в Лейпциге, поэт скрывал от новых друзей свою работу; об этом труде знал один только тот, с кем он жил вместе. Когда же Шмидт в дружеской беседе выдал секрет его сотрудникам, как их тогда называли, то Клопшток, упрошенный новыми друзьями, решился сделать первый опыт. В 1748 году, в четвертом томе статей появились первые три песни Мессиады в стихах и первая элегия Клопштока под заглавием: «Для тебя лишь любящее сердце». Следствия эгого первого опыта были весьма важны, как для литературы, так равно и для всей жизни самого поэта. Ни одно немецкое произведение не возбуждало такого удивления и не было встречено с таким восторгом как это; и действительно, в Мессиаде было столько нового и вполне прекрасного: гигантский план, возвышенность мысли, сила и важность языка и наконец древний размер стиха, очищенного им же самим; так что будущность Клопштока была с этой минуты определена и упрочена. Всеобщее участие было так громадно, что многие в Мессиаде увидели поневоле утреннюю зарю немецкой поэзии. Можно согласиться с немецкими писателями того времени, что без его неутомимого стремления восстановить германскую литературу, честь немецкой гениальности и творчества была бы может быть еще очень, очень долго не восставлена.

Решившись выбрать экзаметр для новой поэмы, Клопшток пошел по стопам Греков и как лирик воспользовался этим весьма удачно. Оды его 1747 и 1748 г. высказывают вполне то, чем он как лирический писатель был впоследствии, в них видна жажда поэта обессмертить себя, они доказывают как глубоко, искренно и нежно было в нем чувство любви и дружбы, и чувства эти сохранились в душе его до самой глубокой старости. Его стихотворения первого периода его литературной деятельности, можно считать самыми нежными, самыми задушевными произведениями того времени. Идеалом поэта была не одна мечта; пред ним носился образ живого существа, с которым он скоро сблизился.

В 1748 году Клопшток оставил Лейпциг и отправился в Лангензальц. Там он давал уроки сыну купца Вейс. В то время в Лангензальце жило много родных его, которые были гораздо богаче родителей Клопштока; в среде этих родных был идеал поэта — сестра Шмидта. Её равнодушию к поэту литература обязана лучшими и прекраснейшими песнями любви, вылившимися из-под пера Клопштока. Препятствием к полному счастию поэта, кажется было то, что родители любимой им девушки, смотря с материальной точки зрения на счастие своей дочери, не хотели допустить близких отношений девушки с молодым человеком без состояния и положения в свете. Любовь же Клопштока к ней была чувством сантиментального, мечтательного немецкого юноши: молодая девушка почти не подозревала, что поэт проводит ночи без сна, мечтая о ней, украшая ореолом славы и бессмертия недоступный идеал свой. — В это время познакомился он с ревностными последователями Готшеда: Бодмером и Брейтингером. С Бодмером у них завязалась постоянная, дружеская переписка. Ему Клопшток доверил тайну любви своей. Бодмер написал о том родителям девушки; но это не привело к хорошему результату. Молодой поэт не нашел той взаимности, к которой стремился всею пылкостью души; если же бы чувство его нашло желаемый отголосок, то, быть может, он не был бы тем Клопштоком, каким сделался после. Это доказывают не только оды его, и в особенности ода «к Богу»; но даже некоторые места самой Мессиады. Без глубокого чувства любви, ему трудно было бы воспроизвести знаменитую сцену любви между Семидом и Сидли — в четвертой песне Мессиады. сцену полную элегического плача и тихого уныния; тогда в Мессиаде недоставало бы того, что более всего имело влияние на славную немецкую литературу. Воспламененный надеждою устранить великим произведением своим все препятствия к соединению с любимой им Фанни, он придумал сделать подписку для издания Мессиады; но против этого восстали все друзья его, знавшие хорошо Германию. В это время отношения его в Лангензальце изменились к худшему; поэтому он решился по приглашению Бодмера уехать в Швейцарию. В Мае 1750 года поехал туда и по дороге навестил родителей своих, с которыми не виделся более семи лет. В Гильберштате познакомился он с Глеймом, с которым до самой смерти был в самых дружеских отношениях. Здесь совершенно неожиданно открылась для поэта радостная надежда на лучшую будущность. Штатсрат фон Берншторф, достойный слуга высокого покровителя наук, Фридриха V, пригласил поэта в Копенгаген, обещаясь выхлопотать для него у короля пенсион пока не откроется место придворного проповедника или же кафедро-профессора. Так он отправился в Швейцарию. 23 июля 1750 года остановился в Цюрихе. Здесь он вполне наслаждался жизнью, высоко уважаемый мужчинами, почти боготворимый женщинами, он провел несколько времени наслаждаясь, как любитель величественной природы; ездил по окрестностям, охотился, участвовал во всех удовольствиях; был любезен, остроумен, весел; снискал расположение и полное уважение всех окружавших его.

Наконец получил он радостную весть, что датский король назначил ему сто талеров годового содержания с тем, чтобы он мог свободнее и успешнее продолжать великую поэму свою. Оклад этот вскоре был возвышен до четырех сот талеров. В феврале 1751 года Клопшток окончил четвертую песнь Мессиады, написал оду «Королю». Простился с Швейцарией и отправился в Копенгаген. Проездом через Гамбург, он познакомился с Метою Моллер, очень умною, развитою; но меланхолического настроения девушкой. С первой минуты их встречи, оба они произвели друг на друга глубокое впечатление; между ними завязалась постоянная, весьма нежная, оживленная переписка. В душе Клопштока и в письмах его к Мете Моллер в первое время почти постоянно проявлялся жестокосердый образ Фанни, но вскоре новое чувство совершенно затмило прежнюю любовь. Чувствительный, сантиментальный поэт полюбил страстно со всею горячностью пылкой, поэтической души, и пользовался полною взаимностью. Однако соединение любящихся последовало не так скоро; — мать Меты, долго не решалась отдать дочери своей человеку неизвестному. Так прошло два года.

В Копенгагене поэт был принят с большою почестью. Он сделался истинным другом Берншторфа и графа Мольтке; заслужил особенно бласклонное расположение короля. Летом поехал с его величеством в летнюю резиденцию, в Фриденсбург, где пожинал великолепные лавры. Поэт описывает о том свои впечатления и задушевные чувства, в оде — «Фриденсбург», но в оде этой нет ни малейшей лести, относящейся к королю, вообще он ненавидел льстецов и сам никогда не унижался до лести.

Все лето 1752 года поэт провел частью в Гамбурге, частью в Кведлинбурге, и каждая из од его того времени доказывает счастливую перемену, совершившуюся в сердце его. Близкий к полному счастью — обладать любимою Метою, он трудился более нежели когда-нибудь над великим произведением своим и в это время напечатал два издания первых двух томов Мессиады. Одно в Галле у Гейнинке, который заплатил ему по 12-ти талеров за лист; другое и лучшее издание напечатал в Копенгагене, за которое получил богатый подарок от короля. В Июне 1754 года Клопшток женился наконец на обожаемой Мете. Счастие этого, вполне достойного человека, в семейном кругу и в кругу друзей его, было безгранично. Весьма хорошо описывает жизнь и характер поэта истинный друг его Штурц:

«Клопшток весел, приятен, любезен и увлекателен во всяком обществе. Шутки его весьма остроумны и верны; но никогда не позволяет он себе едкой и злой насмешки; спорит скромно и добросовестно, спокойно переносит всякое противоречие, терпеть не может лести, поэтому избегает сближения с знатью. Действует во всех случаях жизни с полным знанием людей и с удивительным тактом. В обыденных развлечениях предпочитает более всего поездки на дачи в семейном круге и в кругу друзей; тогда он вполне счастлив и спокоен духом. Нередко участвует в играх с молодежью и вообще любит окружать себя молодыми людьми еще неиспорченной натуры. Он любит искусство, но оно должно быть изящно, пластично. Также точно любит он музыку, она проникает все существо его, если она задушевна, грустна, как голос страждущей любви и вместе с тем вливает в душу блаженство надежды; или же когда звуки музыки, гордо, величественно раздаются, как восторженный голос свободы. Лучшее и приятнейшее время года для Клопштока — когда первые морозы скуют светлою корою реки; он любуется, смотря как это неподвижное, громадное зеркало отражает в себе малейшее движение облаков в необозримом небесном пространстве, и в особенности любит в это время тихие лунные ночи. Тогда настает время его любимой забавы — катанье на коньках. Едва начинает замерзать, он уже неспокоен, старается воспользоваться первой свободной минутой, чтобы расчистить себе бег. В Копенгагене ему были знакомы все ничтожные лужицы, он любил и знал их по степени их замерзания. Величайшим же наслаждением его было бегать по опасному едва замерзшему льду».

В 1756 году невозмутимое счастье Клопштока было внезапно нарушено смертью отца его. Потом через два года над бедным поэтом разразился страшный удар, поразивший его до глубины души. В ноябре 1758 года умерла в Гамбурге, первыми родами, любимая страшно им Мета. Он похоронил ее на кладбище в Оттензене близ Альтоны, сестры посадили на могиле ее липу, а он написал известную надгробную надпись: «Семя, посеянное Богом, пусть созревает к дню великой жатвы». Немы и болезненны были страдания сердца Клопштока: казалось лучшая часть его самого была похоронена вместе с телом жены, так что творческий гений его, как- бы утратив все силы, заснул на время; потом, по прошествии некоторого времени он мало по малу стал вновь посвящать свободные минуты стихотворениям, но преимущественно касающимся богослужения. Смерть жены так сильно подействовала на поэта, что он долго не мог серьезно заниматься великим творением своим. Последняя часть Мессиады появилась только через десять лет после смерти Меты и конечно не без грустного намека о драгоценном сердцу существе. В XV песни есть прекрасная сцена между Гедором и Сидли, точь в точь сцена при смертном одре Меты, как он сам описывал ее в предисловии к запискам оставленным женою его.

По смерти жены он провел до лета следующего года частью в Гамбурге и частью в Кведлинбурге, а потом возвратился в Данию и уже не выезжал оттуда до 1762 года. В этот промежуток времени замечателен только один случай характеризующий поэта: зимою 1762 г., катаясь на коньках, пробил он лед и когда его приятель хотел подать ему помощь, то он, нимало не теряя присутствия духа, давал ему наставление, как спасти его, заботясь главное о том, чтобы друг его не подвергся сам такой же опасности. После этого случая, во всех одах, в которых он воспевал катанье на коньках, поэт не переставал предостерегать от опасностей.

В это время он начал еще серьезнее заниматься изучением немецкого языка, исследовал его но самым древнейшим памятникам, с целью сравнения древнего языка с новым, стараясь всеми силами выказать необыкновенное богатство и способность родного языка своего к поэтическим произведениям. Он постоянно стремился к одной дели, — возбудить самолюбие соотечественников, и заставить их полюбить родной язык. Собирал из древнейших времен все лучшие остроумные и самые глубокомысленные народные предания и все малейшие черты героической, рыцарской доблести. Старался изгнать из немецкого языка не только иностранные, технические и натянутые выражения; но даже восстановить первоначальный смысл каждого слова. Чрез это Клопшток добился того, что все его поэтические произведения того времени поражали читателя, не смотря даже на то, что не всегда были понимаемы и прочувствованы.

Он ввел в употребление в поэтических произведениях скандинавскую мифологию, считая ее вполне немецкою и только при позднейших исследованиях было открыто различие их; но и к этому привели его же стихотворения. Пристрастие его к скандинавской мифологии так усилилось во время пребывания его в Дании, что он и в прежних одах своих заменил греческую, скандинавскою мифологией.

С 1762 по июль 1764 г. проживал он большею частью в Германии и занимался исключительно Мессиадою, которой третья часть появилась в 1768 г. В иродолжении этого времени вышли в свет и другия произведения его: трагедия — Давид-Соломон и в тоже время вероятно им был начертан план к поэтическому творению — Битва Германа.

После смерти Фридриха V-го, друг его и благодетель Берншторф был внезапно оставлен всеми. Клопшток последовал за ним в Гамбург. Казалось, новое датское правительство хотело отнять у поэта назначенный ему пенсион; но вскоре порядок вещей при датском дворе опять изменился; противник Берншторфа, Струензе пал. Берншторфа призывали снова ко двору; но, к сожалению, он не воспользовался этим, скоропостижная смерть помешала ему возвратиться к прежним почестям. Он умер в 1772 г. После смерти графини Берншторф, Клопшток жил в доме г. Винтема, который был женат на племяннице его покойной Меты, Виндеме, как называл ее поэт во многих одах. В это время он издал в Гамбурге собрание своих сочинений, о чем он не один раз думал еще в 1754 г., но чего, при всем старании, ему все не удавалось исполнить.

Клопшток часто давал читать друзьям оды свои в рукописи. Друзья, дорожившие каждой его строчкой, списывали эти оды для себя и поэтому, не быв еще изданы, они уже были почти везде известны. В 1773 г. 9 марта, наконец он окончил в Гамбурге свою Мессиаду и отправил ее в Галле к своему книгопродавцу. По окончании этого великого творения, над которым он трудился 27 лет, душа поэта излилась в искренней и пламенной благодарности к Искупителю.

Утром, когда он написал эту благодарственную оду — так рассказывает г-жа фон Винтем — долго стоял он с необыкновенно серьезным выражением в лице, заложив руки на затылок, — обыкновенная его поза, когда он предавался мечтам — и при том с трудом переводил дыхание. «Вы нездоровы, Клопшток?» — со страхом и участием спросила г-жа Винтем. Но еще мгновение и у него брызнули бы слезы. Он поспешно вышел, не сказав ни слова; пошел к письменному столу и в несколько минут, благодарственная речь к Спасителю — Ты был надеждою моею — вылилась из сердца поэта.

То, в чему он стремился с самых юношеских дней, было теперь достигнуто. С этой минуты он совершенно предался патриотическому чувству; то, что было им, как юношей, упущено из вида, то теперь надеялся он сделать для родины, посредством великого творения своего. Эти надежды оправдались тем, что отвсюду получал он одобрительные письма и всеобщую признательность.

В 1774 г. Клопшток получил приглашение от маркграфа Карла Фридриха Баденского, приехать в Карльсруэ; но не на службу, как выражался Гете, а для того, чтобы присутствием своим доставить удовольствие и вместе с тем пользу высшей публике. Путешествие Клопштока туда было чем-то в роде триумфального шествия; он везде был встречаем с глубоким уважением и любовью; даже и те люди, которым, при перемене духа времени, Мессиада его и не нравилась — и они встречали и приветствовали Клопштока, как главу поэзии германского мира. Но самая великолепная встреча и трогательная оценка труда его ожидали поэта в Гёттингене. Здесь его встретила толпа молодежи, которая, впоследствии, возбужденная стихотворениями Клопштока, посвятила себя отечеству и принесла такую честь Германии своими поэтическими произведениями.

Позднее Клопшток был постоянно занят изучением немецкого языка и настоящим значением его, стараясь дать ему надлежащую гибкость и легкость; но несмотря на это сухое занятие ума, он но только не оставлял поэзии, но даже написал Драматическую трилогию, которая и до сих пор осталась единственною в немецкой литературе. После первого его Бардита — Битва Германа, пятнадцать лет спустя появился второй Бардит — Герман и Князья, потом через, три года — Смерть Германа. Эти драмы, или Бардиты, показывают в нем не только знаменитого мастера своего дела в обработке исторических предметов; но выставляют его свету, как совершенно нового лирика того времени.

Живое участие, принимаемое Клопштоком в американской войне за независимость, видно ясно из IV тома его сочинений; читавшему их легко себе представить, как подействовала на человека с его понятиями французская революция. Казалось, настало то время, когда право рассудка возьмет верх над силою оружия; переворот этот превратил его из 65-летнего старца в 15-летнего юношу. Энтузиазм его возрос до такой степени, что даже подавил в нем на время чувство патриотизма. Скоро вышеупомянутое событие заняло всю его деятельность. Политика Французов не оставила обстоятельства этого без внимания; в 1792 г. он получил от Национального собрания диплом на французское гражданство. Плохо, однако, рассчитали Французы, если думали найти в нем слепого соревнователя, он был все тем же, каким был, писавши в 1760 г. сорок шестую оду. Предоставление же ему гражданства повлекло лишь его к переписке с Ларошофукольдом и министром Роландом. Однако не смотря на страшные события 10 августа и сентябрьские дни он не потерял надежду на благополучный исход; его привязывал к республике декрет 24 мая 1790 г. По этому декрету французская нация не искала завоеваний, а выражала надежду уничтожить рабство и угнетение. Смело и свободно высказывал поэт свою мысль в оде — Война за свободу, когда увидел вооружение немецких князей. Смелость его достигла до того, что он послал эту оду принцу Брауншвейгскому с приложением предостерегательного письма. Но было уже поздно — да впрочем, кто же в подобных случаях решится внять голосу поэта.

Но скоро Клопштоку предстояло полное разочарование; как открыто выражал он свое воодушевление, также точно говорил он о своей ошибке и также откровенно высказывал презрение свое. С пылкостью юноши преследовал он тех людей, которые упорно отвергали основную мысль свободы, в которой закон есть непреложный, священный фундамент. При виде каждого нового завоевания слова поэта были остры как меч, а душевное соболезнование походило на безотрадную скорбь.

В 1802 г. французская национальная академия избрала Клопштока членом, и он, как самолюбивый Немец, был весьма доволен, и между прочим, выражался так: как ни было приятно мне, что французская национальная академия избрала меня заочно членом; но еще приятнее для меня то, что избиратели оценили во мне человека, говорившего с такою прямотою и таким резким тоном о событиях революции; слова мои подтвердит, со временем, в приговоре своем история.

На закате своей продолжительной и вполне достойной жизни, старец должен был украсить остаток дней любовью и отрадными минутами домашнего счастия. Гёте и многие были весьма недовольны этим шагом великого поэта, полагая, что он непременно должен был остаться верным до гроба Мете, забывая, что сердце и душа Клопштока вмещали в себе слишком много этого возвышенного чувства, требующего постоянной пищи, до тех пор, пока не испепелится святая способность любить. В 1791 г. на 67-м году жизни, поэт женился в второй раз на племяннице Меты, вдове фон Винтам. Он желал жениться не иначе, как на существе во всем сходном с Метою, и достиг этого через 83 года после смерти Меты.

В мае 1802 г. Клопшток заболел очень серьезно и до конца жизни не мог излечиться. В свободные от болезненных припадков минуты, он писал последнюю оду: Высшие степени. Незадолго до смерти поэта умер друг его Глейм, но Клопшток не знал об этом. Так исполнилось тяжелое предчувствие, которое высказывал он за 50 лет, в оде к Эберту. Он провел последние дни жизни в кругу друзей, не оставлявших постели его до последней минуты. Он тихо заснул, как бы утомленный пройденным им путем, 14-го Марта 1803 г. на 79 году жизни. Клопштока хоронили с таким великолепием, как не хоронили ни одного немецкого ученого. Города Гамбург и Альтона были представителями немецкой нации. Все бывшие там, в то время, посланники, выразили глубокое сочувствие своих наций праху Клопштока. Тело великого поэта покоится под тою же липою, под которою похоронена - Мета. Над его могилой стоит эмблема религии, со взором, обращенным к небу, облокотившись на урну.

Заслуги Клопштока безмерны, как человека, очистившего язык, давшего высокое направление немецкой литературе, и пробудившего в соотечественниках любовь к национальности и вообще к всему родному. Он был вполне глубокомысленный немецкий поэт и истый предшественник Шиллера, несмотря на различие их характеров. Он преимущественно открыл путь всем гениальным писателям, бывшим после него; но ими нимало не затмевается знаменитое имя поэта.

Фосс взывает к германским ученым и вообще ко всем соотечественникам Клопштока: «Друзья отечества и ее доблестей, когда вам удастся посетить цветущий берег Эльбы, в Гамбурге, не позабудьте, что здесь именно Клопшток, как юноша, с Гагедорном, как муж, с Лессингом воодушевлялся для распространения славы немецкого мужа! Углубитесь в ваши думы, как Фемистокл над памятником Мильтиада, и положите цветок на могилу великого поэта».

## ПЕСНЬ I.

Воспой, дух бессмертный, людей искупленье,

Свершенное в области мира земного

Облекшимся в плоть человека Мессией.

Страданием крестным и смертью своею

Возвысил Он снова род падший Адама,

Вселив в него чувство любви к Божеству.

Исполнилась так Вседержителя воля !

Напрасно, дух ада, восстал сатана!

Напрасно Иуда пытался поднять

На Сына Предвечного дерзкие руки —

Божественный подвиг спасенья свершился!

Но только Ему — Милосердному Богу —

Известна вся тайна великого дела.

Дерзнут ли из мрака поэзии звуки

Коснуться тебя, о Божественный подвиг!

И может ли дух человека-поэта

Обнять всю глубокую тайну спасенья?

Создатель! я тихо молюсь пред Тобою:

Его освяти Ты божественной волей,

Ему сообщи Ты бессмертия силу,

Его осени Ты красою небесной!

Пошли ему искру огня Ты святого!

Не Ты ль созерцаешь всю глубь Божества?

Не Ты ли, создав человека из праха,

Воздвигнул в нем жертвенник чистой святыни?

Очисти, поэт, свои думы и сердце

И голосом робким и тихим воспой

Его — Примирителя Бога с созданьем!

Вступай с содроганьем на трудный свой путь.

Вы знаете, смертные, все то величье,

Которое дал вам Спаситель в удел

С тех пор, как Он пролил за вас свою кровь.’

Послушайте ж пенье мое, о, друзья!

Я славлю Ходатая смертных пред Богом.

О, вы, перед кем поднялася завеса

Неведомых таинств Господня суда,

Послушайте пенье мое и прославьте

Святыми делами Предвечного Сына!

—————

Близ Града святого, погибшего ныне

Виною безумной своей слепоты,

С которой отверг он избранья венец;

Близ града, где жило величие Божье,

Где жили святые народа отцы,

Где льется рекою кровь верных теперь —

Близ этого града Господь-Искупитель

Прервал свою связь с одряхлевшим народом,

Его не постигшим при всем обожанье;

Не могшим вместить в себе святости чувства,

Которое вечно доступно Творцу.

Сын Божий сокрылся от взоров толпы!...

Народ Ему пальмы бросал но дороге,

Кричал Ему громко О с а н н а свое!

Напрасны восторги! напрасно усердье:

Не ведали вы, кого звали царем!

Затмились их взоры страстями земными.

Для них стал не виден Божественный образ,

Сияющий вечно живой благодатью.

Господь-Вседержитель сошел Сам на землю,

И голос могучий послышался с неба:

«Сего Я прославил и снова прославлю!»

Глагол этот волю вещал Божества.

Но Бога не поняли грешные люди;

Приблизился снова Мессия к Отцу,

Изрекшему слово Свое для народа.

Стремился Сын Божий завет основать

Для блага людей. — Он торжественно шел

О том возвестить Всеблагому Отцу.

К востоку от града святого лежит

Гора, на вершине которой так часто

Молился, скрываясь в ночной тишине,

Спаситель Отцу, отделенный от мира.

Христос удалился на гору святую;

С Учителем вместе там был Иоанн —

Пришел он, чтоб ночь всю в молитве провесть,

И сел там, на склоне, где были гробницы;

Спаситель взошел на вершину горы:

Блестели вдали, на высокой Мории,

Огни красноватые; дым поднимался

От жертв, сожигаемых в честь Иеговы.

Спаситель молился — кругом было тихо —

Столетние пальмы стояли спокойно

И воздух отрадною свежестью веял,

Как будто проникнут присутствием Бога...

Под тенью двух кедров стоял Серафим,

Ниспосланный с неба служить Иисусу:

То был благовестник Христа, Гавриил.

Он думал о благе великом спасенья,

И думал о вечном добра торжестве;

Он знал, что настал искупления час,

И тихо сказал Искупителю грешных:

— Ты хочешь ли ночь всю пробыть здесь в молитве

Беседуя с Богом-Отцом, Искупитель?

Иль тело бессмертное жаждет покоя?

Не хочешь ли, Господи, я приготовлю

Бессмертной главе Твоей мягкое ложе?

Смотри, как зеленые руки раскинув,

Стоит, колыхаясь, развесистый кедр;

Душистый качается здесь бальзамин.

А там, меж гробницами, веет прохладой;

По камням зеленый там стелется мох —

Не сделать ли мне из него Тебе ложе ?

Ведь Ты утомился, молясь, Искупитель.

О, много Ты здесь, на земле, переносишь,

Страдая из чистой любви к человеку!

И взором божественным, полным любви

Дарит Серафима Господь-Искупитель,

Стоявший в молитве на горной вершине,

Где ближе склоняется небо к земле,

Где слышится ближе присутствие Бога.

Молился Сын Божий — а жизнь волновалась

Внизу, под горою, и слышались клики

Из пропасти вечно бушующей бездны.

Лишь мощный послышался голос Его;

В том голосе не было слышно проклятья.

Которое прежде неслось над землею.

Внимала земля благодатному слову

Того, Кто живит ее вечной красою.

Кругом, в полумраке вечернем, лежали

Холмы, зеленея как древо Эдема.

Сын Божий беседовал с Богом-Отцом;

И с Ним созерцал Он всю сущность бытья.

(Но слово лишь может понять человек).

— Отец мой божественный, ныне настали

Завета великие дни — дни спасенья,

Когда предназначено было свершиться

Событиям высшим, чем мира творенье, —

Те дни предо Мною в прекрасном сиянье.

Те дни, как миры создавали Мы вместе;

То время, когда Мы с Тобой созерцали

Теченье веков — и грядущего дни,

В которых сиял Моей воли завет. —

Тебе одному лишь известно, как все Мы,

И Ты, Мой Отец, и Я Сам, и Бог-Дух,

Решили исполнить людей искупленье!

О, долго Мы в вечной тиши обитали,

Пока не рождалися наши созданья,

Согретые чувством небесной любви.

Взирали Мы вниз, на людей нерожденных;

Создания Наши, те дети Эдема,

Еще так недавно все были бессмертны.

Теперь же страдают во мраке греховном.

Я видел, Отец Мой, их скорбь и томленье,

А Ты Мои слезы горячие видел.

Тогда Ты промолвил: «Мы вновь водворим

В создании смертном божественный образ!»

И так Мы решили предвечную тайну, —

Пролиться должна была кровь искупленья

И образ Создателя вновь просиять

В лице человека, воззванного к жизни.

Я Сам предназначил на жертву Себя,

Чтоб подвиг божественный этот исполнить.

Ты знал, о, Отец Мой Предвечный, о всем,

И силы небесные знали об этом.

Лишь только возникла та дума во Мне,

Я жадно искал униженья с тех пор.

Как часто, о мир отдаленный, земной,

Ты целью был дум Моих всех заповедных.

И ты Ханаана, святая земля,

Как часто Мой взор устремлен был к тебе,

На этот пригорок, который виднелся,

Обрызган кровавой росой искупленья;

Вздымалася грудь моя сладким восторгом

При мысли о дивном, плотском бытии; —

О том, что в небесной обители мира

Сойдутся в день светлый, назначенный небом.

Вокруг Меня светлые праведных сонмы;

Что скоро познают меня все народы. —

Отец мой божественный, здесь, пред Тобою,

Я в образе плотском, лежу и молюся;

Но скоро настанет торжественный час.

Час грозный суда Твоего надо Мною:

Я, кровью облитый и преданный смерти,

Тогда буду в прахе могил погребен. —

Судья всего мира! Я издали слышу.

Как шествуешь грозно Ты там, в небесах, —

И трепет по членам плотским пробегает...

Неведом тот трепет для жителей неба,

И даже тогда, когда полон Ты гнева,

И в гневе смертельно разишь непокорных.

Вот, видится сад Мне в ночной тишине: —

Я падаю ниц пред Тобою, Отец,

Лежу и молюся, и чувствую муки

Страданий тяжелых, страданий предсмертных...

Смотри, о Отец мой! во прахе Я здесь,

И гнев Твой божественный, суд справедливый,

Приму на Себя с неизменным смиреньем.

Ты вечен! И праведный гнев Твой, о Боже!

Неравен бессильному гневу конечных. —

Доступно лишь Богу смягчать Божество!

Я здесь, восставай, правосудный Судья,

Рази и прими Меня в вечную жертву!

Еще Я свободен, молить Тебя властен;

Но скоро настанет великий тот час,

Когда, торжествуя, все силы небес

Меня поведут ко престолу Отца;

Теперь же, о Вечный! я жажду страданья!

Того не постигнет во веки веков

В жилище небес ни один Серафим.

Ни высший Архангел в раздумьи глубоком;

Я выстрадать страшную смерть приготовлен!

Объемлю я всю беспредельность небес,

И тучи с громами во власти Моей. —

Я Бог, как и Ты, и, как Бог, я клянуся

Страданьем Своим искупить человека!...

Сказал Иисус и поднялся из праха;

В чертах Его светлых сияло величье,

Спокойствие, благость и тихая скорбь.

Неслышимый силами неба, Отец

Изрек лишь для Сына понятное слово,

Свой лик обратив ко Спасителю мира:

— Подвластны Мне небо, миров беспредельность,

И все мирозданье в руке Моей мощной;

Я Вечный, — всего сотворенного Бог —

И Я, как Творец, здесь клянусь пред Тобою:

Прощу прегрешенья погибших, Мой Сын!

Сказал, — и окончились тайные речи. —

В момент же великой беседы Предвечных,

В безмолвии вся содрогалась природа,

И души, еще не начавшия мыслить,

Впервые изведали чувство волненья. —

Проникнут был Божиим страхом Архангел,

Забилось невольно бесплотного сердце;

Под ним, в ожиданье, лежала часть мира,

Подобно земле перед близкой грозою:

Отрадное чувство святого восторга

Объяло все души сынов благодати;

Но ада, отчаянья полные, духи,

В безумьи поднявшие руки на Бога,

Обрушились в бездну с престолов своих,

И грома раскаты в аду пронеслися.

Еще перед Богом молился Спаситель,

Когда началися томленья Его;

То были не страсти — предчувствия мук,

Предведенье ясное вольных страданий...

Он видел, как Бог Свой престол покидал,

И с неба сходил, чтобы Сына судить;

Он слышал, как люди бесстыдные дерзко

Его обвиняли в преступных деяньях;

Как, кровью облитый, на крест Он всходил

И дух испускал на священной Голгофе.

В то время лежал Гавриил в отдаленье

В глубокой молитве и с новою думой.

Века протекли в его жизни небесной;

Но ряд бесконечный отжитых веков

Ему не навеял еще такой думы;

Глазам Серафима предстал сам Господь

И с Ним примиренные падшие люди,

И личность святая Спасителя мира.

Вложил ему в сердце ту думу сам Бог.

С молитвой встает удивленный Архангел,

Божественным блеском сиял его лик,

Земля озарилась под ним этим блеском,

И видит его в этот миг Искупитель.

К нему Он свой взор обратил и сказал:

— Ты хочешь служить Мне и здесь, на земле?

Снеси же молитву. Мою ты к Отцу,

Чтоб все патриархи и силы небес

Узнали о дивном свершенье событий,

Которых давно так уж жаждет их дух.

И там ты сияй, как Спасителя вестник

Средь полчища Ангелов, светлой главою.

И быстро поднялся с горы Серафим.

Следил в тишине за ним мира Спаситель,

И видел божественным взором Сын Божий,

Как несся быстрей самой мысли Архангел:

Но не был в надзвездных мирах еще вестник,

Как тайная вновь началася беседа

Спасителя мира с Предвечным Отцом.

В беседе божественной той открывались

Великие, страшные тайны судеб.

Темны были речи их даже бессмертным...

Меж тем Серафим восходил, как заря,

До крайнего блеска предела небес,

Где солнца одни наполняют пространство,

И где первобытного света лучи

Безоблачный купол небес озаряют,

Где нет уже места для темной планеты. —

Природой туманов и туч дождевых

Проходят миры там, внизу, незаметно,

Подобно тому, как ногой пешехода

Подъемлется пыль с неприметною жизнью,

Кружится и вновь упадает на землю.

Вкруг неба идут миллионы путей,

Которых конца не увидит глаз смертный;

Везде по бокам расположены солнца

Чрез путь лучезарный, ведущий на землю

Из сферы надзвездной, с небесных высот. —

Текла там небесного счастья река,

В Эдем направляясь теченьем своим;

По светлому берегу этой реки

Сам Бог-Вседержитель и силы небес

Невинных людей принимали под кров.

Когда ж человек стал врагом Божества,

Река повернула назад свои волны.

Бессмертные также взирать не хотели

На долы прекрасные, где перед ними

Дыханье холодное смерти летало;

Они отвернулися с ужасом прочь.

Священные горы, где след был Предвечных,

Шумящие рощи, где святость сияла;

Отрадные, тихие долы, где резво

Играла невинная юность небес;

Деревья тенистые — кров человека —

Где плакали первые люди от счастья

И сладкого чувства земных наслаждений,

Теперь эта почва святая носила

Проклятия страшного Божья печать,

И в ней открывалась могила для падших;

Когда же из пепла суда мирового

Появятся с новой красою светила;

Когда всесторонним своим созерцаньем

Сольет Вседержитель миры с Своим небом,

Тогда вновь поток из святого ключа

Направит могучие волны свои

С красой обновленною в новый Эдем.

По этой священной дороге Архангел

Приблизился к небу божественной славы.

Среди мириады миров лучезарных,

Сияет пространство безбрежного неба,

А в нем первообраз всего мирозданья,

Избыток красот, недоступных для глаза;

Как реки могучия, эти красоты

Кругом разлилися в пространстве миров.

Путем этим светлым летел Серафим.

Доносит дыханием ветра к нему

Могучие звуки божественной арфы,

Созвучия дивного, стройные песни.

То песни небесных, бессмертных жильцов —

То льются так тихо, как ветра дыханье,

То слышатся стройно и звучно вдали,

Согласно сливаясь со звуками арфы;

И в чудном слиянье те звуки несутся

До слуха Того, Кто и звук сотворил.

И взор Божества, созерцающий вечно, '

С глубоким, отеческим чувством любви

Объемлет прекрасные образы тварей. —

Поэзия чудная, неба жилица!

Доступно тебе созерцание Бога;

Скажи же, дочь неба, что́ Ангелы пели?

— Привет тебе, Бога святое жилище!

Мы зрим Вседержителя вечно, в том виде

Великом, как был Он, как есть и как будет.

Мы видим в Нем творчество, силу и благость,

Как в дальних мирах Его видеть не могут.

Мы зрим Тебя, Боже! средь избранных душ,

Которым доступен восторг лицезренья! —

Величье и слава Твои бесконечны:

Ты имя священное носишь Еговы!

Но образа ищет напрасно наш голос,

Тебя прославляя; напрасно наш ум

Стремится помыслить о божеских свойствах:

Когда Ты и в мысли себя созерцаешь,

То всякая мысль та святее и выше,

Чем наши мечты Тебя могут представить.

Велик милосердный, Божественный взор Твой,

Тобой устремленный на тварь Твою, Боже!

И Ты удостоил, Создатель, взглянуть

На нас всех, живущих отдельною жизнью,

На тех, кому дал животворный Свой дух.

Сначала Ты создал небес беспредельность,

Потом сотворил Ты нас, жителей неба;

Но вас еще не было, созданных позже.

Возникла ты после, земля молодая,

Вы — солнце и месяц — сопутник планеты.

Что ж было ты, первое мира созданье,

Когда лишь из хаоса вызвано было?

В тебя низошел твой Создатель и Бог,

В тебе основавший престол Своей славы!

Тогда лишь сложился в свой образ твой круг,

В тот образ великий, Им призванный к жизни,

И голос могучий Творца раздавался

Средь гула морей и столпившихся гор,

Среди беспорядка — громады земли.

Все стихло и стало мгновенно слагаться,

Внимая веленью могучего слова;

Но там еще не было тварей разумных,

Стоял одиноко Ты в строгом величьи,

Свой образ Божественный Сам созерцая.

Хвалите и славьте Создавшего вся!

Хвалите премудрость и благость Господню!

Ему А л л и л у и а вечное пойте!

Ты хаосу мрака велел расступиться,

Ты жизнь даровал всем разумным созданьям!

При звуках божественной песни бессмертных

Приблизился вестник Спасителя мира;

Бессмертные взором Творца наслаждались,

Ниспосланным свыше в награду за пенье;

Увидели ангелы светлого духа,

Взглянул на него и сам Бог-Вседержитель.

Упав на колени, Архангел молился,

Звук имени Бога Отца повторяя. —

К нему первородный Престолов спешил,

Его с торжеством чтоб вести к Всеблагому.

Престол этот Богом зовется — Избранник,

А небо дает ему имя — Элоа.

Он выше, святее всех прочих созданий,

И после Творца он могучее всех.

Яснее его всеобъемлющий взор,

Чем утра весеннего луч золотой;

Отрадней сияния тихого звезд,

Когда пред лицем Всемогущего Бога

Проходят, исполнены жизни и света.

Элоа был создан в начале творенья;

Он создан из утренней светлой зари.

Когда сотворен был Предвечным Архангел,

Предстал пред лице он Зиждителя мира,

Облитый лучами и в облаке светлом, —

Господь его тихо в объятия принял.

— Я здесь пред тобою, созданье мое,

Сказал, осеняя его, Вседержитель.

Увидев Создателя вдруг пред собою,

Стоял в созерцанье немом Серафим.

Бессильный — он нал пред величием Бога,

Потом свои думы открыл Всеблагому. —

Погибнут миры и возникнут из праха,

Столетия целые в вечность войдут,

Но думы подобной возникнуть не может

В уме человека во веки веков.

В сиянье небесной своей красоты

Спустился Элоа на светлых лучах

К посланному Бога — Спасителя мира,

Чтоб к славе Творца подвести Серафима.

Узнал Гавриила он в нем далеко,

В восторге был сам и Архангел пришедший,

Обрадован он лицезреньем Элоа,

С которым он все сотворенное знал,

Пространство небесное с ним облетая.

Престолы с восторгом стремились друг к другу

Широко открылись объятия их;

В лобзании трепетном оба слились...

Увидя Архангелов, Бог-Вседержитель

Рукой всемогущею их осеняет.

Приблизились вместе к Создателю оба.

На выси горы, близ величья Господня,

Покоится ночи священный покров,

А в недрах той ночи — святое сиянье

Объемлет собою Предвечную тайну.

Сокрыта там тайная сущность бытья

От глаз Серафимов божественным мраком;

Порой лишь, громами могучими Бог

Подъемлет пред ними священный покров.

Увидев ту тайну — ликуют они.

Открылся глазам Гавриила теперь

Алтарь искупленья, как горная высь;

При входе в святая-святых он стоял.

В сиянье небесном, объятый восторгом,

Шел вестник Христа к алтарю искупленья:

В руках своих нес он две чаши златые;

Фимиама святого полны были чаши.

С глубокой молитвой вблизи стал Архангел,

Избранник Элоа стал возле него

И вызвал из арфы могучие звуки,

Стараясь настроить к высокой молитве

Стоявшего с жертвенной чашею духа.

Тем звукам священным внимал Серафим;

Сильнее от них возгорелся в нем дух.

Так зыбь океана, волнуясь, кипит,

Когда ее голос Творца воздымает.

Смотрел на Создателя вестник Христа,

И песнь его дивным аккордом лилася.

Отец и все небо внимали той песни,

Внимали они — Примирителя просьбе.

Сам Бог своим пламенем жертву зажег

И тихо, с молитвенным гимном поднялся

К престолу Предвечного жертвенный дым.

До этой минуты взирал Бог на землю,

И тайно Сын Божий беседовал с Ним.

О тайнах заветных беседы Их были,

И даже бессмертным они недоступны.

Теперь же опять Вседержителя взоры

Собой озарили небесную область.

Все голоса Бога в тиши ожидали.

Шуметь перестали небесные кедры,

Затих океан у крутых берегов,

Божественный ветер стоял неподвижно;

Он крылья свои распустил, ожидая

Пока будет слышен глагол Божества.

Но слова еще не изрек Вседержитель;

Лишь громы священные те возвещали,

Что скоро послышится Бога веленье.

Затихли опять и священные громы.

Тогда, перед взором великих престолов

Открыл свою тайну святую Господь! —

Тогда обратился Архангел Урим,

Поверенный Вечного Духа, к Элоа;

— Что видишь ты, светлый собрат мой? спросил он.

— Я вижу вдали, у столбов золотых,

На досках начертаны воли судеб.

Там жизни священные книги лежат;

В них ветер могучий колышет листы;

На них имена благодати сынов,

Которым откроется царство небес.

И точно знамена святых Серафимов,

Развернуты грозные книги судеб;

Ужасен для взора безумных их вид.

Как чудно открыл свою тайну Ты, Боже!

Смотри, друг Урим, как в священной тиши,

В серебряных тучах мерцают огни;

Их тысячи-тысяч, они возвещают

Число тех церквей, прославляющих Бога,

С которыми Он примирен будет Сыном.

Ты можешь ли счесть все число их святое? –

Урима спросил первородный Архангел.

— Мы можем миры все исчислить, Элоа;

Все подвиги ангелов, радости их,

Но ум наш не может постигнуть всех следствий

Божественной жертвы — людей искупленья.

И снова избранник Творца продолжал:

— Я вижу судейское место Его.

Ты грозен, Мессия — Судья всего мира!

Смотри, что за форма священного трона.

Ты издали грешников души мертвишь, —

И пламя готовое праведной мести

На тучах ужасных подъемлет его.

Пощаду, Мессия! пощаду даруй!

В руках Твоих право и жизни и смерти.

Так между собой говорили Престолы.

Семь раз уже гром прогремел в отдаленье,

На миг озаряя священную тьму.

Раздался потом Вседержителя голос:

— Творец есть любовь и любовь без предела!

И это святое, высокое чувство

Вдохнуло Мне мысль о созданье миров,

Оно ж управляет Божественным делом —

Великим спасением рода погибших.

Глубокая тайна людей искупленья

Доступна немногим и даже из вас.

Чрез смерть Сына Божья познать вы должны

Зиждителя мира во мне и Судью. —

Та смерть, недоступная вашему духу,

Вселит в вас глубокое, новое чувство.

Могущество ваше имеет пределы,

И если б Судья не поддерживал вас,

Погибли бы все вы, ту смерть созерцая.

Сказал Всемогущий — и снова все тихо. —

С молитвой высокой пред мощью Его

Скрестились бесплотные руки бессмертных.

Элоа провидел веление Бога,

Он понял великую думу Творца,

И к светлому сонму, сказал, обращаясь:

— Взирайте на Вечного, дети бессмертья,

Вы мыслью любимою были Его,

Когда Он задумал спасения подвиг.

Бог ведал, как жаждал бессмертный ваш дух

Увидеть блаженные дни — и Мессию.

Вы, дети Великого, Вечного Бога,

От Духа Святого Его рождены.

Теперь торжествуйте, Отца созерцая;

Познайте в Нем сущность всего бытия!

Омегу и Альфу и вечную благость!

Отечески сходит на вас Иегова.

Для вас этот вестник спасенья явился

Посланником Сына к небесному трону.

Вы избраны видеть всю тайну спасенья:

Иначе вели б совещанья об этом

Они одиноко и в тайне глубокой. —

Земли обитатели, вам суждено

Блаженство и радость для жизни грядущей;

Но горе врагам Искупителя падших —

Их вычеркнул Вечный из книги судеб;

Одним лишь спасенным Он шлет благодать.

Должны они зреть искупления кровь

Без скорби, без слез и волненья души.

Увидят, как реки Божественной крови

Расширятся в море блаженства и жизни —

Утешатся здесь они, в лоне покоя.

Торжественным блеском потом насладятся,

Блаженство небесного мира вкусив.

О вы, Серафимы, и души отцов,

Спасенные сильным Ходатаем мира!

Начните же вечного праздника гимны,

И пусть они льются во веки веков.

Близ вас соберутся земные сыны,

Все станут они племена к племенам,

Пока, совершенства достигнув, проникнут,

Душой обновленные, в райскую сень.

Вестите владыкам созданий Господних

Готовиться к празднику полному таинств.

И вы. благочестия полные, люди,

Отцы Искупителя мира по плоти.

Исходит Мессия от кости тех смертных,

Которые ждут воскресенья во прахе.

Мессия — и Бог, и плотской человек,

Всем вам даровал Он священную радость;

Ее ощущает и сам Вседержитель.

Спешите вы, души бессмертные, к солнцу.

Оттуда вы издали будете видеть

Спасителя — вашего Сына — деянья.

Отсюда на вас, с обновленной красою,

Природа роскошная весело смотрит.

Чрез много веков и сам Бог — Иегова —

Отпраздновать хочет вторую Субботу;

Но день этот будет святее и выше

Чем тот, о котором, блаженные духи,

Воспели вы после создания мира.

Бесплотным известно, как в светлой красе

Возникла тогда молодая природа,

Как с вами все звезды Творцу поклонились;

Теперь же, Мессия — Предвечного Сын —

Деяния высшие в мире свершил, —

Спешите, — всем тварям Его возвестите —

Настала святая суббота Господня.

С Божественной, вольною жертвой Мессии,

И сам Иегова тот день называет

Святейшей Субботой любви и спасенья.

Умолк Серафим, погрузись в созерцанье.

На Бога взглянуло безмолвно все небо:

Бог вестника ближе позвал ко престолу;

Архангел предстал, повинуясь веленью.

Творец ему отдал свои назначенья, —

Вестить Уриилу и стражам земли

О славной и вольной Спасителя смерти.

Тогда с своих мест поднялися Престолы,

А вестник веленье Творца совершал.

К земному приблизился он алтарю,

Оттуда он слышал стенанья и вопли,

Летевшие к небу из сводов высоких, —

Там слезно болезненный голос просил

Спасения вечного людям погибшим,

Но громче других голосов раздавались

Мольбы задушевные Богу-Отцу

Адама, как первого сына земли;

И дума его обнимала века

Печальной погибели рода людского.

На Патмосе видел Пророк тот алтарь

Завета, скрепленного кровью Христовой.

Там голоса эхо вздымалось из сводов,

Страдальческий стон истомленных мученьем,

Лилися обильно горячия слезы

И к Богу мольбы, чтоб замедлил днем мщенья.

Когда Серафим к алтарю опустился,

Увидели в миг тот бессмертные все,

Как шел к Серафиму навстречу Адам.

Прозрачное тело его из эфира

Служило вместилищем чистому духу;

Прекрасен и светел был образ его,

Как образ, возникший лишь в мысли Творца,

Когда предназначил создать Он Адама,

И почва Эдема в руках Всемогущих

Слагалась пред Ним в человеческий облик.

Таким Гавриилу явился Адам.

Он вестнику голосом страстным сказал:

— Привет мой тебе, Серафим благодатный,

Предвестник спасительный вечного мира!

Когда благовестный нам слышался голос,

Воспрянул с небесным восторгом мой дух.

Мессия — Сын Божий! — О, если б я мог

Увидеть Тебя в красоте Твоей плотской,

Как видит Тебя Серафим Гавриил;

В том образе скромном, который избрал Ты,

Чтоб род мой погибший от грех искупить:

Святой Херувим, укажи мне тот путь,

Где шел Искупитель и друг мой.

Я скромно пойду в отдаленье за Ним.

Скажи ты мне место молитвы усердной,

Где наш Искупитель Отцу обещал,

Что падший мой род Он спасет от греха. —

О, еслиб я, первый из грешников, мог

Теперь со слезами взглянуть на Тебя!

Когда-то я был обитателем первым

Земли, этой матери общей людей.

О, как бы желал я спуститься к тебе,

И нивы твои, разоренные словом

Проклятия Божья, тогда бы мне были

Милей и дороже в сообществе Спаса,

Чем светлая зелень твоя, о, Эдем,

Утраченный рай, сотворенный для нас

По образу чудных небесных садов.

И с чувством ему отвечает Архангел:

— Всего сотворенного первенец ты,

Для этого избран ты Богом самим.

Мольбы твои полные чувств задушевных,

Поверь, передам я Спасителю мира:

И если на то Божества будет воля,

Тебе разрешит Он, как первенцу, видеть

Его, как Он есть — Божество в униженье.

По воле Всевышняго, силы небес

Ликуя, рассеялись быстро в мирах.

Спустился на землю опять Гавриил...

Земле посылали привет небеса,

И громко звучали в мирах отдаленных

Теперь обновленной земли имена;

Внимал тому стройному пенью Архангел:

«О, ты, между всеми мирами царица!

Ты цель и венец сотворенного Богом!

Подруга ты дивная светлых небес,

Второе жилище величия Божья!

Ты вечный свидетель великого дела,

Которое ныне свершает Сын Божий!»

Окрестность миров оглашалась той песнью,

Внимал её звукам Спасителев вестник;

Он тихим полетом спускался к земле.

Объяты дремотою были долины,.

Над ними висели тяжелые тучи.

Во мраке глубоком блуждал Серафим, —

Искал он, тоскуя, Спасителя мира.

И долго спустя, меж вершинами гор,

Нашел он Мессию в прохладной долине.

Душой погруженный в глубокую думу,

Господь-Искупитель, склонясь, почивал.

Пригорок постелью служил Божеству.

Его созерцает уснувшим Архангел,

Спокойной и дивной красой восхищаясь,

Которой сияло лице человека,

Когда сочеталося с ним Божество.

Улыбкой небесной, исполненной мира,

Сияли черты Искупителя грешных.

Увидел Архангел слезу состраданья

В очах Возлюбившего род человека.

Там был полумрак, где Спаситель почил.

И долго стоял перед Ним в созерцанье,

Склонясь, Серафим. Наконец прошептал:

— Всеведущий Господи! Ты меня слышишь,

Хотя Твое тело плотское и спит.

Веленья Твои исполняя, Спаситель,

Я, там, первородного видел Адама;

Как жаждет он видеть Тебя, Искупитель!

Теперь удалиться я должен отсюда,

Так мне повелел Твой Отец Всемогущий —

Прославить в мирах примиренье святое.

Умолкните, твари, на миг этот дивный; —

Ваш Бог и Создатель почил среди вас.

Затихни движение воздуха здесь,

Умчись ты дыханием легким зефира

В пространную сферу миров отдаленных,

Ты, ближнее облачко, тихо навей

Отрадный покой в эту свежую тень;

Умолкните вы, все, — долины и рощи,

Склонитесь и будьте теперь неподвижны

Пред вашим Создателем, тихо заснувшим.

Затих в отдаленье Архангела голос.

Пустился Архангел к собранию Стражей,

Которым открыты все промыслы Божьи!

Он должен был им возвестить о спасенье;

О близости светлого дня примиренья —

О празднике новом Божественной жертвы.

Когда в иной мир отлетел Гавриил,

Ты стал управлять искупленной землею,

Хранитель Божественный матери общей

Детей, предназначенных к жизни бессмертной,

Которых, с теченьем столетий, она

В иные миры отправляет всегда;

Развалину ж хижины вечного духа

Скрывает в холмы, в свое недро опять;

Но там, на холмах тех, стремящийся путник

Не может спокойно душой отдохнуть.

О, ты, покровитель земли обновленной!

Простишь ли, Элоа, дней будущих другу,

Когда, наученный певицей Сиона,

Покажет он смертным жилище твое,

Которое видеть не мог еще смертный

С минуты великой создания мира?

И если в мечты погруженный поэт,

В момент умиленья, преступит пределы?

Но если ж глубокия думы поэта

Слились во едино с мечтами бесплотных

И жителей неба усвоил он речи.

Тогда, о, Элоа, послушай его,

Как славит он в песнях и бодро, и звучно,

Подобно божественной юности неба,

Рождаемых смертными, павших людей,

Потом их грядущее вновь воскресенье;

И если подъемлет пред ними завесу

Глубоких он таинств, неведомых им,

Введет их к совету небесного стражи,

Простишь ли тогда ты его, о, хранитель?

Где северных полюсов область лежит,

Покоится тихо, пустынно, там полночь,

И движутся медленно мрачные тучи,

Как моря прилив и отлив постоянный.

В такой-то божественный мрак погружен был,

Когда-то, Египта поток Моисеем,

И вы, пирамиды — гробницы царей.

Обширны те степи, и взор человека

Не может обнять беспредельности их;

Еще не звучал человека в них голос,

Там не было скрыто ничье еще тело,

Равно и воскреснуть не может ничье.

Величия полон в них вид Серафимов —

Когда, погрузись в созерцание духа,

Их видишь идущих по мрачным вершинам,

Подобно созвездьям, в ночной тишине.

Теряются тихо они, наблюдая

За высшим блаженством, назначенным смертным.

Среди тех степей зришь небесные двери;

Но с верою только в Ходатая мира,

Чрез них может смертный проникнуть в святыню.

Как, после ненастной погоды, зимою,

Рассеются тучи, исчезнет и сумрак,

Осветит вдруг снежные горы день ясный,

Представятся взорам леса вековые

В блестящей и дивной своей красоте.

Так шел Гавриил по полночным горам.

Уже достигали стопы Серафима,

В полночных степях тех, небесных дверей;

Открылись те двери с таинственным шумом

Пред ним, точно шелест Архангельских крыльев,

И быстро за ним затворились опять.

Блуждал Серафим по обрывам земли;

По ней океаны, едва колыхаясь,

Стремились к пустыне безлюдных степей.

Сыны океанов — могучие реки

Катилися с грохотом, шумом за ним,

Подобно стремлению бури в степях.

Казалось, к святыне все ближе он шел.

Рассеялись быстро, подобно туману,

Ворота из облак прозрачных пред ним,

И мрак под стопою бессмертного духа,

Как дым исчезал постепенно вдали.

Далеко от области мира земного

Лежит необъятный круг сферы небесной,

В нем движется солнце, без жгучих лучей,

Облитое легким мерцанием света;

Исходят и жизнь, и тепло от него,

И тихо струятся по жилам земли.

В связи с этим спутником верхнее солнце

Дает нам весну и цветы на лугах,

С обильною жатвою знойное лето,

И осень с туманом густым на горах.

Не знает восхода, — не знает заката

То нежное солнце, без жгучих лучей;

Кругом его царствует вечное утро,

Сияя прекрасной, румяной зарею.

Бессмертным жильцам того дальнего мира

Порой в облаках открывает Господь

Свои назначенья и мудрую волю;

Потом они следствие знамени видят.

Так точно являет Творец Всемогущий

Тебе, мир земной, милосердье Свое, —

Когда после тихих дождей благотворных,

Рассеются тучи, подобно туману,

И радуга — вестник завета Господня,

Представится взорам в небесной лазури.

Спасителя вестник спустился к светилу,

Дающему почве земной плодотворность,

И пищу всему, что той сферою дышит,

Что есть под лучом беззакатным его.

Мы круговращения видеть не можем

Того, окруженного мраком, светила,

Но жители Веспера видят его,

Равно и Сатурна жильцы его видят.

Кругом Гавриила слетелися силы небес, —

Все ангелы войн и все ангелы смерти,

Хранители царств и народов земных;

Хранители эти сопутствуют смертных

До трона и славы Зиждителя мира,

Потом подошли к нему пастыри добрых,

Хранители верные мудрых и кротких;

Они наставляют в тот миг мудреца,

Когда постигает он вечности тайны,

И часто бывают в собраниях верных,

Когда христианин оставляет земное

И чувствует близость присутствия Божья;

Когда прославляет Ходатая в песнях

Народ, искупленный божественной кровью.

Когда ж отлетевшие души умерших

Увидят холодный, безжизненный труп свой,

Уже искаженный дыханием смерти, —

Тогда эти пастыри их утешают:

Мы эти останки земного жилища,

Упавшие прахом, опять соберем,

И все это тленье пробудится снова

В создании чудном и вновь возрожденном.

Когда Судия к воскресенью пробудит.

Придите, ликуя, бессмертные души,

Вас ждет Примиритель Создателя с тварью:

Сбирайтесь без страха кругом Серафима.

Так всех созывает Спасителя вестник, —

И быстро, с восторженным чувством летят,

И даже не жившие души к нему.

От сладкого чувства все плачут как дети.

Их робкие взоры с немым удивленьем,

Увидели долы и нивы земные;

Желают узнать они, что там творится,

На сцене ужасной — погибшего мира.

Хранители светлые их поучают

Божественным гимном, неведомым им;

В таинственных звуках, на арфах небесных,

Они открывают грядущее благо,

И то, как рождаются чудно все души,

Какое величье души человека,

Как Богом из чистого духа она,

Прекрасной, невинной была создана;

Как после созданья вселенной явились

К Создателю мира и солнце, и месяц.

Вас души отцов ожидают с восторгом -

Близ высшего трона Великого Бога.

Вас ждет созерцанье Творца — Его славы.

Познайте, о дети, премудрость святую,

Которой стремитесь вы так подражать

В безумном, земном ослеплении Вашем.

Оставили все они светлую сень,

Слетелись к Хранителям светлым своим;

Тогда им открыл Искупителя вестник,

Что Бог повелел возвестить о Мессии.

Все были проникнуты чувством восторга,

Узнав о Великом Учителе смертных.

Их взоры невольно стремились к земле,

Желая там видеть Спасителя мира.

Священною дружбою связаны были

Две нежных, недавно отживших души:

Эдид и Иакова сын — Беньямин.

Слились они обе в лобзании нежном,

Беседуя кротко в тиши меж собою:

— «Не тот ли Учитель, что был на земле,

Теперь же, Эдид, Искупитель погибших,

Как нам возвещает о том Гавриил?

Я помню, как крепко Он нас целовал,

Как билось в Нем сердце божественным чувством;

То было высокое чувство любви!

Я вижу так живо еще пред собою

В божественных взорах слезу милосердья.

Лобзаньем горячим я стер ту слезу.

Я точно теперь еще вижу ее».

«И я тоже помню, мой друг Беньямин,

Поверь мне, забыть не могу я во веки

Той светлой, прекрасной минуты блаженства —

Стояли спокойно там матери наши,

Он к ним обратился и кротко сказал:

«О, будьте невинны и чисты, как дети,

Иначе не внидете в царство небес».

Так точно, Эдид, говорил наш Учитель —

Теперь Искупитель погибшего мира.

И мы так блаженны теперь чрез Него.

Мы видим, мы чувствуем радости неба;

Дана нам Спасителем вечная жизнь.

Обнимемся снова, души моей друг,

И вместе прославим Предвечного Бога;

Прославим Его — Победителя смерти.

Так полные чувств умиления пели,

Сливаясь в объятья, отжившия души.

Встает Серафим Гавриил и несется

С божественной вестью в другие миры.

Торжественным блеском стопы Херувима

Сияли далеко в пространстве небесном,

От ног его светлых лилися лучи,

Они озаряли уснувшую землю

И жители месяца видят тот свет;

Небесным сияньем его озарилось

Туманное облачко в сумраке ночи;

Оно отразилось в течении вод,

Уснувшие нивы как будто проснулись.

И так озаренный божественным светом,

Спасителя вестник парит в вышине

Над сонмом бесчисленным жителей неба.

Послышались громкие клики блаженства,

И песни восторга звучали в пространстве.

То громко, то тихо лилися те песни,

То души умерших и ангелы пели;

Опи воспевали блаженную весть.

Как из лука вырвавшись, свищет стрела;

Так, с звуком сребристым, взвился высоко

Полетом орлиным Спасителя вестник.

Все дальше и выше, быстрей и быстрее,

Крылатый, на бой будто ратный летел.

Несется он мимо сияющих звезд

И к солнцу свой быстрый полет направляет.

Расправивши крылья, в заоблачной выси;

Над храмом лучистым, парит Серафим.

Восторженно смотрят отжившия души,

На ангела светлого, — вестника жизни;

Стоят они все на зубцах того храма,

Слилися их взоры с сияньем лучей,

Они озарили божественным светом

Роскошные долы земли Ханаанской:

Но там, между всеми душами отцов,

Блистал больше всех красотою небесной

Исполненный чувства, задумчивый взор

Адама, как первого сына земли,

Принявшего образ Великого Бога

От рук Всемогущих, в минуту созданья.

Спасителя Вестник, все солнца владыки

И он, первородный, сын праха земного,

Адам, прародитель погибшего рода,

Беседуют вместе о благе людей,

О том, что готовит грядущая жизнь им,

И с чувством глубоким стремятся их взоры

На мрачную землю, к горе Елеонской.

## ПЕСНЬ II.

Над лесом кедровым едва загорелся,

Чертой золотою, денницы луч первый —

Проснулся Мессия. Его созерцали

Из солнца отжившие души отцов.

Там первенцев души — Адама и Евы —

Небесными песнями славили утро

И стройно и звучно их песни лилися:

«О день благодатный! Ты лучший из дней!

Ты будешь отныне для нас торжеством,

И чтить тебя будут все больше других;

Румяный восход твой и тихий закат

Приветствовать станут отжившие души

И все Серафимы, и неба все силы.

Лишь землю ты утром своим озаришь,

По небу твой свет пронесут орионы;

Как отблеск румяной зари долетит

До трона величия Божья твой луч.

В одежде торжественной встретим тебя,

Тебе Аллилуйя будем мы петь.

Утешил ты взоры печальные наши,

Мессию и Господа нам показав

В Его унижении в мире земном.

Прекраснейший ты из потомков Адама,

Мессия, Ты Бог и — плотской человек!

О, как отразилось в лице Твоем светлом

Подобие Бога во всей красоте.

О Ты, нам Мессию родившая Дева!

Блаженна ты будь и во веки свята;

Блаженнее Евы, праматери смертпых.

О, Евы бесчисленны смертные дети,

Но также бесчисленны их прегрешенья. —

Твой Сын же, о Дева, Один у Тебя,

Один и божественный Он человек.

Невинен и праведен Он лишь, Мессия!

Один Он, Тобою рожденный, Сын Вечный,

Никем Он не создан, как создано все!

Смотрю я с любовью блуждающим взором

На землю, тебя же не вижу, о рай мой!

Суд Божий изрек над тобой приговор:

И воды потопа тебя поглотили;

Проклятие Бога над всем тяготеет.

Тенистые, мощные где твои кедры,

Которые некогда Бог насадил?

Густая и мягкая зелень твоя,

Добра первобытного тихий приют?

Ни бури, ни грозы тебя не щадили,

Ни гибельной смерти карающий дух!

О, будь же ты раем моим — Вифлеем,

Где Дева Мария Его родила,

Ласкала, как сына, к груди прижимая.

Давидов источник, где я создана

Творцом, и впервые увидела мир.

Ты хижина, где, как младенец, в пеленках,

Он плакал и к матери тихо ласкался, —

Мне будь первобытной невинности кровом.

О, если б Тебя родила я, Мессия

В Эдеме и после моих преступлений,

Тебя родила бы Божественный Сын.

С Тобою пришла б я к Судье всего мира,

Туда, где Он был, где под Ним весь Эдем

Разверзся широкою, страшной могилой,

Где древо познанья шумело так грозно,

И гул его шума проклятьем звучал,

Как гром надо мной Вседержителя Бога.

Где пала я жертвою гибельной смерти, —

Туда я пришла б со слезами к Нему,

С Тобою, младенец мой сын, на руках,

Прижала бы к сердцу Тебя и сказала:

— Не гневайся, Господи, — Вечный Отец!

Не гневайся — мною Мессия рожден.

Ты вечен, Ты свят, поклоненья достоин!

Божественный Сын Твой от века рожден.

Ты дал Ему образ божественный Свой,

Чтоб род мой, оплаканный мной, искупить.

О, видел сам Бог мои горькие слезы,

И вы, Серафимы, их видя, считали,

Отжившие души потомков моих,

И вы, мои дети, их также считали!

О, если бы Ты не явился, Мессия,

Печальным казался б мне вечный покой мой,

И только Твоим милосердьем небесным,

И в самом страдании я научилась

Блаженство и радость спасения видеть.

Союза предвечного Ты Основатель!

Облекся ты в плоть человека теперь,

И принял, Великий Ты, смертного образ.

Ходатай! Сам Бог Ты и Ты ж человек!

Услыши молитву усердную нашу,

Священную жертву свою соверши —

Ее ты предпринял за нас добровольно,

И к смертным на землю сойти Ты решился.

О Ты, Искупитель! Судья всего мира!

Решился очистить Ты мир от греха, -

Погибшую землю Собой обновить.

Ее обнови Ты, О Боже! скорее,

Отчизну Твою и всех грешных людей,

И вновь возвращайся к небесному трону».

Так пела праматерь погибших людей.

Из сводов лучистого храма, в пространстве

Далеко неслась ее звучная песня ;

Той песни в долине внимал Иисус.

Кругом Его тихо, как будто в пустыне.

О будущем в думу он был погружен.

Предвестьем пророческим Вечного голос

Над миром земным в тишине раздавался,

И слушал тот голос Мессия, моляся.

Спускался с Масличной горы Иисус.

Среди ее стройные пальмы стояли;

Они возвышались над горной вершиной,

И облако светлое их осеняло,

Как будто бы утренним легким туманом.

Под ними Архангела встретил Мессия,

То был Иоанна небесный хранитель,

Его Рафаилом зовут в небесах.

Вокруг него веяли тихие ветры,

Они доносили к Спасителю голос,

Которого слышать не могут созданья.

— Приблизься бесплотный ко мне Рафаил,

Сказал ему, кротко взирая, Мессия,

И следуй за мною, незримый никем.

Скажи мне, как ночь ты всю эту хранил,

Избранника нашего чистую душу?

И думы какие, подобно твоим,

Носились над спящим, скажи Рафаил,

И где мой любимец теперь Иоанн?

— Его охранял я, - сказал Серафим, -

Как мы охраняем избранников первых.

Ходатай над духом его вдохновенным

Носилися тихо виденья святые,

Ему о Тебе говорили они.

О, если б ты спящим увидел его,

В Тот миг, как во сне Твой Божественный образ

Являлся отрадным виденьем ему, —

Как утра весеннего луч благотворный,

Уста осеняла святая улыбка.

Витая в пространных долинах Эдема,

Адама видал Серафим Твой, о, Боже!

И образ прекрасный праматери Евы

В том виде, как мыслью высокой Творца,

Возникнув пред ним, появились из праха,

Едва сотворенными, первые люди.

Но был их прекрасней, во сне своем тихом,

Божественный Твой ученик. Иоанн.

Он спит еще там, среди мрачных гробниц,

Где муж одержимый, стеная, лежит

И страшный, и бледный, как будто мертвец.

Костями стучит он, терзаясь жестоко.

Когда б Иоанна Ты видел, Спаситель: —

Смотря на больного в раздумье печальном,

Сочувствует с грустью он мукам больного

И сердце на части в груди его рвется.

Не мог я там более быть, о, Спаситель!

В глазах моих скорби слеза навернулась

И чувство страданья, лишь сродное духам,

Которых Ты вечными создал Господь,

Проникло болезненно в сердце мое».

И, тихо склонившись, умолк Рафаил.

Божественный — поднял Свой взор к небесам:

— Услыши, Отец мой Всесильный, Меня!

Настала минута суда Твоего —

И пусть совершается жертва святая,

И силы небес, торжествуя, ликуют;

Пусть рушится с воплем вся адская пропасть, —

Погибнет униженный враг человека!

Сказал и к гробницам пошел Искупитель.

Гробницы те были в средине горы

Иссечены в камнях разрушенных скал.

Их вход сторожили леса вековые

И путника взорам тот вход недоступен.

Когда уже полдень, роскошно сияя,

Горит над божественным градом, в тот миг

Туда лишь сомнительный свет долетает.

Там холодом веет и мрака густого

Рассеять не может мерцающий свет.

Лежал одержимый там Зама несчастный.

(На миг лишь оставил его Сатана,

Чтоб после сильнее терзанья начать).

Близ тела истлевшего сына, отец

Лежал изнуренный, а подле него

Усердно молился другой его сын

За душу давно уж умершего брата,

Которого, некогда, нежная мать,

Рыдая, к больному отцу поднесла,

Но с злобою адскою вдруг Сатана

Младенца рукою отца умертвил, —

Так страшно свершилось событие это.

— Отец мой! младенец Бенони вскричал,

И быстро от Матери вырвался он,

И бросился прямо в объятья к отцу.

О, милый отец! Обними же меня,

И крепко схватил он ручонкой своею

Отцовскую руку и к сердцу прижал.

Отец его обнял, всем телом дрожа,

И нежно малютка отца целовал,

И кротко, как агнец, ему улыбался,

Воркуя, как голубь, смотрел ему в очи;

Но вдруг одержимый, костлявой рукою,

Малютку схватил и об камень скалы

Ударил так сильно, что брызнул лишь мозг,

И с тихим хрипеньем душа отлетела,

Чиста и невинна в неведомый мир.

С тех нор неутешный горюет отец.

Теперь он близ милого праха лежит,

Рукой полумертвой хватаясь за камни

Холодной гробницы, где тлеют останки.

— О, сын мой, Бенони! Мой милый Бенони!

Взывает отец, и горячия слезы

Из глаз потухающих льются на камни.

В то время Спаситель спускался с горы.

Увидел идущего к ним Иисуса,

Вольного отца другой сын, Иоил, —

С восторгом малютка отцу говорит:

— Взгляни, о отец мой, к гробницам подходит

Великий и славный пророк, Иисус.

Со злобою слову ребенка внимает,

Глазами сверкая из щели гробниц,

Скрывавшийся в камнях дух тьмы, Сатана.

До этой минуты терзал он больного

Лишь издали, медленно, духом своим;

Теперь же, тревожимый близостью Бога,

С неистовой злобою бросился к Заму.

Несчастный поднялся и в муках жестоких,

Стеная, без чувства на землю упал.

Бороться не в силах была уже с смертью

Душа потрясенная муками в нем.

Желая избегнуть терзаний врага,

Бросался на скалы он точно безумный.

И здесь пред божественным взором Твоим,

С неистовой злобой хотел Сатана

Больного страдальца об камни разбить.

Но Ты уже был тут. Твое милосердье

Носило на крыльях могучих своих

Забытую тварь и спасало от смерти.

И враг человека, озлобленный дух,

Страшась приближенья идущего Бога,

С бессильною злобой затих, содрогаясь.

На Зама целительный взор устремил

Спаситель и сила божественной жизни

К больному от взоров Его исходила.

Душою познал одержимый страдалец

Того, Кто избавил его от мучений.

В лице полумертвом и бледном больного

Опять оживились черты человека.

Он плакал и к небу без слов он взывал;

Хотел говорить, но восторгом объятый,

Лишь что-то несвязно и тихо лепечет.

Боится страданий, но полон надежд,

Он страстно к Спасителю руки простер;

Глаза были полны слезами блаженства,

Когда Искупителя лик созерцал он.

Так точно мудрец, погруженный в себя,

Томится сомненьем о будущей жизни,

Колеблется верить он в самую вечность,

Но мысль, что разрушиться должен он в прах

Страшит, потрясая рассудок его.

И вечных законов Создателя мира

Не может ум слабый его разгадать.

Когда же вдруг в сердце проникнет надежда, —

Исчезнет сомненье; он верит в блаженство,

Которое Богом обещано нам.

Тогда он доверчиво смотрит на небо.

Как бы в благодарность за то, что он сердцем

Прочувствовав, понял глубокую тайну.

Он весел, — легко на душе его стало.

Так понял и Зама присутствие Бога,

Почувствовав близость Его всей душою.

Потом к Сатане обратился Мессия

И голосом мощным и грозным спросил:

— Дух гибельный, кто ты? Порочный и злобный,

Кто дал тебе смелость при мне так терзать

Людей, к искупленью назначенных Богом?

Глухое рыканье ответило злобно:

— Я сам Сатана и подземного мира

Я царь, и владыка духов непокорных,

Которых круг действий обширней и выше

Небесных певцов, — Серафимов бессмертных.

Когда Твоя слава, о смертный пророк,

Достигла подземного, адского трона, —

Оставил я трон и пустился на землю.

Как вихрь прилетел я, могучий и грозный,

Чтоб взором бессмертным своим Тебя видеть —

Ты должен гордиться явленьем моим...

Что́ должен придти Ты, как мира Спаситель —

Давно о том слухи небес возвещали.

Но ты человек, — Ты пророк-Боговидец,

Подобный пророкам подверженным смерти,

А мне одному лишь подвластна та смерть.

Поэтому знать не заботился я,

Что́ там совершали бессмертные все.

Но здесь я терзаю любимцев Твоих,

Чтоб праздным не быть; это видишь ты Сам.

Смотри же, как страшны созданья мои —

Предсмертные тени, на этом лице.

Теперь понесусь я к подземному царству

И след моей гибельной, мощной стопы,

Как грозное смерти дыханье, промчится.

Там будут пустыней и воды и суша,

Где я разрушительным вихрем промчусь.

Весь ад, торжествуя, пусть видит тогда

Владыку подземного царства во мне.

Но если ты хочешь творить что-нибудь, —

Твори же теперь, иль я снова здесь буду,

Чтоб царство могучее тьмы защищать!...

Умри же при мне ты, забытая тварь!

Сказал он и бросился злобно к больному, —

Но тайная сила Спасителя мира,

Как гром, поразила порыв Сатаны...

Так сила Всесильного Бога-Отца

Нисходит в миры пред падением их.

И ринулся в бездну подземную дух...

Но воды и сушу забыл превратить

Он мощной стопою своею в пустыни.

Спустился меж тем со скалы одержимый.

Так царь Ассирийский бежал от Евфрата,

Когда его светлый хранитель отвлек

Оттуда священным советом своим

И вновь небеса показал он ему.

Остался в душе его вечным страх Божий.

Его не рассеяли грозы Синая,

Ни даже и шумные воды Евфрата

Изгладить из сердца его не могли

Священного страха, вселенного Богом,

И царь Ассирийский в стенах Вавилона,

Смиренно лежал и на небо смотрел,

Моляся во прахе Предвечному Богу.

Сошел так больной к Искупителю мира

И пал со слезами к ногам Божества.

Осмелюсь ли, грешный, идти за Тобою,

Божественный муж? Освяти мою жизнь,

Которую Ты мне сейчас возвратил,

И будет чиста и безгрешна она

С Тобою, Божественный, праведный муж.

Валяясь во прахе больной говорил

И страстно к Спасителю руки вздымал.

Господь Искупитель взглянул на него

И, с чувством любви, ему кротко сказал:

— Не следуй за мною! Замедли: но после,

Когда все сойдутся на лобное место,

Тогда ты увидишь глазами своими

Надежду и радость пророков святых, —

Надежду, которую ждал Авраам.

Пока говорил Искупитель с больным,

Усердно просил Иоил Иоанна

С невинною, детскою кротостью, тихо:

Веди меня, милый, к пророку Господню.

О, пусть Он, Великий, услышит меня...

Тебе Он доступен и ты Его знаешь.

Наперсник Спасителя, тронутый просьбой,

Подводит младенца к Спасителю мира:

— Скажи, отчего же с Тобою, Великий,

Ни я, ни отец мой не можем идти? —

Печально невинный малютка спросил.

Зачем же Ты здесь остаешься так долго,

Где стынет от страха вся кровь в моих жилах,

Когда я на мертвые кости смотрю?

Пойдем же домой, о, святой человек,

Куда возвращается снова отец мой.

Служить Тебе будет с покорностью там

Моя одинокая, добрая мать.

Мы будем Тебя угощать молоком,

Душистого меду Тебе подадим

И лучшие фрукты найдешь Ты у нас.

Там много пасется овец на лугах, —

Их мягкою шерстью Тебя мы прикроем.

Когда ж возвратится к нам знойное лето, —

Тебя провожу я в прохладную тень,

Под зелень густую высоких деревьев,

В мой собственный сад, подаренный отцом...

Бенони, мой милый! О, брат мой Бенони!

Тебя оставляю в могиле я здесь...

Со мною цветов поливать ты не будешь

И бегать в минуты вечерней прохлады...

Будить ты не будешь меня поцелуем,

Когда зарумянится в небе день новый,

Когда полетят из гнезда утром птички,

Встречая восход восхитительной песней.

Взгляни же сюда, о, Великий пророк,

Здесь брат мой, Бенони, в могиле лежит...

Мессия с участьем взглянул на малютку

И с чувством глубоким сказал Иоанну:

— Утри ты малютки горячия слезы, —

Его нахожу я и чище и выше,

Чем много людей, уже виденных мною».

И долго потом с Иоанном Мессия

Беседовал тихо, его поучая,

Когда на гробницах остались они.

В тот миг Сатана через Мертвое море

Несется, окутанный облаком смрада...

Пронесся уже Иосафата долиной,

Достигнув туманной вершины Кармеля, —

С Кармеля же, далее к небу пустился.

Блуждая в пространстве, дух злобой кипел,

Созданья Творца своего созерцая :

Великую цепь, беспредельных миров,

Где было все близко, знакомо ему

Когда-то, — за тысячи тысяч веков, —

Когда Громовержец его сотворил

В сиянии чудном лучей неземных...

Хотя и теперь он дышал еще ими,

Но образ его изменился с тех пор,

И чужд он зфирному блеску небес, —

Угрюм стал он, мрачен и полон разврата..

Кометы и звезды проходят там мимо,

В величии дивном и стройном своем,

Но мрачного духа не видят они.

И стал ему страшен их блеск лучезарный.

Несется он быстро из области света

И жаждет достигнуть подземного ада.

К нему направляя свой бурный полет,

Стремительно к низшему миру спустился:

Пред ним беспредельно тянулись пространства

Не видит конца, ни начала дух падший, —

То мрачных миров отдаленная область,

Которою правит один Сатана.

Отсюда он, издали, видит мерцанье, —

То луч умирающий высших светил;

Из сферы он светлой едва долетал,

Чрез даль беспредельную темной пустыня,

Но ада оттуда дух видеть не мог.

Во тьме, отдаленной, его поместил,

От мира и светлых духов, Вседержитель, —

Вдали от Себя и от целой Вселенной.

Наш мир же так блинок Создателю-Богу...

Поэтому быть не могло к нему близко

То место проклятья и вечных мучений.

Ужасным то царство Господь сотворил, —

Для гибели вечной и казни последней...

В три бурные ночи Он создал его,

И лик свой навек от него отвратил.

У входа той бездны стояли на страже

Два Ангела, — точно два воина мощных, —

На то была воля Создателя мира.

Тем Ангелам дал Он священную силу

И мрачное место проклятья велел

Им вечно в границах его содержать,

Чтоб дух — возмутитель расширить не мог

Владений губительных, страшных своих,

Не мог чтобы вида прекрасной природы

Своим приближением он исказить.

И там, где могучий их взор сторожит

Ворота зияющей пропасти ада, —

Там путь пролегает блестящий,

Как будто два слившихся вместе ручья.

Как светлые волны, сверкает тот путь,

Ведущий в пространство безбрежного неба

И к верху, — в миры, сотворенные Богом.

Божественный путь этот луч озаряет,

Приносит он радости Ангелам света

Из высшего мира небесных красот.

Пронесся тем светлым путем Сатана

И мрачен, и злобен, в подземную пропасть.

Промчался в воротах он в смрадном тумане

И сел на высокий проклятия трон...

Все страшно, темно там кругом его было...

Незримый, на троне сидел Сатана.

Один Софоил лишь как ада Герольд

Увидел туман, поднимавшийся к верху

По черным ступеням подземного трона,

И духу, стоявшему подле, сказал:

— Вернулся ли снова в подземное царство

Властитель могучий, наш царь Сатана?

И что предвещает туман этот мрачный,

И к адскому трону возврат его тайный?

Не тем ли возвратом нам Бог угрожал?..

В то время, как ада Герольд говорил,

От темного трона, где был Сатана,

Рассеялась всюду глубокая тьма.

Отверженный злобно кругом посмотрел, —

И быстро понесся подвластный Герольд

К вершине горы, постоянно пылавшей,

Которая прежде всегда возвещала

Потоками пламя возврат Сатаны,

Все долы и скаты кругом озаряя. —

На бурных крылах, через горную пропасть,

К пылающей бездне летел Софоил.

Окрестности темные вдруг озарились,

Пылая пожаром огней разноцветных, —

И каждый увидел, в мерцанье далеком.

Сидевшего злобно, властителя ада.

Поспешно стекались все жители бездны,

Сильнейшие быстро спешили к нему,

Чтоб сесть на ступенях подземного трона...

Тебе все доступно, о муза Сиона,

Ты видишь свободно всю адскую пропасть,

Как видишь и светлый Божественный образ,

Когда наказанье он грешным дает.

Открой же, о, Муза! теперь, предо мною

Всю адскую бездну; дай голос мне сильный,

Подобный раскатам небесных громов,

Чтоб мог я, как буря , о ней возвестить.

Является первый дух Адрамелех, —

То дух ненавистный , лукавый и злобный, —

Дух более хитрый, чем сам Сатана.

В душе развращенной немолчно кипели

И зависть, и злоба к властителю ада

За то, что тот первый поднялся к восстанью,

Которое он так задумал давно.

Когда, для защиты подземного царства,

Придумает что-нибудь сам Сатана, —

И к общему делу тот дух равнодушен —

Он делает все для себя одного.

Он думает тысячи-тысяч столетий

О том, чтоб властителем сделаться ада,

Когда возбудит Сатану против Бога

Он снова к ужасной неравной войне.

Иль если удастся ему удалить

На век Сатану в беспредельность миров;

Но если ж и это ему не удастся, —

Он думает силой его победить...

Об этом задумал тогда еще дух,

Когда отложились от Бога они,

И сброшены были Им в адскую пропасть.

Тогда он последний явился. как воин,

С собою влача две доски золотые,

Как будто свои боевые доспехи.

Те доски пылали ужасным огнем

И голос его точно гром загремел,

И эхом по темному царству разнесся:

— Зачем вы , о, Боги! так быстро бежите?

Должны вы торжественно, гордо входить

В пространное царство бессмертья и славы.

Мы смело свободу свою отстояли!

Пока вас преследовал Бог и Мессия

И с ними небесные силы все Их,

Ударами новых громов вас карая,

Спокойно вошел я в Святая-Святых

И там я увидел таблицы судеб;

Читал в них великую будущность нашу...

Сбирайтесь подземного царства жильцы,

Чтоб вместе небесную хартию видеть:

Один из бессмертных, которыми ныне,

Как будто рабами, владеет Егова,

Постигнет, что сам он всесилен как Бог,

И небо оставит с друзьями своими.

Найдет себе царство в пространстве безбрежном,

И будет сначала он там с отвращеньем,

Как сам Мироздатель, изгнавший его,

Был некогда , там, одинокий и скучный,

Пока до созданья миров обнимал Один

Он, весь хаос Его окружавший.

(На то есть священная воля моя,

Так сам Иегова о том говорил).

Но дух тот, восставший, пусть вступит без страха

В подземное царство и вечную тьму.

Со временем пропасть изменится эта,

В прекраснейший мир превратится она.

И сам Сатана воссоздаст этот мир.

Но примет он план тому новому миру

От рук моих сильных, близ трона небес.

Один Я объемлю миров беспредельность,

Пространство безбрежное с их Божествами,

Моим, совершеннейшим миром и высшим.

Напрасно так Адрамелех говорил, —

Ему не поверили жители ада,

Но Бог сам услышал порочного голос:

— Тот грешник погибший, сказал Всемогущий,

Был также свидетелем славы Моей! —

И быстро суд Божий над ним совершился:

Из мертвого моря , с ужаснейшим гулом,

Пылавшая глыба из волн поднялася

И рухнулась в мутные волны назад...

Окрестности грохотом все огласились...

Та глыба низвергла вдруг Адрамелеха

В пучину кипящую гибельных вод,

Где страшная ночь продолжалась семь суток.

Лежал все то время в пучине погибший,

Но после воздвигнул он храм Божеству,

Куда золотые те доски судеб

Со страхом, как жрец, на алтарь возложил.

Хоть лжи той старинной не верил никто,

Однако приверженцы Адрамелеха —

Льстецы, как невольники в храм приходили.

Когда в нем присутствовал Адрамелех,

Они небылицам его поклонялись.

Когда ж его не было в храме том мрачном,

Смеялись с бесстыдством, смотря на таблицы... —

Явился теперь, по призыву герольда,

Из храма и с тайною злобою сел

На троне он, рядом с самим Сатаною.

Затем появился воинственный дух

С высоких вулканов, свирепый Молох.

Крутые вулканы — жилище свое —

Он цепью громадною гор окружил,

Чтоб ими себя и весь ад защищать,

Когда Громовержец в их царство сойдет, —

Егову он именем тем называет.

И часто, когда над пылающим морем,

Мерцая в тумане, день мрачный восходит, —

Все жители пропасти видят Молоха,

Стоящего с злобой на горных вершинах.

Он горы на горы кругом громоздит,

Задумчиво, в тучах угрюмо стоит

Над страшными сводами бездны подземной,

И тучами теми над адом гремит,

И вторит далекое эхо в ущельях...

Неистовый гром оглушителен, страшен...

Из сумрака бездны подземной своей,

Изгнанники неба все слышат его.

С стремительной силой, шумя, с своих гор

Пришел он к подземному трону теперь,

И трепетно воина все избегают.

Тяжелой и мрачною броней своею,

Подобно громовым раскатам, гремит, —

Пред ним потрясаются адские горы,

За ним разрушаются, падая, скалы...

Явился и мрачный потом Белиил,

Покинув леса и долины свои,

Где дух тот печальный живет одиноко.

Напрасно он трудится, бедствуя вечно,

Желая проклятья страну изменить

В мир лучший, подобный тем чудным мирам,

Которые дивно так созданы Богом.

О, Вечный! Ты смотришь с величья небес

С улыбкой глубокой, когда он стремится

Порывами бури ужасной привлечь

К источникам мрачным, бессильной рукою,

Роскошного Запада тихую свежесть.

Сердито там буря ревет, неумолчно,

Как вечная кара Всесильного Бога.

В стране безобразной и вечно туманной

На крыльях губительных носятся ветры.

Бесплодной и мертвой пустыней лежат

Обрывы над страшной, разрушенной бездной.

Был бешеной думой томим Белиил

При мысли о чудной весне беспрерывной,

Которая, будто бы светлый Архангел,

Улыбкой небесную сень озаряет.

О, как бы желал Белиил оживить

Весной благотворною мрачные долы, —

Но пусты, печальны лежат перед ним,

Покрытые ночью глубокою, нивы.

Когда появился к подземному тропу,

С тоскою, из темных лесов, Белиил,

Пылал к Всемогущему Богу он мщеньем

За то, что из райских прекрасных долин,

Был сброшен он Им в эту темную бездну,

И с каждым протекшим столетьем грозил,

Страшнее ту бездну Господь сотворить.

И ты, обитатель пучин водяных,

Увидел тревожный возврат Сатаны.

Дух вечно витающий в мертвых водах,

Ты вышел, Могог, из шумящих стремнин.

Как горы, вздымалось свирепое море,

Когда он тяжелой стопой рассекал

Кипящие волны тех гибельных вод...

Безумно Могог проклинает Творца

С минуты изгнанья мятежников падших

Из сени небесной; звучат безобразно

Проклятья Могога над бездною адской.

Проклятья те дико ревут над водами,

Ужасно всю пропасть собой оглашая.

Он, мщением вечным томимый, желал бы

Водами морскими весь ад потопить.

На почву сухую ступил он теперь,

В обрыв целый берег с горами обрушив.

Все главные духи подземного царства

Толпой собралися вокруг Сатаны;

За ними тянулись, несметным числом,

Подвластные им легионы духов.

Катились, как волны всемирного моря,

Волна за волной, разбиваясь о камни

Подножья высокой прибрежной горы, —

Так к трону изгнанники неба стекались.

Их тысячи тысяч к нему собралось.

Идут, воспевая свои злодеянья;

Но стыд и позор им готовится вечный...

Божественным громом разбитые арфы

Нестройными звуками вторят их песням.

Как плач над усопшим, несутся те звуки,

Неистовства полные визги и крики.

Восторгом неистовым, диким пылая,

Идущих толпой созерцал Сатана

И слышал все адские песни он их.

Встает он с подземного мрачного тропа,

Чтоб видеть собравшихся все легионы.

И видит в толпе отдаленной, внизу,

Он низших духов, отвергающих Бога;

С насмешкою злою на все они смотрят.

Там был и безумный владыка их, Гог, —

Он выше был всех и безумнее всех...

Они утверждают, что в мире все сон,

Игривые грезы лишь пылкой мечты.

Что видели некогда в сени небесной

Они отвергают с бесстыдством и то,

И самую сущность Всесильного Бога,

Который карает и милует грешных;

Что самая жизнь есть обманчивый сон;

Заменит ничтожество тленья ее.

С презрением смотрит на них Сатана:

Хотя ослепленный, — но чувствует он,

Что есть Всемогущий и Вечный Господь!

Поникнув главою, угрюм и безмолвен;

То в мрачную думу стоит погруженный,

То дико на павших глядит Сатана, —

И снова уходит к подземному трону.

Утихло мгновенно все в пропасти ада,

Подобно тому, как на миг затихает

В пустынных горах, перед страшною бурей.

На трон свой высокий он медленно сел,

Тревожимый черной, тяжелою думой.

Уста Сатаны вдруг как буря взревели,

Из них загремели раскаты громов,

И страшно раздался потом его голос:

— Не все ли явились вы, страшные сонмы?

Как некогда все мы томились, страдая

Три дня бесконечных в обители неба,

Ликуйте и слушайте, что вам открою,

Зачем я так долго витал на земле, —

О, духи, вам много узнать предстоит.

А также решенье узнайте мое —

Прославит величие наше оно,

А имя Еговы навек посрамит...

Скорее разрушится адская пропасть,

Скорей Он созданье свое уничтожит,

Которое некогда Сам сотворил

Из хаоса страшного ночи глубокой,

И будет опять одиноко там жить,

Чем силой принудит Себе уступить

Владычество наше над смертными всеми.

Не знали побед над собою мы Бога,

.Так будем всегда непокорны Ему,

Хотя бы он тысячи тысяч послал

Своих Примирителей противу нас;

А если б на землю сошел он Мессией,

То разве не встретил бы гнев мой Его?..

И кто же тот новый, рожденный Егова,

Который и в теле плотском человека

Хранит неизменно Свое Божество?

О ком так глубоко задумались Боги,

Как будто бы снова они обрели

Высокие думы об их Божестве,

Иль вспомнили снова прошедшие битвы?

Родится ль от смертной, подверженной тленью,

Один из Предвечных, чтоб нам облегчить

Победу, когда Он войною придет

На нас, уж отчасти известных Ему?

Возможно ли это, чтоб действуя так,

Он силою мог бы смирить Сатану?

Хоть многие здесь предо мною стоят,

Которые некогда, с страхом невольным,

Бежали в смущенье от взоров Его.

Покинув поспешно загнившия кости

Терзаемых смертных, — они ускользнули:

Стыдитесь вы, трусы, пред этим собраньем!

Все Боги здесь знают о вашем побеге!

Ничтожные! Что вас принудило к бегству?..

Кого называете вы Иисусом,

Тот, верьте, ни вас, ни меня недостоин.

И сын ли Творца Он великой вселенной?

Узнайте же кто он, назвавшийся Богом,

Явившийся гордо в народе Еврейском.

О, радуйтесь Боги, и слушайте все, —

Его я историю вам расскажу:

В народе, живущем кругом Иордана,

Когда-то давно уж пророчество было,

(Гласит так преданье времен отдаленных),

Что должен от племя их выйти Спаситель,

Который избавит народ свой от плена,

Пред всеми народами их возвеличит

И будет их царство сильнее других.

А помните вы, как за несколько лет

Пред этим, явились иные в собранье

И нам возвестили, что видели сами

Они на Фаворе ликующих сонмы.

Как чудно и стройно те Ангелы пели,

И набожно славили все Иисуса.

Внимая их пению, тучи дрожали,

И в пальмовых рощах далекое эхо

Восторженным песням тем вторило громко.

В Окрестностях дальних Фавора звучало

Воспетое имя Его — Иисус.

С горы той торжественно стел Гавриил

И гордо к Еврейке пошел в Назарет.

Как смертный, приветливо ей поклонился,

Ей именем Бога-Отца возвестил,

Что царь от нее Иудейский родится,

И будет защитником царства Давида.

Его Иисусом она назовет —

Так должен быть назван рожденный Сын Божий;

И вечно могущество будет Его,

Царя и владыки сильнейшего всех...

Вестившего голос услышала Дева.

Чему ж вы дивитесь, о, адские Боги?

Иль вас испугало, что слышите Вы?

Я видел и больше того еще сам,

Но все же ничто не смутило меня.

Я нее перед вами открою здесь смело,

Чтоб знали, как дух возвышается мой,

Когда я предвижу опасности миг.

Но можно ль опасностью это назвать,

Что смертный мечтатель, на нашей земле,

Себя называет Всесильным пред нами?..

...Вдруг гром разразился небесный над духом,

И робко кругом посмотрел Сатана,

Но скоро, оправившись, вновь продолжал:

— Рожденье высокое Божья младенца

Я сам ожидал с нетерпеньем и думал:

Мария! о, скоро из недров твоих

На землю Сын вечного Бога придет;

Скорее мгновения ока придет Он

И даже скорей самой мысли Богов,

Когда она адскою злобой пылает.

До неба возвысится быстро Твой Сын.

Теперь покрывает в своем Он величье

Одною стопою все воды морей,

Другою ж стопою всю область земную

И держит в деснице всесильной своей

Луну серебристую, жаркое солнце,

А левой рукою объемлет все звезды.

Он шествует там среди собранных бурь

С миров бесконечных и грозно карает.

Зовет нас Он громко на смертную битву...

Спасайся, беги, Сатана злополучный!

Чтоб громом всесильным не бросил тебя

Тот Вечный, за тысячу тысяч земель,

Где, Им побежденный, ты будешь без жизни

Лежать, искаженный, в пространстве безбрежном.

Так думал я... Слышите ль, адские Боги?

Но он человек, и до этой минуты

Он плачущий, слабый ребенок, как все;

Подобен он детям ничтожного праха,

Которые плачут, едва лишь родятся,

О смертности, Богом назначенной им.

Хотя воспевали рожденье Его

Святые Соборы Архангелов неба, —

Они же так часто приходят на землю,

Чтоб видеть могилы недавно умерших,

Где, некогда, рай охраняли Они,

Где мы основали владычество наше, —

И вновь со слезами родят потом

На небо и гимны святые поют,

Себя утешая... Так было теперь:

Они отлетели, оставив младенца;

Иль лучше сказать, они бросили там,

Во прахе лежащего, Господа Сил.

Поэтому Он от меня ускользнул; —

Вернее, я сам тому быть допустил.

Врага боязливого мог ли я гнать?

Свое я величие тем бы унизил.

Но я не оставил Его там свободным.

Царю и жрецу моему в Вифлееме,

Избраннику Ироду, дал приказанье

Младенцев родившихся всех убивать.

Текущая кровь, исполнителей визг

И всех матерей неутешные слезы,

Стенания страшные трупов убитых, —

И все это, вместе, ко мне возносилось,

Ко мне, как к владыке страданий и бедствий

И было приятной, достойною жертвой.

Не тень ли то Ирода вижу я там?

Откройся пред нами, отверженный грешник.

Не я ли внушил тебе страшную мысль,

Чтоб всех Вифлеемских младенцев избить?

Что может придумать Владыка небес,

Желая созданье свое защитить —

Бессмертные души — от власти моей,

Чтоб их вдохновеньем порочным своим

Не мог ослепить и своих тем владений

Расширить далеко в пространстве миров?

Твой жалобный визг и отчаянный ужас

И вопли невинно убитых тобою,

Которые умерли все, согрешая,

Тебя проклиная, с тобой и Творца, —

Бсе это отрадная жертва тому,

Кто так безусловно владеет тобою.

О, слушайте, Боги! Когда же он умер

Избранник мой Ирод и царь мой, и раб,

Назад из Египта вернулся Младенец.

Провел Он в объятиях матери нежной

Все юные годы, не знаем никем.

Ни светлой отваги порыв благородный,

Ни юности пыл не подвигнул Его

В величии полном себя показать.

О, адские Боги! Ходил Он один

Задумчив но диким морским берегам

Иль часто в пустынных лесах отдаленных

И верно задумывал что-нибудь там,

Чтоб царство подземное наше сгубить,

Иль мужество наше опять испытать

Хотел он, бродя одиноко в пустыне...

И думал не раз я, с собой рассуждая:

Скорее он занят серьезною думой,

Чем видом окрестностей диких, пустынных,

Лесов вековых и роскошных цветов,

Когда Он детьми окружает Себя

И их заставляет Создателя славить,

Который из праха Его сотворил.

Да, много бы время утратить я должен,

Когда бы помочь не хотели мне люди,

Которые в жертву приносят мне души.

Я к небу те души опять посылаю, —

Там ими Эдем населяет Создатель.

Однажды представилось мне, что Он хочет

Значенье и славу Свою показать.

Спустилось на землю величие Божье,

Когда один раз Он пришел к Иордану

В сиянии дивном небесного света.

Я видел глазами бессмертными сам

Величие то на водах Иордана.

То не был обманчивый призрак небесный, —

То было во истину Бога величье,

Подобно тому, как нисходит Оно

С небесного трона, в торжественном блеске

И тихо проходит в рядах Серафимов.

Хотело ль почтить Оно сына земли,

Иль наше внимание лишь возбудить?

Того и теперь я постигнуть не в силах!

Хотя и небесного грома раскаты

Я слышал тогда, содрогаясь невольно, —

Мне слышался голос какой-то в том громе:

„Вот Сын Мой любимый, в нем благость моя!“

— То голос Элоа наверное был.

Иль высших Престолов, меня чтоб смутить...

Но не был то голос Всесильного Бога.

Во мраке глубоком, подземного царства

Страшней надо мною звучал Его голос,

Когда Он нам Сыном Предвечным грозил.

О Сыне том вечном предсказывал также

Бродивший в пустыне угрюмый пророк

И громко на встречу к нему он взывал:

„Вот Агнец Божественный, посланный с неба

Очистить собою грехи все земные.

О, Ты, исходящий от вечности. Вечный,

Ты, бывший задолго еще до меня!

Привет мой Тебе, милосердия полный,

Тобою от блага нисходит к нам благо!

О том возвещал нам закон Моисея.

С Собой Ты приносишь, Помазанник Божий,

Нам правду святую и милость Его! “

Мечтатели так воспевают друг друга

И думы святые себе создают.

Мы слишком ничтожны, бессмертные Боги,

Чтоб скрытые тайны могли мы провидеть

От нас ли Мессию Он думает скрыть

В том образе смертном, который мы часто

Караем тяжелой и страшною смертью?

И скрыть ли Мессию, Владыку небес,

Так грозно восставшего противу лас,

Пока не достигли мы новых миров?

О ком же пророк ослепленный мечтает?

Он сам представляет себя Божеством,

Хотя Он создание праха, как все.

Он часто заснувших больных пробуждает

И их воскрешает, считая за мертвых...

Но в этом начало деяний Его,

А высшие после дела совершатся.

Он думает род человека избавить

От смерти и страшных их всех прегрешений,

С которыми люди, со дня их рожденья,

Сближаются тесно и в них возрастают.

Они возбуждают людей против Бога

И против неволи священного долга,

В котором, их совести внутренний голос

Напрасно стремится порой удержать.

Людей искупить Он мечтает от смерти, —

От смерти, подвластной одним только нам.

И вас Он искупит, отжившие души,

Которых, с минуты создания мира,

Сбирал я, как волны с всемирного моря,

Как звезд легионы, иль сонмы певцов,

Творца воспевающих вечно и робко.

Искупит из пропасти ада Он всех,

Терзаемых вечным мучением здесь,

Томимых в огне безнадежностью вечной, —

И вас Он стремится избавить от смерти.

И будем тогда мы, забывшие Бога,

Пред новым Божественным тем человеком

Валяться во прахе, подобно рабам...

К чему нас принудить не мог Саваоф

Громами всесильными, то совершит

Он в области смертной рукой безоружной!

Вставай же, отважный! И сам себя прежде

От смерти и бедствий её защити,

А после уж мертвых людей воскрешай!

Он должен погибнуть и смертью погибнуть,

Царя, Сатаны победитель могучий!

И пусть всемогущею волей Своею,

Тогда он от смерти избавит Себя.

Безжизненный труп Твой я брошу в могилу,

Где смерти дыханье Тебя исказит,

Где ночь постоянная мраком глубоким

Глаза без возврата Твои ослепит.

Смотри же! тихонько тогда я шепну,

Как там воскресают умершие люди!

Умершему слуху для звуков скажу я:

Послушай, как чудно все поле шумит,

Воскресшие ходят по нем мертвецы!..

Когда же оставит душа Его тело

И к нам она в ад обратится, быть может,

Чтоб нас непокорных и смерть победить,

— Ей голосом грома тогда я воскликну:

Спеши ты отсюда, из темного царства;

Ты здесь оковала бессмертных Богов!

Спеши! Пред тобою отворятся сами

Торжественно двери подземного ада.

Здесь хором хвалебным тебя прославляют

Отжившие души и адские боги,

Тебя воспевает вся адская бездна.

Скорее пусть землю теперь Иегова,

А с нею Его и людей вознесет

К себе, в беспредельность небесного мира,

Пока восседаю я здесь; как Властитель, —

Иль я то исполню, что словом могучим

Давно предназначив, премудро решил я!

Клянусь я, как Бог и страданий, и смерти,

Клянусь вам грядущею вечностью Бога —

Умрет Он и бренный тогда Его прах

По светлой дороге подземного ада

Развею пред взорами Вечного я...

Узнайте ж мой план и решенье мое!

Так мстит Сатана! — торжествуя сказал он

И грозно взревела вся адская пропасть!!..

Сидел в отдаленных гробницах Спаситель, —

Там с шумом слова Сатаны пронеслися...

К ногам Иисуса листок подкатился.

Червяк уже мертвый висел на листке...

Господь Всемогущий его оживил, —

Тебе ж Сатана, всеобъемлющим взором,

Как кару, послал Он презренье Свое...

И быстро над павшими суд совершился...

Вся бездна подземная вдруг потряслася,

Покрыла глубокая ночь Сатану...

И с ужасом смотрят все адские духи,

Но ада владыки не видят они.

Как будто сраженные громом небесным,

Подобно гранитным скалам онемели

Мятежные жители пропасти адской...

Внизу, подле трона, задумчив, угрюм,

Поникнув печально челом, одиноко

Сидел Серафим Абдиил-Аббадонна.

Он думал о будущем грозном своем,

В душе содрогаясь невольно от страха.

Пред ним проносилось, как будто в тумане,

Минувшее все, пережитое им.

На мрачном и грустном челе Серафима

Тоски безнадежной лежала печати;

Пред взором его, истомленным печалью,

Носились, как тени, за муками муки, —

Сливалися с вечностью эти виденья.

Припомнил теперь он блаженное время.

Когда еще чист был, невинен душою

И другом великого был Абдиила,

И как, в день восстанья, великое дело

Свершил пред линем он Создателя мира,

Мятежников бросив, решился остаться

Один; непреклонно опять возвратился

Под кров милосердный Всесильного Бога

И с тем Серафимом, великим душою,

Казалось, избегнул врага Иеговы.

Но в пламенной вдруг колеснице своей

За ними, как вихрь, Сатана возвратился,

И голос его, будто звук трубы бранной,

Все полчище грозно к себе призывал.

Все адские духи его обольстили,

Он ими, как бурею, был увлечен.

Напрасно летел за ним друг его милый,

И взором сердитым, но полным любви,

Хотел его снова к Творцу обратить.

Увы! Но безумной мечтой увлеченный,

Мечтой, что он равен Всесильному Богу,

Летел Аббадонна все дальше и дальше,

И взоров он друга понять уж не мог.:.

Пришел, как в тумане, потом к Сатане..

С тоскою глубокой, в себя погруженный,

Событье то страшное он вспоминал.

Припомнил блаженную юность. — то утро,

Когда был он создан для жизни небесной —

Предвечный их всех сотворил в одно время

Едва были созданы сонмы бессмертных,

С небесным восторгом, они, меж собою,

Беседу отрадную дружно вели:

— О, кто же мы, светлые все Серафимы?

— Откуда блаженный? — Давно ли ты создан?

— Ты видел ли прежде меня, Серафим мой?

О, точно ль живем мы? — Какою же жизнью?

— Меня обними ты, божественный друг мой,

Открой мне заветный думы свои.

...Как после спустилося, из дали светлой

Величие Бога, их всех осеняя.

И видят кругом себя там Серафимы

Несчетное воинство силы небесной.

Сребристое облако подняло всех их

К величию высшему Господа сил.

Увидев величие то пред собою,

Познали они в нем Зиждителя мира.

Той думою мучился дух Аббадонна,

Из глаз его горькия слезы лилися.

Так с гор Вифлеемских потоками кровь

Струилась, когда убивали младенцев...

Он с ужасом слушал рассказ Сатаны, —

Не вытерпел — встал, чтобы с ним говорить,

Но прежде три раза глубоко вздохнул.

Так в битве кровавой два брата, не знавши,

Сражают друг друга, потом узнают —

Когда упадают с предсмертным хрипеньем

И вздох сожаленья их грудь надрывает...

Но скоро оправившись, начал он так:

— Хотя ненавидим я буду собраньем,

Но мало заботится дух мой об этом;

Не в силах молчать я, скажу перед всеми, —

Чтоб карой ужасною Вечного Суд

Здесь также меня самого не постигнул.

Как он над тобой, Сатана, разразился.

Тебя ненавижу я всею душою,

Ужасный и гибельный дух Сатана!

Отвлек ты бессмертного духа, меня

На веки от мощной десницы Творца.

Пусть требует в том Всемогущий отчета,

Погибший, отверженный дух от тебя

За все эти страшные, вечные муки.

Здесь, в пропасти адской, средь ночи глубокой,

Среди всего сонма бессмертных духов,

Тобой соблазненные грозно восстанут...

Их стоны и вопли, как гром, раздадутся,

Как волны свирепые Мертвого моря,

Бушуя, их голос взревет на тебя...

Не буду сообщником с грешником вечным —

Отступник! — не буду участвовать я

С тобою в решении гнусном твоем,

Чтоб смерти предать Искупителя мира!

О, против Кого говорил ты, проклятый!

Не против Того ли, пред кем ты трепещешь,

Пред чьим Всемогуществом сам сознаешь

Свое все ничтожество, с ужасом робким?

А ежели смертным потомкам Адама

Творец-Вседержитель пошлет искупленье

От смерти и ада, — не ты ль помешаешь

Божественной воле Его совершиться?

Не ты ли, погибший, задумал убить

Священное тело Мессии и Бога?

Ты будто не знаешь Его Сатана?

Иль мало карали Всесильного громы

Тебя, непокорный, отверженный дух?

Еще ль на челе твоем мало следов

Осталось от гневного грома небес?

Ужели не в силах Он будет, Всесильный,

Себя защитить от коварства ничтожных?

О, мы, увлекавшие род человека

К погибели вечной и смерти ужасной, —

(Но горе мне — сам я виновен был в этом)

Осмелимся ль снова восстать мы теперь

На их Искупителя, Бога, Мессию?

И можем ли Сына Его — Громовержца —

Погибшие, жалкие, смерти предать?

Хотим ли. блаженные некогда духи,

Прервать ко спасенью грядущему пить,

Навек у себя тем возможность отнять

К смягчению страшных и вечных терзаний?!

Мы все здесь страдаем с тобой, Сатана,

В ужаснейших муках томимся все вечно,

А ты это место проклятья и мрака

Бесстыдно и ложно пред всеми же нами

Зовешь своим царством могучим и славным.

Так точно ты ложно теперь торжествуешь,

С позором и срамом назад возвратившись

От Бога и данного людям Мессии...

Ужасен от злобы сидел Сатана

И грозно внимал Серафима словам. .

Он бросить скалою хотел в Аббадонну,

Но в гневе бессильном, повисла назад,

Как бы пораженная громом, рука.

Трясясь весь от гнева, сверкая глазами,

Три раза в душе Сатана содрогнулся,

Три раза безумно, свирепо взглянул

В лице Аббадонны — но быстро затих...

В величии строгом, стоял Серафим,

Печальный, спокойный, без злобы, пред ним..

Вдруг враг Божества, Сатаны и людей,

Встал Адрамелех и со злобой сказал:

— Тебе я отвечу громами и бурей,

О, ты, ослабевший от ужаса трус!

Пусть грозы и бури тебе отвечают!

Как смел оскорблять ты здесь высших Богов?

Дерзнет ли из мрака возвысить кто голос

Из низших духов и восстать против нас,

Иль дерзко меня с Сатаной оскорбить?

О, ежели будешь терзаться ты, низкий, —

Своими ж мечтами ты мучиться будешь.

Беги, малодушный, из области мрака,

Где царствуют Боги подземного ада;

Исчезни в пустыне и пусть там Всесильный

Создаст тебе новое царство страданья,

Где будешь внимать ты раскаянья стонам

И там ты получишь достойно бессмертье!

Исчезни презренный! Умри же там раб,

Склонив перед небом с покорностью взоры.

О, ты, среди неба восставший на Бога,

Считая Всесильного равным себе,

Создатель грядущих миров бесконечных!

Пойдем, о, могучий! Пойдем, Сатана!

О, пусть предприятия наши покажут

Весь ужас могущества нашей руки.

Пусть видят все адские, низшие духи, —

Могущество то ослепит их внезапно

И быстро сразит непокорных, как громом.

Откройтесь теперь предо мной лабиринты,

Вы, полные гибельной хитрости скрытой;

Хранится в вас верная, страшная смерть

И нет из вас нити, ведущей к исходу;

Оттуда никто не избавит Его...

Но е ели хитрости нашей избегнет,

Наставленный разумом, Он, Божества,

Тогда, перед нами сразят Его грозы,

Подобные страшной, великой грозе той,

Которою Иова мы погубили,

Любимца Его — Вседержителя Бога, —

У неба отняв его чистую душу.

Земля, трепещи перед нами, идем мы

Одеты, как бронею, смертью и адом,

И горе восставшему там против нас,

В великой той области нашего мира!..

Окончил свирепый так Адрамелех

И буйно собрание все поднялося.

Восторженно ринулись все к Сатане.

Под мощной стопою ликующих духов

Тряслась и стонала подземная пропасть,

Как бы разрушались и падали горы.

Шумели с неистовством там голоса,

Победою близкой гордясь, все кричали.

С востока на запад гремели их крики;

Ревело, как буря, собрание ада.

Предать оно жаждало смерти Мессию:

С момента создания Богом вселенной

Не видела вечность такого деянья.

Его совершители, Дух Сатана

И Адрамелех, вдруг, покинули трон.

В тот миг, когда буйно неслись по ступеням,

Неистовой злобой и мщеньем пылая,

Звенели подземного трона ступени,

Готовые рушиться в прах под стопой их,

Трещали, гремели; как скалы гранита,

Разбитые, рушатся в страшную пропасть.

Все ринулись буйно, толпою мятежной.

Далеко неслись их безумные клики.

Сопутствуя их до исхода из бездны.

За ними, с поникшим челом, в отдаленье,

Шел тихо, задумчиво, дух Аббадонна.

Он думал избегнуть сообщества дерзких

В том деле неслыханном, или погибнуть...

Вот, с этою думой подходит изгнанник

Ко входу, где Ангелы были на страже.

О! что испытал ты в тот миг, Аббадона,

Когда Абдиила увидел ты там?

Со вздохом глубоким закрыл он лице

И долго стоял в нерешимости грустной.

Хотел бы в подземную пропасть вернуться,

Желал подойти бы и к прежнему другу;

Иль думал умчаться в безвестную даль...

Так долго стоял он, в печальном раздумья,

Не зная, что делать и что предпринять!

Потом, вдруг, решился ко входу идти:

Болезненно сжалось в груди его сердце

И жгучие слезы из глаз покатились,

И скрыли от взоров небесную стражу.

Жестоко страдал в этот миг Аббадониа,

И трепет ужасный, неведомый смертным,

Потряс в нем все кости, когда проходил он.

А друг его юности, страж Абдиил,

Восторженно созданный мир созерцал —

Творение Господа, мощной десницы Того,

Кому верен остался Архангел.

Заметить не мог Аббадонну в тот миг он.

Как дивный луч солнца, блеснувший впервые,

Иль первое утро весны первобытной,

Собой озарившее все мирозданье, —

Блистателен, дивен так был Абдиил.

Но блеск лучезарный его недоступен

Глазам Аббадонны, печального духа,

И он отлетел одинокий, печальный

В безвестную даль, где тоскливо взывал:

— Ужель разлучиться со мною навеки

Ты хочешь мой светлый собрат, Абдиил?

Оставить с тоскою меня, одиноким??

О, плачьте, вы, дети небесного света, —

Не будет любить меня вновь Абдиил.

Почтите слезой состраданья меня, —

Навеки я с другом моим разлучен.

Увяньте, иссохните светлые сени,

Где мы с ним, в беседе о Боге и дружбе,

Так часто блаженные дни проводили...

Умолкните дивно журчащие воды

Потоков Эдема, где крепко и нежно

Обнявши друг друга, небесною песнью

Хвалили мы славу Предвечного Бога...

Он умер навек для меня, мной любимый!..

О, адская бездна, жилище мое!

О, ты, всех терзаний жестоких начало!

Ты, вечного мрака глубокая ночь! —

Оплачьте со мной вы потерю мою!

Пусть вопли ночные, с холмов твоих страшных,

Далеко, печально несутся в пространстве,

В тот миг, когда Бог устрашает мой дух!

Теперь я утратил надежду на все —

Он умер, собрат мой, навек для меня!!..

Болезненно, грустно стонал так один он,

Поникнув главою близ входа в миры.

Его устрашало сиянье и громы,

Несущихся мимо него Орионов.

Томимый столетья тоской неумолчной.

В себя погруженный, терзаемый думой,

Не видел он дивного строя миров, —

Теперь перед ними стоял в созерцанье

И тихо с собой рассуждал так изгнанник:

— Осмелюсь ли снова проникнуть туда,

Чрез вход благодатный, к мирам Всеблагого,

Покинув навеки то царство проклятья?

Зачем не могу я опять залететь

В отчизну прекрасную, к светлым мирам?

Бесчисленны солнца — вы, дети вселенной!

Но не был ли я уже в миг тот великий,

Когда вас Создатель из хаоса вызвал

И дал вам сияния блеск лучезарный?

О, не был ли, в миг тот, прекрасней я вас,

Когда вы всесильной рукою Творца

Рассеяны были в пространстве безбрежном?

Я лучшей блистал красотою в то время

Чем вы, лучезарные Божьи созданья.

Теперь же, стою я отверженный, мрачный,

Как ужас великого, дивного мира.

Проклятию преданный, жалкий изгнанник!

Великое небо! О небо родное!

От страха невольно в душе содрогаюсь,

Впервые величье твое созерцая!

В тебе я утратил блаженство свое,

Восстал против Вечного там я, безумец!

О, ты, благодати покой бесконечный!

Блаженная юность обители светлой,

О, где ж ты, сообщница мирных долин?

Судья мой оставил в душе утомленной

Одно удивленье и грустное чувство,

Когда вспоминать о тебе я осмелюсь.

Тож тяжкое чувство при виде вселенной...

О, если б, валяясь во прахе, я смел

Создателя имя святое призвать!

Я с радостью б нежное имя Отца,

Которым когда-то Его называл,

Тогда уступил бы им, жителям света.

О Ты. правосудный Судья всего мира!

Теперь и молить Тебя даже не смею,

Чтоб Ты одним взглядом меня осенил —

Меня, истомленного в бездне подземной

Тоской неумолчной и мрачною думой.

Отчаянье дикое! О, продолжай ты

Терзанья и муки свои совершать.

Как стал я ничтожен и как злополучен!

Увы! Но я мог бы не быть таковым!..

Тебя проклинаю я, день первобытный,

С минуты той первой, когда загорелся

Ты там, от пределов востока сияя,

Услышав Создателя мощное: «Б у д и».

Тебя проклинаю я, первое утро,

Тот миг, как бессмертные громко взывали:

«И ты также создан, собрат наш небесный!»

Зачем Ты, о вечность, тот день сотворила —

Тот день, бесконечных терзаний начало?

Но если уж быть суждено ему было —

Зачем же не быть ему мрачным, печальным,

Как Богом проклятая, вечная ночь,

Которая грозною бурей и смертью.

Кругом себя «се поражает нещадно?

Зачем не подобен тот день первобытный

Той ночи, всему сотворенному чуждой, —

Где видно одно лишь проклятие Божье?

Но, против Кого возроптал ты, погибший,

Среди всего дивного Божья созданья?

Обрушьтесь скорее вы, солнца и звезды,

И скройте меня вы от гневного взора Того,

Кто, с предвечного трона небес,

Меня устрашает карающим взглядом —

Как вечный мой враг и судья непреклонный.

О Ты, неизменный в своем правосудьи!

Ужели нет в вечности целой Твоей

Надежды и в будущем мне ко спасенью?

Божественный мой Судия! О, Отец!

Создатель мой! Бог мой!.. Безумец!!! я снова,

Томимый отчаяньем, смел называть

Его — оскорбленного мной Иегову —

Дерзнул называть именами святыми,

Которых не может отверженный грешник,

Не смеет помыслить ко век произнесть,

Без помощи высшей Спасителя мира!

Я слышу, как гром всемогущий Его

Ужасно гремит в беспредельном пространстве —

Сразит меня быстро божественный гром тот...

Отсюда умчусь я скорей — но, куда же?

Куда полечу я? Где ж скрыться могу???

Сказал — и стремительно бросился дальше

В пространство безбрежное дальних миров,

И там, отуманенный страхом невольным,

Бессмысленно смотрит в ужасную глубь.

— Ужасен Ты в гневе Своем, о, Всесильный,

И страшны, о, Боже, Твои все решенья!

Пошли мне огонь свой, подземная бездна,

Чтоб адского духа спалил тот огонь!

Но смерти напрасно просил Аббадонна —

Огонь разрушитель на зов не являлся.

Он вновь отвернулся от пропасти темной,

К мирам снова тихо полет свой направил.

Томимый тоскою, стоял он над солнцем

И с горестью глубь созерцал мирозданья.

Вращались там звезды, сияя огнями,

И к этому морю огней разноцветных,

Блуждая, планета внезапно коснулась:

Казалось, последний настал её час,

Она уж дымилась и тлела... И к ней-то

С отчаяньем ринулся дух Аббадонна,

Желая погибнуть с ней вместе на веки...

— Рассеялась быстро планета, как дым,

И с нею погибнуть не мог Аббадонна...

Все той же тоскою томимый, упал он...

Так падают быстро громадные горы,

Когда потрясаются недра земные:

Мгновенно нет признака гор величавых.

Меж тем с Сатаною дух Адрамелех

Все ближе и ближе к земле подходили

И были безмолвны и сумрачны оба.

Тревожим был каждый из них своей думой.

Вдруг Адрамелех в отдаленье увидел

Во мраке, спокойно лежащую землю.

И так, наконец, предо мною она.

Подумал он, тихо с собой рассуждая,

И дума за думой, как волны морские,

В коварной его голове закипели.

О, точно, тот мир предо мною теперь,

Которым я буду владеть без раздела,

Как вечного зла торжествующий Бог,

Когда Сатану удалить мне удастся,

Иль Бога, создавшего все, победить.

Пред всеми тогда я себя возвеличу.

Зачем же лишь землю одну я желаю?

К чему оставлять и другие миры,

Которые столько столетий живут

В блаженном покое, в пространстве небесном.

На каждой планете я смерть водворю,

До самых пределов, где царствует Вечный.

Тогда вся природа могилою будет

И будут сыны её все предо мною,

Во прахе склоняся, лежать униженно.

В то время один я торжественно буду

Владыкой иль здесь, или там восседать.

Природа, но воле моей, превратится

В могилу потом беспредельную вся,

И смехом своим оглашая пространство,

Я стану заглядывать, полный восторга,

В могилу ту страшную, полную тленья,

И если захочет Предвечный тогда, —

Пусть Он, над всемирной гробницею, вновь

Создаст для того и миры и созданья,

Чтоб смертью их снова я мог погубить.

И я, от планеты к планете летая,

Как прежде, везде соблазнять и всех буду,

С собой разрушенье и смерть приносить.

Таков ты могучий, о, Адрамелех!

О, если б тебе, наконец, удалося

Придумать, как адских духов убивать, —

Тогда бы погиб чрез тебя Сатана

И был бы тобой он в ничто обращен.

Пока ты под властью его состоишь

Не можешь исполнить ты страшного дела,

Которое было б достойно тебя.

Дух мощный и страшный поземного ада,

Вселяющий думы те Адрамелеху,

Придумай ты смерть для бессмертных Богов,

Тебя заклинаю, ты их умертви, —

Иль сам, дух, погибни, когда ты бессилен,

И власти высокой достигнуть не можешь.

Давно я стремлюсь и все мысли мои

К тому, чтобы всех их собрать и, как Боги,

Должны они выдумать смерть и — погибнуть.

Настала теперь роковая минута,

Я целую вечность о ней лишь мечтал.

Теперь же опять пробудился Всесильный

И к нам посылает Спасителя мира,

Чтоб царство, давно покоренное нами,

Отняв, покорить Своей воле Всесильной.

Пора мне исполнить решенье свое.

И ежели дух Сатана не ошибся —

Настала минута исполнить его.

Что тот человек — величайший пророк

И больший из всех появлявшихся в свете

С минуты создания Богом Адама

И Он есть Мессия, обещанный людям, —

В том дух Сатана обмануться не мог.

Победа над Ним возвеличит меня

Пред всеми Богами подземного царства

И даст мне владычество адского трона.

Деяния большие может свершить

Великая сила божественной воли

Твоей, о бессмертный дух, Адрамелех;

Но ежели прежде убью Сатану я,

Тогда исполнение большого дела,

Как раб совершить сам обязан я буду.

Пусть первый же будет Тот мной побежден,

Достигну владычества я чрез него

Над всеми Богами подземного царства.

Хотя будет трудно тебе, Сатана,

Священное тело Мессии убить,

Но это исполнить, как меньшее дело, —

Тебе уступаю, пока еще жив ты;

А сам я убью Его душу потом,

Ее погублю, уничтожу, наверно, —

Развей же усердно ты прах Его смертный...

В намерениях дерзости полных и черных

Погряз его дух; он томим был желаньем.

Грядущее знающий Бог Всемогущий

Те замыслы слышал, но — грозно молчал.

Волнуем глубокою, черною думой,

Измученный замыслом Адрамелех

Стоял незаметный на облаке черном.

Горело чело его будто в огне.

Лежала кругом его темная ночь.

Он слышал, как в мраке той ночи глухой,

Земля волновалась, шумела под ним.

Тот шум пробудил вдруг мятежного духа

И вызвал его из томительной думы.

Теперь к Сатане обратился он снова,

И быстро направились оба они

К горе Элеонской, где был Иисус

В беседе священной с друзьями Своими.

С горы смертоносная так колесница

Несется в долину и давит нежданно,

Спокойно стоящего там полководца

И армию воинов смелых его, —

Так Адрамелех с Сатаной появились

К горе Элеонской, где был Искупитель.

## ПЕСНЬ III.

О давшая жизнь мне, родимая почва.

Привет мой тебе, ты опять предо мною!

Настанет минута, когда в своих недрах

Прохладных и чистых покоить ты будешь,

Сном смерти заснувшее, тело мое;

Покроешь могильным холмом мои кости.

Но смею надеяться я на Мессию,

Что прежде окончит поэт свои песни

О новом союзе Творца с человеком.

Воспевшие славу страдавшего Бога,

Уста его, пусть онемеют потом;

Тогда пусть и взоры его помрачатся,

Так много пролившие слез умиленья,

Когда созерцали величие Божье

И славу, и прелесть небесного мира.

Друзья задушевные могут тогда

Поэта безжизненный труп опустить

В могилу сырую с уныньем и грустью.

Но к вам обращаюсь я с просьбой, друзья:

Вы там насадите душистые лавры,

Тенистые, вечно зеленые пальмы

Кругом одинокой могилы моей, —

Чтоб в день воскресения общего смертных,

Когда, обновленный, я встану из гроба,

Увидеть бы мог просветлевшее тело

Под тенью прохладной роскошных деревьев;

Чтоб мог я с душевным волнением вспомнить

И в это святое мгновенье об вас.

О, ты, вдохновленная муза Сиона

Величием строгим божественной правды!

Ты бездну подземную мне показала,

И страхом невольным мой дух потрясенный,

Ты вывела снова на землю родную.

Теперь, потрясенную душу поэта

Виденьями страшными бездны подземной.

Ты вновь осени же улыбкой своею,

Ее просвети ты божественным светом,

Чтоб снова могла она славить Мессию,

И лучшего Сына земли воспевать!..

Еще на гробницах горы Элеонской,

Где. в сумраке ночи, под тенью деревьев

Покоятся, тлея, останки умерших, —

Сидел Иисус с Иоанном, один.

Он, — Бог и бессмертный, как сам Бог Отец,

Сидел, погруженный в глубокую думу.

Он мыслил о людях на смерть обреченных,

Божественным взором Своим созерцая

Все те заблужденья, в которых погрязли

Потомки Адама, со дня их созданья.

Он видел грядущих веков поколенья, —

Все также грешили они перед Богом,

Над ними господствовал дух Сатана,

И весь человеческий род отдалял он

Все дальше и дальше от взоров Творца;

С собой увлекал их в подземную бездну,

Подобно тому, как пучина морская,

Волнуясь в пространной своей колыбели,

Еще незнакомых с опасным путем,

Всех путников смелых в пучину влечет,

И их поглощает в волнах своих мутных.

С печалью глубокой смотрел Иисус

На падшего духа и всех согрешивших,

Потом обратил Свои взоры Он тихо

На небо, к Предвечному Богу Отцу.

С неведомой думой, Отец Вседержитель

Из облачной выси на Сына взирал,

И грозным величьем сиял Его взор,

Как будто готов был Он суд совершить

Правдивый, по страшный над Сыном Предвечным.

Гремел в отдалении гром Божества.

Услышав тот гром, Иисус содрогнулся.

Однако, во взоре божественном Бога

Еще милосердья улыбка блистала,

Любовь и отеческой горести слезы.

Отца Вседержителя слезы святые

Сияли пред взорами всех Серафимов:

То тихие слезы любви беспредельной.

Их видят с восторгом все силы небес,

Готовясь отпраздновать снова Субботу.

То были далеко не прежние слезы,

Впервые пролитые Богом в то время,

Когда был проклятию предан Адам;

Пред ними затихла, в немом удивленье,

Природа всего мироздания Божья.

Миры неподвижно стояли в пространстве,

Как бы ожидая чего-то со страхом:

Они созерцали Отца Всеблагого

И Сына Его — Искупителя мира...

В то время, на облаке, тихо спускался,

Проникнутый думой божественной тайны,

Среди мирозданья, с небес, Серафим.

В сиянье небесном, от трона летел

За ним, в облаках лучезарных, Элоа.

Слетел он к гробницам, туда, где Спаситель

За смертных молился пред Богом Отцом.

И видит Элоа Спасителя слезы,

Пролитые Им из любви к человеку, —

Он счел эти слезы и снова вознесся

На небо, сияя божественным блеском.

Когда восходил к небесам Серафим,

Увидел его ученик Иоанн,

Но видел не смертными взорами он, —

Очей его тихо коснулся Мессия

И дал ему зрение жителей неба,

Чтоб видеть величье он мог Серафима.

И долго смотрел Иоанн, удивленный,

На блеск лучезарный избранника Божья;

Забилось в нем сердце восторгом небесным,

В объятья к Учителю бросился он —

И назвал, со вздохом глубоким, Его,

Впервые — Спасителем мира и Богом.

Проникнутый чувством блаженства, Наперсник

В объятьях божественных долго лежал.

Не видя давно Искупителя мира,

Другие Апостолы ждали Его,

И с грустью душевной искали везде,

Во мраке ночном, близ горы Элеонской,

Но только один среди их, недостойный,

Не чувствовал прежней любви к Иисусу.

Другие ж, невинные, сами не знают,

Как много таится в сердцах их святого, —

Один Сердцеведец все знает и видит.

Для вечной Он славы их всех сотворил,

Которую будут они созерцать

В обители тихой блаженства святого.

Один недостойный, предавший Мессию,

Не вкусит той славы в сообществе светлых.

Но был Искупителем избран и он,

И также мог видеть он свет Божества.

Еще до великой минуты созданья

Господь, облекая их в смертное тело,

Назначил двенадцать престолов для них,

Где двадцать четыре Архангела Божьи,

Из первых Престолов, давно восседают.

Но скоро одно из двенадцати мест

Утратило дивный свой блеск лучезарный,

И темное облако скрыло то место;

Потом этот блеск загорелся опять.

Тогда объявил всему небу Элоа:

— Навеки лишен он небесного трона,

И им награждает Создатель другого,

Который и лучше, и выше его.

Покинули небо хранители душ

Апостолов, избранных Богом — Мессией,

И к ним они тихо спустились на землю,

К горе Элеонской, где был и Спаситель.

Предвечным на небе те Ангелы света

Доверены взорам святым Гавриила.

С печалью глубокой Апостолы все

Искали Мессию во мраке ночном.

Не раз их глаза наполнялись слезами,

И с чувством любви в отдаленье следят

Хранители светлые тихо за ними.

К тем Ангелам быстро из солнца спустился,

Вт. то время Архангел в сиянии чудном,

Четвертый из первых Престолов небесных,

Которые все управляют мирами,

Как правит землей Серафим Уриил. —

Его Зелеилом все небо зовет.

Слетевший хранителей светлых спросил:

— Скажите, собратья небесные, мне,

Где видеть могу я божественный след

Небесного Странника, сшедшого к людям,

Где должен искать я Мессию и Бога?

Меня патриархи послали на землю,

Чтоб тихо, незримый, следил я за Ним

В путях предназначенных Богом Ему,

Чтоб взором бессмертным я мог наблюдать

За делом великим спасения смертных.

Божественных уст Его каждое слово

И каждый Страдальца бессмертного вздох

В душе моей свято я должен хранить, —

Все нашим небесным друзьям передать.

И взгляд утешительный каждый Мессии

И каждую каплю божественных слез,

Пролитую Им — Божеством воплощенным —

Увидеть я должен и им сообщить.

О, рано от взоров отживших отцов,

Земля, ты сокрыла прекрасные нивы,

Где Бог облеченный во плоть человека,

Как странник проходит. Все ближе и ближе

Подходит Он Сам к алтарю искупленья,

Где должен на жертву себя принести.

Ты рано от взоров святых Уриила

Денницы сияющий луч закатился;

Теперь ты долины священного града

Едва озаряешь сияньем своим.

Невидно прекрасных долин и пригорков;

По ним не гуляет великий Мессия!

Печально сказал Зелиил и умолк.

Хранитель Петра, Орион, отвечает:

— Внизу, на гробницах печальных и темных,

Где горы склоняются плавно к земле,

Поникнув бессмертной главою, стоит,

В глубокую тайну божественных дум

Давно погруженный, Мессия великий.

И взор вдохновленный туда обратив,

Увидел в прохладной тени Зелиил,

Пылая восторгом, Предвечного Сына, —

И долго Его Серафим созерцает.

Но быстро блаженства часы пролетают,

В тиши, над бессмертной главой Серафима,

Так с вечностью скоро слились два часа...

Но, полный блаженства стоял Серафим

Еще неподвижно, в немом созерцанье

И тихо с небесных высот опускался

Отрадный и сладостный сон на Мессию.

То сон был последний в земном пребыванье

Пришедшего в мир, Искупителя грешных.

Дремотою тихой смыкаются очи.

Ниспосланный свыше покой осенял

Душистую свежесть прохлады вечерней.

Стихал постепенно таинственный шелест

Великой природы и все вдруг затихло,

Везде и во всем тишина воцарилась...

Как праведник, тихо заснул Искупитель...

Тогда Зелиил обратился к собратьям,

Подобно дыханью зефира ночного,

Спросил их неслышимым шепотом, легким:

— Скажите мне, братья небесного мира,

Какие там люди внизу под горою?

На лицах их грустных заметны следы

Глубокой печали; как будто тоскуют

И плачут о друге умершем своем.

Так высшие души всегда выражают

Томительной скорби унылое чувство.

— О, радуйся духом, собрат Зелиил,

Ему Серафим Орион отвечает,

Ты видишь двенадцать друзей Иисуса, —

Их выбрал из смертных себе Искупитель —

Блаженны их души и чисты, и святы.

Безмерно мы счастливы все, Зелиил,

Что избраны Богом их души хранить.

Мы слышим так часто, как дружески с ними

Господь-Искупитель беседу ведет.

Божественной речью Он их поучает,

Высокие тайны им всем открывая

В картинах доступных уму человека;

К добру бесконечному их наставляет;

Он к жизни небесной готовит их души.

О, сколько мы слышим святых поучений,

И как увлекают примеры Его

К возвышенным думам об истине светлой;

Они заставляют всех нас с умиленьем

Ему неизбежно во всем подражать.

О, если б ты видел, собрат Зелиил,

Мессии вседневную, тихую жизнь:

Божественной дружбою дышит она,

И жизнь та достойна Предвечного Бога.

Забилось бы сердце в бессмертной груди

Еще неиспытанным, чудным восторгом —

Так сладко, отрадно бессмертному слуху

Звучат задушевные речи Мессии,

Когда все друзья непорочные с ним

Беседуют дружно, как братья родные.

Как между собой Серафимы все дружны,

Так точно они Иисуса все любят.

Я часто в собранье хранителей светлых

Высказывал тихо желания сердца;

Теперь повторяю их вновь пред тобою:

Желал бы не раз я бессмертной душою

Родиться от плоти потомков Адама,

И также как люди желал бы быть грешен.

(Безгрешный не может быть смерти подвержен).

Тогда, как собрата по плоти и крови,

Быть может, сильней я любил бы Мессию.

Тогда за Него бы с восторгом я умер,

Как умер Он прежде, спасая меня;

И слабые стоны страданий предсмертных

Тогда вознеслись бы гармонией дивной

До слуха Предвечного Бога Отца,

Как звучные, чудные песни Элоа

Возносятся к высшему трону Творца.

Тогда, о божественный друг Зелиил,

Закрыл бы ты тихо, незримой рукою,

Погасшие взоры умершего тела,

А душу принес бы чрез светлое солнце,

Торжественно, к славе Предвечного Бога!

— О, как задушевно сладка твоя речь,

Ответил с восторгом ему Зелиил,

Сочувствую думам твоим я душою!..

И так, эти люди, что там, под горою —

Двенадцать друзей Искупителя грешных.

И ты им завидуешь, светлый Хранитель,

Желая быть смертным, подобно им всем?

Пусть будет над вами небес благодать

Бессмертные души. Вполне вы достойны,

Чтоб вас всех, как братьев, Мессия любил!

Вам Бог предназначил места золотые

Близ высшого трона величья Господня.

Там будут судить они с вечным Судьею

Деяния царств и народов земных.

Ты мне назови же их всех, Серафим;

Желал бы я знать имена их святые.

Давно они вписаны в книге судеб

И ярко сияют божественным блеском.

Скажи мне, собрат мой, ты имя того,

Чьи взоры пылают так живо огнем,

Когда он там ищет в лесу, в темноте

С тоскою глубокой Спасителя мира?

Я вижу в прекрасных чертах его смелость;

Решимость видна на челе его строгом...

Скажи откровенно мне думы свои

Об этом великом избраннике Божьем?

— То высший избранник Спасителев — Петр,

Меж ними он Симоном также зовется.

Ему я в Хранители Богом назначен,

И ты справедливо сказал Серафим —

Я с ним неразлучно бываю всегда,

Когда он восторженно слушает слово

Мессии, наставника светлого их.

А также в то время бываю я с ним,

Когда, погруженный в глубокую думу,

Вдали от божественных взоров Мессии,

Гуляет один он по берегу моря.

Всегда сторожу я и сон его сладкий,

И в эти минуты он видит все Бога.

О, если б ты видел его, Серафим,

В мгновения тихого отдыха ночью

Узнал бы ты чистое сердце его.

Однажды Божественный всех их спросил

Кого они видят в Учителе их?

«Христос Ты и Господа Вечного Сын»,

Сказал он поспешно и радости слезы

По бледным щекам его вдруг заструились,

И вместе мы плакали с ним, Серафим.

Когда произнес те святые слова

Смотрел на Мессию он полный восторга.

Но горе мне, горе! Я слышал что после

Петру, перед всеми, сказал Искупитель:

«Три раза откажешься ты от Меня».

Что́ значат ужасные эти слова

И слышал ли ты их, о Симон, мой брат?

А ежели слышал, то что́ совершилось

В душе твоей в страшную эту минуту?!

Хотя ты и смело ответил Мессии,

Что будешь душою всегда Ему предан, —

(И можешь ли Господу ты изменить?)

Однако Он тоже опять повторил!

О, если бы знал ты, как сильно тоскует

Душа, когда вспомню я эти слова...

О, лучше бы умер, ты, ежели точно

Способен отречься от лучшего друга!

Ты знаешь, как любит тебя Иисус: —

И если б ты видел тот взор Божества,

Когда об измене сказал тебе Он.

С какою безмерной любовью смотрел

Тогда твой божественный друг на тебя...

— О, Симон!.. Ты верно Ему не изменишь.

Поникнув главой, Серафим Зелиил

С глубокою грустью рассказ его слушал.

— О, нет, мой возлюбленный, нет, Орион!

Поверь, не захочет отречься твой Симон

От друга святого! Взгляни на него, —

Как в чудных чертах отражается ясно

Его благородное, доброе сердце!

Но кто же другой там с челом возмужалым?

В лице его видно стремленье к добру,

А гнев и презренье к тому, что порочно?

Гонителем ревностным кажется мне

Он всех отвергающих вечного Бога?

Не друг ли он Симона? С ним, будто с братом,

Он так задушевно теперь рассуждает?

— Так точно, собрат мой, — то Симона брат.

Андрей его имя, сказал Серафиму

Хранитель небесный Апостола — Сифа.

Росли они вместе, и мы с Орионом

С младенческих дней наставляли их души,

От зла сохраняя с заботою нежной.

Бывало в объятиях матери их

Ласкаются с детской любовью они.

Невидимый ими, тогда я внушал

Им к матери чувство любви беспредельной.

С младенческих лет я его научил,

Как, некогда, должен он будет познать

Мессию и свято душей полюбить,

Как Бога, взлюбившего род человека

Еще до минуты созданья миров.

Когда он был взят от реки Иордана

Спасителем грешных к великому делу,

Тогда Иоаннов он был ученик,

И слышал священное слово не раз

О будущем скоро Спасителе мира.

Когда всеобъемлющим взором своим,

С любовью взглянул на него Иисус, —

В ушах его вновь раздалося то слово

И светом небесным лице озарилось.

Явленье то чудное видел я сам:

Огонь вдруг божественный в нем загорелся

В то время, как шел он на встречу к Мессии.

— Того же, что видишь близ Симонов, ты,

Стоящим спокойно, — Филиппом зовут,

Сказал Зелиилу Хранитель Филиппа,

Наставник и друг его — Либаниил.

Вглядись, Серафим мой, какой благодатью

Сияет лице его полное жизни.

Стремятся все думы к Предвечного славе.

Его одарил красноречием Бог,

И льется оно животворной росою,

Подобно росе благодатной и чистой,

Которая все освежает собою,

И в миг пробуждения светлого утра,

Как дивный алмаз, на растеньях сияет.

Как запах масличных деревьев струится,

Так льется из уст его сладкая речь.

— Но кто там безмолвно, задумчиво ходит

Под тенью густою развесистых кедров?

Спросил у собратий своих Зелиил.

В лице его видно стремление к славе.

Он ходит там тихо, поникнув челом,

С глубокою думой, как гений бессмертный,

Который деянья свои оставляет

Для пользы потомства грядущих столетий.

И быстро летит от планеты к планете

Подобная слава, о братья мои,

А часто до высшего неба доходит.

И если достойны деянья пред Богом,

То знаете сами вы, жители света,

Как громко мы славим тогда их пред троном.

— Ты видишь Иакова, брат мой небесный,

Он сын Заведеев, сказал Зелиилу

Апостола светлый хранитель — Адона.

К божественной славе стремится он духом,

Желая на суд Всеблагого предстать

Великим и чистым — достойным той чести,

Чтоб первым избранником Вечного быть, —

Вот слава, к которой стремится Иаков,

И меньшая слава была бы мученьем

Душе благородной и чистой его.

С каким он блаженством всегда поспешает

На встречу к великому Сыну земли.

Я видел однажды его на Фаворе,

Когда озарилась внезапно гора

Сиянием чудным небесных лучей.

Они осветили Спасителя мира,

Как солнце весь мир озаряет земной,

И дивно сияло Мессии лице,

Блистала серебряным блеском одежда.

Как прежде входил во Святая Святых

Великий служитель Творца Аарон, —

Так точно Иаков стремился к Мессии.

Ему предназначено в книге судеб

Из этих двенадцати, первому быть

Страдальцем великим за веру святую.

И скоро предстанет торжественно он

В далекий неведомый смертными край,

Где жажда бессмертного духа его

Вполне утолится блаженством небесным. —

— А тот, Серафим мой, которого видишь

Сидящим с поникшей главою на камне,

То Симон Зилот, мне доверенный Богом —

Сказал Серафиму Мегиддон с восторгом.

В долинах Сарона он был пастухом,

И взят был от стада Спасителем грешных.

Невинная жизнь и смиренье его

К нему обратили Спасителя сердце.

Однажды усталый Мессия пришел

Его посетить в его хижине бедной.

Он лучшего агнца убил для Него.

С восторгом пророку Господню служил

Во время обеда, и кушал Христос,

Как некогда кушал Господь с Авраамом,

С ним вместе два Ангела были тогда.

Зилоту с любовью сказал Иисус:

«Оставь свое стадо и следуй за мною.

Я Тот, о котором ты слышал как пели

Хвалебные песни небесные силы.

И сам близ источника ты Вифлеема,

Дитятею бывши, певал эти песни».

И Симон с восторгом пошел за Мессией.

— Но вот приближается мною хранимый,

Сказал Серафим Адарам Зелиилу,

Иаков Алфеев, зовут его все.

В лице его строгом видна добродетель;

Уста молчаливы, — но громки деянья.

Об них не узнает, быть может, потомство,

Но будут известны Предвечному Богу.

Быть может, все люди забудут о нем, —

Но Бог ему вечную славу готовит.

— А видишь ли юношу там, Зелиил,

Близ леса задумчиво, тихо он ходит?

То юный и пылкий Апостол Фома, —

С восторгом сказал Умбиил Серафиму.

Душа его в мыслях живет, развиваясь,

И в каждой он мысли находит другую,

И часто не видит конца своим думам, —

Когда, как безбрежное море, те думы

Пред ним развиваются шире и шире.

Так, в хаосе мыслей глубоких и темных

Погиб бы, страдая, наверное он,

Но -спас чудесами его Искупитель.

Тогда, лабиринт заблуждений оставив,

Фома за Спасителем мира пошел.

Теперь, еще больше заботится б должен

О мыслящей вечно душе его я,

Когда бы природа ему не дала

Такого прекрасного, доброго сердца.

— А тот же, сказал Серафиму Бильдай,

Который стоит под горой, одиноко,

То мною хранимый Апостол Матфей.

Воспитан был в неге и роскоши он.

Родители с детства его приучали

Стараться богатства свои увеличить,

И к алчности душу его развивали;

Как будто бы вечно богатство земное!

Когда ж он увидел потом Иисуса,

Душа его сильная вновь пробудилась

И, бросив сокровища все нажитые,

Которые прежде любить заставляли,

И негу, и жизни земной наслажденья, —

Он вслед за Спасителем мира пошел.

Так воин бросает все прелести неги.

Охотно на смерть за отчизну идет.

Но славы земной не желает Матфей,

А там лишь, где спорит с грехом добродетель,

Геройски душею сражается он,

И небо победы его воспевает.

Потом Зелиилу Сиона сказал:

— Смотри, сединами украшенный старец

Сидит, погруженный в глубокую думу;

То — Варфоломей, охраняемый мною.

В лице его чудное, друг мой, вглядись

Как взгляд его добрый, разумный и светлый

Вполне гармонирует с образом мыслей.

Заставишь ты многих познать Иисуса;

Все будут кончине твоей удивляться,

Когда ты, в предсмертных страданьях своих,

Друзей и жестоких убийц кровожадных

Улыбкой радушною будешь дарить —

Небесной улыбкой святых Серафимов.

Тогда поспешите со мною, собратья,

Кровавые капли с лида его смыть,

Чтоб видели все на лице его мертвом

Святую улыбку небесного счастья.

И многие Сына познают Господня,

К нему обратятся душою и сердцем.

— А юноша этот, безмолвный и бледный,

Которого видишь ты там Серафим,

Апостол Леввей[1], охраняемый мною, —

Сказал Серафиму хранитель Леввея.

Подобной чувствительной, кроткой души

Немного найдешь ты в созданиях смертных.

Когда ее вызвал Создатель из мира,

Где души витают со дня их рожденья,

Ее близ источника быстрого я

Нашел, углубленную в грустные думы.

Как плачущий голос, вдали тот источник

Струился, уныло журча, чрез долину.

Там, где, утверждают все Ангелы неба,

Когда-то горячие слезы лились

Из глаз Аббадонны, печального духа,

Когда из Эдема назад он вернулся

И видел праматери там непорочность,

Для смертных навек омраченную ею;

Ты знаешь, как Ангелы неба тоскуют

Всегда о душах, охраняемых ими,

Погрязших во мраке земных заблуждений,

И кончивших жизнь свою в тяжких грехах, —

Так плакал и дух у источника вод.

Здесь душу Леввея, хранимую мною.

Нашел я прикрытую облаком света.

С тех пор ей знакомы печальные звуки,

А также сочувствие к тихим слезам,

Которое дремлет, пока еще сильны

В создании смертном все страсти земные;

Когда же из тела душа улетит,

Она первобытную жизнь свою вспомнит,

И тихое чувство бывалой печали

Пробудится снова в душе обновленной,

Её первообраз и прежняя жизнь,

И вспомнит пролитые Ангелом слезы.

Я в утреннем облаке светлом принес

Тогда ее к бренному, смертному крову.

Под пальмами здесь родила его мать.

На землю спустился я с пальмов шумящих

И долго, невидимый, воздухом чистым

Младенца Леввея лице освежал.

Он плакал и в эти минуты сильнее,

Чем плачут все люди с минуты рожденья,

Предчувствуя смерть, предстоящую им.

И вместо дней светлых, всегда беззаботных,

Чарующих юность людей на земле,

Томился он грустью, да слезы все лил.

Когда же с Собой его взял Иисус,

Сильнее проснулась чувствительность в нем,

И он привязался к Спасителю мира

С любовью безмерной, неведомой людям.

Как сильно тревожусь я часто душою: —

Погибнет под гнетом он скорби тяжелой,

Когда Искупитель их землю оставит.

К Тебе обращаюсь, Господь милосердный, —

Его подкрепи Ты, о, мира Спаситель,

Чтоб скорбью убитый, не умер и он.

Смотри, как задумчиво к нам он подходит,

Отсюда ты можешь, святой Серафим,

Увидеть высокую душу Леввея.

Приблизился тихо Леввей к Серафимам;

Собранье рассеялось быстро пред смертным.

Так быстро весной рассекается воздух,

Когда заунывные песни свои

Поет сиротливо, в тени соловей;

Далекою трелью разносятся песни.

С заботою нежной все Ангелы неба,

Как люди, Леввея кругом обступили.

Он думал, никто его видеть не может,

И скорби глубокой душей предался.

С отчаяньем руки простер к небесам

И, громко рыдая, он так говорил:

— Ужели нигде не найду я Его?

Прошел бесконечный и горестный день,

Прошли и две ночи — Его же все нет!

Увы!- Он наверно попался врагам,

И нет Иисуса — Его умертвили!

А я, Им оставленный, все еще жив!

Убили безжалостно люди Тебя,

Божественный муж, и я не был с Тобою,

Бессмертных очей Твоих я не закрыл!

Безбожники! Где вы убили Его?

В какую пустыню Его завели вы,

Чтоб чистое тело убить Иисуса?

С какими костями Тебя положили?

О, где же лежишь Ты, божественный друг,

Безжизненный, бледный; с какими телами?

Затмили Твой взор милосердный убийцы,

Святую улыбку и кротость Твою,

И не было близких с Тобою в тот миг,

Когда умирал Ты, Божественный муж!

О, если бы биться в груди перестало

Мое сиротливое сердце на веки!

И дух мой, как темное облако это,

Унесся бы в царство и ночи, и смерти.

Окончив страданья земные свои,

Я сном непробудным заснул бы в земле!

Сказал со слезами Леввей и упал

Без чувства, разбитый душевным страданьем.

Ветвями деревьев поспешно прикрыл

Леввея хранитель небесный Элим.

Лице освежил ему воздухом чистым,

И жизнь ему снова вдохнул Серафим.

Он сон безмятежный навеял внезапно

Заботливой, нежной рукою, бессмертной,

И тихо заснул утомленный Леввей.

Носились над ним благодатные сны:

Он видел Спасителя вновь пред собою

С улыбкою нежной, приветливым взором,

И полон был жизненных сил Искупитель.

— Но кто же с горы той подходит сюда?

Собратий небесных спросил Зелиил.

Волнистые, темные кудри его

Покрыли роскошно широкие плечи;

А строгого мужества вид осеняет

Прекрасный задумчивый образ лица?

Он выше Апостолов всех головою.

О, смею ль сказать вам, небесные братья: —

В лице его вижу я чувство волненья,

В нем будто недоброе что-то таится...

Но он, как и все, ведь, Апостол Мессии,

И будет там, некогда, вместе судить

В день страшный суда со Спасителем мира?

Но, что ж вы молчите, бессмертные братья?!

Зачем вы и слова сказать не хотите?

Иль вас опечалил я тем, что не знаю

Кто юноша этот, скажите друзья мне?

Ошибся ли в думах своих я об нем?

А ты, о, не гневайся юноша светлый,

Когда ты, как мученик, к Богу предстанешь,

И там, торжествуя, ты встретишь бессмертных.

Тогда, за ошибку мою пред тобою,

Тебя, о, избранник, я дружески встречу,

При всех Серафимах, которые здесь!

— Увы, мой небесный собрат Зелиил,

Я должен ответить тебе наконец,

Сказал опечаленный Итуриил,

И с грустью приблизился он к Серафиму.

О, должен ли далее я объяснять,

Не лучше ль молчание вечное будет?!

Оно не взволнует печали моей,

Равно и тебя, мой собрат, не встревожит.

Но знать ты желаешь, кто этот Апостол?!

Так слушай; то — Искариотский Иуда...

Поверь, что я плакать о нем не желал бы,

Смотрел бы без слез на него и печали,

И сам обличил бы виновного гневно, —

Когда б, создавая, Господь ему не дал

Невинного сердца и доброй души,

И если б Мессия его не нашел

Достойным божественной дружбы Своей,

Как прочих Апостолов, верных Ему.

Но больше не в силах тебе объяснять я

Всего, что печалит так душу мою!

Увы! Лишь теперь мне понятно все стало,

Все то, что там было тогда в небесах!

Когда говорили мы все о душах

Апостолов Божьих, со дня их рожденья, —

Веленьям божественной воли послушный,

Великий Архангел Элоа спустился,.

Печальный, от высшего трона Господня,

И облаком мрачным от всех он закрыл

Одно из Двенадцати мест золотых.

С поникшей главою прошел Гавриил,

Печален и сумрачен, мимо меня.

Заблудший! О, лучше б тебе не родиться,

Чем званье Апостолов так осквернить;

Не знали б о вечной душе Серафимы, —

Сказал опечаленный Итуриил

И грустно склонился главою на грудь.

— Во мне содрогается сердце невольно

И облаком мрачным туманит глаза,

Со вздохом ответил ему Зелиил.

Один из двенадцати? Может ли быть?!...

О, мог ли представить себе кто-нибудь

Из Ангелов неба такое событье?

Апостолов славу проступком затмить?!.

И высказать страшно... трепещут уста...

Но что же он сделал и чем осквернил,

Заблудший, себя пред Мессией и небом?

— Вдруг тайная злоба к Спасителю мира

В душе злополучной его пробудилась.

Давно Иоанна не любит Иуда

За то, что Мессией любим он всех больше.

Теперь ненавидит он даже Мессию!

Явилась в душе его некогда чистой

Порочная алчность к земному богатству,

И в сердце тяжелая дума запала.

Что славу сокровища царства небес

Спаситель любимцу отдаст Иоанну.

Не раз от Иуды я слышал об этом,

Когда он, задумавшись, ходит один

И громко, тревожно с собой рассуждает.

О, долго пред взором печальным моим

Картина ужасная будет носиться:

Однажды в Бенинской долине он был,

Тревожимый злобой, Христа обвинял.

Стоял я с глубокой печалью пред ним,

И взор обратил свой с молитвою к небу.

Вдруг вижу, как мимо летит Сатана,

И злобно, и громко смеется дух мрачный.

Увы! От Иуды летел Искуситель,

И с гордым участьем смотрел на меня.

С тех пор, его сердце достойно презренья;

Гнездится в нем буря ужасных пороков,

И каждое чувство, и каждая дума

Все ближе к погибели тянет Иуду.

О, если б Ты волей своей всемогущей

В подземную бездну низверг Сатану,

И там бы цепями сковал его дух,

Чтоб душу, Тобой сотворенную, Боже,

Возможно бы было достойною сделать

Великого званья избранников Бога;

А для Искусителя сделать ужасной

И чистой, как души святых Серафимов.

— Но что же Спаситель о нем говорит?

И может ли видеть без страха заблудший

Божественный взор Искупителя мира?

И любит ли также Иуду Мессия?.

Хранителя с грустью спросил Зелиил.

— Меня вынуждаешь сказать ты все то,

Что я от тебя и от братий скрывал:

Мессия все также преступного любит;

Однако недавно, на вечери тайной

Сказал Он Иуде, близка та минута,

Когда он предаст Искупителя мира.

О, брат мой небесный, уйдем же отсюда, —

Я больше не в силах заблудшего видеть...

И тихо, печально пошли они оба

К горе Элеонской, где были гробницы.

За ними следил в отдаленье Залем,

Небесный Хранитель второй Иоанна —

Мессия любимцу двух Ангелов дал —

А первым хранителем был Рафаил.

Когда же к гробницам пришли Серафимы,

Их встретил прекрасный и юный Залем.

Божественным светом блистал его взор;

С улыбкой он вт. очи смотрел Серафимам

И нежно, и дружески их обнимал.

Чело его радостью тихой сияло,

Как утра весеннего первенец — луч,

Собой озаряющий землю впервые.

К Хранителю грустному он обратился:

— Небесный собрат мой, мой друг, успокойся.

Взгляни; там лежит Иоанн близ Мессии.

Лице его юное кротостью дышит,

И ты позабудешь Иуду невольно.

Как житель небес, он невинен душою,

И сердце Мессии открыто ему.

Его Искупитель избрал Своим другом,

Нежнее и более всех его любит,

Как любят друг друга Архангелы неба,

Святой Гавриил и великий Элоа.

Как был Аббадонна когда-то любим

Собратом и другом своим Абдиилом,

Когда тот невинен и свят еще был.

С минуты священного творчества Божья

Ни разу не создал Великий Создатель

Души такой чудной, какою владеет

Любимый Апостол Христов, Иоанн.

Я видел, как к новой подруге своей

Приблизилась юность небесная тихо

И пела в минуту рожденья души:

«Привет наш тебе, сотворенная Богом,

Подруга бессмертная, дочь благодати!

Дыханьем Создателя ты создана

И также прекрасна, как нежный Залем;

Чиста и блаженна, как сам Рафаил.

В тебе возродятся отрадные думы,

И будут они, как роса, благотворны,

Которая землю собой освежает

И утром алмазною искрится пылью

На каждом растенье живительной влагой.

Божественным чувством исполнится сердце,

И будут велики и святы те чувства,

Как слезы блаженства всех жителей неба,

Когда они праведных видят деянья.

Сестра и подруга ты верная душ.

Которых в невинные, юные дни

Рождал непорочный в Эдеме Адам.

Пойдем, мы проводим тебя в твое тело;

Как вечный твой дух оно будет прекрасно,

И в нем отразится божественный образ.

Настанет минута, и храм этот чистый,

Истлея, разрушится прахом ничтожным.

Тогда, между всеми останки твои

Отыщет твой верный хранитель Залем,

Разбудит он тело твое; обновив,

Поднимет на облаке светлом на небо;

Опять приведет он в объятья Мессии,

Сияющий новой красою, твой образ».

Так пели о друге моем Иоанне

Торжественным хором небесные силы.

Кругом Иоанна стоят Серафимы,

Восторженно смотрят на сон безмятежный.

Так нежные братья, любуясь, глядят

На сон беззаботный сестры их любимой,

Которая тихо, как Ангел, пред ними,

Во сне улыбаясь лежит, и не знает,

Что нежно любимый отец умирает.

Глубокою скорбью убитые, братья

Пришли ей печальную новость открыть,

Но сон безмятежный увидев сестры,

Стоят и украдкою слезы глотают.

Меж тем, утомленные скорбью душевной,

Давно отдыхали Апостолы Божьи.

Иные в долине под тенью деревьев;

Другие лежали под кедром высоким,

Поднявшим чело свое с гордостью к небу.

Качаясь могучей главой, он шумел,

Росою жемчужной главы осыпая

Избранников Божьих, уснувших спокойно.

Один Иоанн отдыхал с Иисусом

Под хладными сводами темных гробниц,

Где тлеют давно уж останки умерших.

Но Искариотский спал рядом с Леввеем,

Который по крови был близок ему.

Тревожен, томителен сон был Иуды.

Там, в трещине темной сидел Сатана.

Он слышал рассказы Хранителей светлых

И вылетел с злобой из щели своей.

Исполненный замыслов адских и мрачных,

Спустился над спящим Иудою тихо.

Так, в полночь глухую приходит чума

На жителей города, спящих спокойно,

И страшные крылья раскинув свои,

Широко над городом, тихо заснувшим,

Заразою страшною дышит повсюду,

И смерть в её страшном дыханье таится.

А жители спят беззаботно и тихо.

Сидит над решеньем задачи ученый;

Друзья там за чаркой веселой пируют,

И в дружбе взаимной клянутся друг другу...

Но день на востоке едва загорелся

Зарею румяной, — послышались стоны,

Отчаянья крики, хрипение смерти...

Здесь плачет невеста над другом любимым;

Рыдают там дети над телом отца,

И просят сироты голодные хлеба;

Там бедная мать над малютками стонет,

Себя проклиная, клянет их рожденье.

Как тень, истомленный страданьем могильщик

Печально проходит меж грудами трупов,

Которых не в силах он в землю зарыть, —

И падает сам между ними без жизни.

Тогда вдруг из тучи громовой и мрачной

Слетает торжественно дух разрушитель,

И там, над широкой могилою он,

В пустыне безлюдной, над грудами трупов,

Стоит в созерцанье задумчив, безмолвен,

Как будто довольный деяньем ужасным.

Так точно слетел Сатана на Иуду,

Порочные сны навевая ему.

Он злобою сердце его возмущает;

В душе его замыслы страшные сеет.

С заботою нежной стремится напрасно

К Иуде задумчивый Итуриил.

Он видит, как вьется над ним Сатана.

На небо печально Хранитель глядит,

Решается спящего он разбудить;

Махает крылами, как буря, три раза,

Качая вершины развесистых кедров,

И ветром ужасным в лице ему веет.

Хранитель три раза тяжелой стопою

Проходит, и горы трясутся за ним, —

Но спит, будто мертвый, заблудший Иуда,

И бледны, и холодны щеки его.

Лице свое с грустью закрыл Серафим,

И прочь от Иуды отходит, печальный.

Над сонным летают ужасные тени...

Вдруг видит Иуда отца своего...

Отчаянным голосом, жалкий скелет

Из недр замогильных ему говорит:

— Ты спишь беззаботно и сладко, мой сын,

Так долго, о, друг мой; вдали от Мессии;

Как будто не знаешь ты, как ненавидит

Тебя твой Учитель, и как Ему милы

Другие Апостолы, братья твои!

О, сын мой, зачем ты но подле Мессии?

Зачем не стараешься снова привлечь

К себе его сердце, как было то прежде?

Кому же доверил, Иуда, тебя

Отец твой, стеная на смертной постели?

О Боже! Что сделал мой род пред Тобою,

Что должен из гроба подняться мертвец

И плакать над сыном несчастным своим,

Оплакивать горькую участь его!

Быть может, счастливее думаешь быть ты

В том царстве, Иуда, которое будет

Основано некогда Им — Иисусом I

Несчастный! Напрасны надежды твои!

Иль души собратий тебе не знакомы, —

Петра и подобных ему Заведеев?

Богаты, все счастливы будут они

И выше тебя, злополучный мой сын!

Стекутся с богатого царства к ним в руки

Сокровища дивные все Иисуса,

И лучшие части получат другие

Чем ты, о несчастный, от друга Мессии...

Оставлен, забыт ты Учителем славным...

Пойдем, мой возлюбленный, я покажу

Тебе их богатые, чудные царства.

Иди же без страха за мною, мой сын,

Иди, не колеблясь, мой милый Иуда.

Смотри же! Вон видишь ты там, перед нами,

Как цепь бесконечная, тянутся горы.

Их грозные тени ложатся в долинах.

Под ними скрываются золота груды —

Его не исчерпать во веки веков.

Пройдут еще годы, и в этих долинах

Найдется несметных сокровищ богатство, —

И всем этим будет владеть Иоанн,

Возлюбленный друг, ученик Иисуса.

Взгляни! Виноградники тянутся там

Сплошною стеной по пригоркам высоким;

А дальше, там, нивы засеяны хлебом;

Как море безбрежное тихо волнуясь

Под легким дыханием тихого ветра, —

Колосья тяжелые, так колыхаясь,

Ложатся волнами и снова встают.

— Все это Петру отдает Иисус.

А видишь ли дальше, как много народа

В богатой волнуется той стороне.

Там город обширный, как Ерусалим.

И много громадных таких городов

Рассеяно в этих роскошных долинах.

И множество рек, как река Иордан,

Роскошные их берега омывает.

Сады в них прекрасны, как рощи Эдема,

И там-то, в тени их, песок золотой;

Лежит тот песок неисчерпанным слоем.

Богатства несметны в тех чудных местах.

И все эти царства Мессия раздаст

Друзьям своим верным — собратьям твоим!..

Иуда!.. Взгляни же!.. вон там, в отдаленье

Лежит небольшая, гористая почва.

Пустынна, дика и без жизни она!

Там камни и кой-где колючий кустарник!

Над нею глубокая, вечная ночь!

Там страшной метелью крутятся снега,

Бесплодную почву собой прикрывая.

В лесах, опаленных грозою небесной,

Летают, как духи, с неистовым криком,

Громадные, хищные птицы ночные...

Все бедно и жалко в стране безобразной...

Несчастный Иуда!.. О, бедный мой сын!..

Страну безобразную, мертвую эту —

Тебе назначает великий Мессия!!.

Как гордо одиннадцать братьев твоих

С презрением будут смотреть на тебя,

Едва бедняка замечая во прахе.

О, бедный, о, жалкий Иуда! Ты плачешь,

И в сердце кипит справедливая злоба.

В тебе пробудился вдруг гнев благородный!

Но сын мой, напрасно текут твои слезы,

И душу напрасно отчаянье гложет.

Ты сам себе должен помочь злополучный!

Послушай меня ты, о, сын мой забытый!

Тебе я открою отцовское сердце.

Ты видишь, как долго замедлил Мессия

Назначенным днем искупленья людей

И царством богатым, обещанным вам.

Ты знаешь, как знатные люди боятся

Под властью царя Назаретского быть.

Они ежедневно о том рассуждают

Какою бы смертью Мессию убить.

Представься, что хочешь помочь ты жрецам

И выдай живого им в руки Мессию.

Тогда, утомленный угрозами их,

Покажет Он страшную силу Свою;

Врагов посрамленных своих поразив,

Он царство то дивное вдруг оснует,

Которого ждете так долго вы все.

Тогда тебя будет бояться Учитель;

Отдаст тебе раньше Он часть твою в руки,

Хотя небольшую, но взяв ее раньше,

Трудом неусыпным, счастливой торговлей

И золотом, данным жрецами тебе

За мнимую выдачу им Иисуса,

Ты можешь, о сын мой, ту часть увеличить

И равною сделать наследьям собратий,

А, может быть, даже богаче других.

Иуда несчастный, о милый мой сын!

Послушай советов отца твоего,

Тоскующий прах ты отца успокой,

Чтоб мог быть спокоен в могиле мертвец

В лице мое бледное сын мой вглядись;

Хотя и давно уж без жизни оно,

Но в нем ты наверно узнаешь отца!

Пришел я из недра Ливанских долин,

Тебе чтоб во сне показать твою пользу.

Когда ты проснешься, не выдай, мой сын,

Советов сердечных отца твоего.

Меня не заставь ты, мой друг, возвратиться

С печалью глубокой в сырую могилу

К собратьям моим; как и я, — мертвецам!»

Исчезло виденье, и гордо поднялся

Над спящим Иудою дух Сатана.

Проснулся Иуда, и с горькою думой

Встает и печально с собой рассуждает:

— Я слышал действительно голос знакомый,

То голос печальный отца-старика.

Лице его мертвое видел так живо,

И голос родной, мне знакомый звучал!

А то, что казалось мне — правда святая;

Меня ненавидит Учитель Мессия!

Уже и все мертвые знают об этом;

Их души невольно сочувствуют мне.

И так, я исполню совет привиденья!

Но действовать так мне, и против кого же??

А ежели сон этот следствие гнева,

Иль замысел адский порочного духа?..

Но, прочь ты, ничтожная, слабая дума!

Я чувствую в сердце влеченье к богатству!

Кровавого мщения жаждет душа!..

Чего ж ты боишься, о, слабое сердце?

Зачем поддаешься влиянью ничтожных,

Тебя недостойных и трепетных дум?

Тебе в сновиденье являлся отец, —

Виденье то к мести тебя побуждает!

А ежели к мести зовет нас виденье,

То месть та священна должна быть для смертных!.

Те слышал слова его дух соблазнитель,

Восторгом сверкнули глаза Сатаны,

И в них отразилось его торжество.

Дух ада спешит довершить свое дело:

Он быстро несется в Иерусалим,

И долго парит над дворцом Каиафы.

Он первосвященника сердце волнует,

Тревожные думы ему навевая,

Рисует пред спящим ужасные тени...

Над миром уснувшим восходит день новый.

В раздумье глубоком Иуда стоит...

Проснулся Спаситель, оставил гробницы;

С ним вышел Наперсник его Иоанн.

К Апостолам спящим подходят они.

Коснулся Леввея рукою Спаситель,

Сказав пробужденному тихо и кротко:

«Я здесь пред тобою, и видишь, я жив».

Апостол с восторгом Его обнимает,

И льются по бледным щекам его слезы.

Он с радостью будит собратий своих;

Они к Иисусу стекаются быстро.

— Идите ко мне, о, священное стадо,

Отпразднуем вместе мы нынешний день;

Закат его будет лобзаньем прощальным!..

Со вздохом глубоким сказал Искупитель:

— Еще перед нами долина Сарона;

Ее окропляют росою священной,

Как в знак благодати своей, небеса;

И раннее облачко мчится над нами.

Смотрите, Отцом моим кедр посаженный

Прохладную тень посылает земле,

Как бы в благодарность за то, что она

Питает могучие корни его.

Теперь еще вижу я образ людей

И в нем Божества отпечаток священный.

Но скоро, о, горе, исчезнет все это!

Покроется черными тучами небо;

Земля потрясется, и пропасть поглотит

Прекрасные нивы, цветущие долы, —

И будет везде запустенье в то время!..

О, скоро настанет минута, и люди

Со злобою станут смотреть на меня,

И будут они моей смерти искать!..

Покинете также и вы все меня!..

Не плачь же, о, милый мой Петр, обо мне,

И ты, о, мой добрый Леввей, не тоскуй!

Не плачьте в то время о дивной невесте,

Когда перед нею жених её милый.

Но скоро опять возвратится то время, —

Увидите снова Меня пред собою,

Как в день воскресенья, единственный сын

С восторгом увидит любимую мать!

Сказал Искупитель, и блеском небесным

Божественный образ Его озарился;

Но в сердце Он чувствовал трепет невольный:

То было предчувствие вольных страданий,

И близость минуты святой искупленья.

Он далее шел и Апостолы с Ним.

Один лишь Иуда под тенью деревьев

Стоял и внимал Иисуса словам.

— Он Сам уже знает, что день этот грустный

Готовит несчастье и горе Ему;

Поэтому знает, как встретить врага,

Но знает ли то, что предпринял Иуда?

Так думал погибший, мечтая под тенью. —

Предать он Мессию, Учителя хочет!

Но ежели призрак тебя обманул,

И если виденье твое, о несчастный,

Не больше, как сон или грезы пустые?

Пусть будешь ты проклят ужасный момент,

Вт. который так сладко Иуда заснул,

И видел в тревожных видениях сна

Отца замогильную, грустную тень!

И пусть разразится проклятье Иуды

Над местом, где отдых спокойный нашел он.

И пусть там рукой святотатственной сын

С неистовой злобой удавит отца.

То адское место пусть кровью зальется

Горячей, невинной любимого друга,

Себя умертвившего в злобе бессильной!..

К чему увлекаться так, бедный Иуда?

И в чем обвиняешь себя ты, заблудший?

Ты действовать должен без всякой боязни!

О вы, привиденья, посланники ада!

— Предать Иисуса меня научите!!..

Пусть будешь ты проклят, о, день ненавистный,

В который избрал меня Сам Иисус.

Когда Он так нежно и кротко смотрел

В глаза мои, полные горестных слез,

И так дружелюбно потом мне сказал:

«Приди, о, Иуда! Последуй за мною?..»

Достоин проклятья ты, день злополучный!!..

Ты должен быть страшен, как вечная ночь

С рассветом угрюмым, печальным своим!

Ты должен заразу и скорбь приносить!

О, пусть не осмелится смертный во веки

Тебя, день проклятый и страшный, назвать!

Пусть Сам Всемогущий Творец всего мира

Забудет, что создана, когда-то ты был!

Невольно я чувствую ужас в душе,

Во мне содрогаются кости от страха,

И трепет в груди моей сердце сжимает!

О, где ты Иуда? Опомнись несчастный!

За что ты терзаешь напрасно себя?

Тебя не обманывал призрак печальный,

Из гроба поднявшийся жалкий скелет.

Ты видел отца замогильную тень;

А если б и точно обманут ты был,

То разве ты можешь иначе достигнуть

Стремлений души благородной твоей I!

Томимый тревожною, страшною думой,

Свой ужас и бешенство так выражал Иуда.

С минуты явленья отца, он

Ужасною, адскою думой своею

Приблизился на два ужасных часа

К порогу высокому вечности темной!

## ПЕСНЬ IV.

Метался в постели своей Каиафа;

Виденьями страшными был он тревожим.

Летал Сатана привидением мрачным

Над ним, нарушая сон сладостный утра.

И Первосвященник, то сном забывался,

То вскакивал с ужасом, вновь пробужденный,

И быстро, с испугом, тревожимый думой

Глазами чего-то как будто искал, —

То вновь упадал головой к изголовью.

Так в муках жестоких терзаясь, отступник

Томится убитый на поле сраженья;

Предсмертные грезы летают над ним; —

И воинов крики, и ржанье коней,

Оружия звуки, раскаты громов, —

Несется стремительно все на него.

И рушится небо как будто над ним.

На груды он трупов без чувств упадает,

И думает — смерти минута настала;

Но вот поднимается снова несчастный,

В нем жизнь и страдания вновь пробудились,

И дума за думою мучит его. —

Клянет он проснувшейся жизни минуту,

Ломает с отчаянья руки; и кровь

Из раны глубокой фонтанами бьет.

Клянет он в безумье Всесильного Бога

И рад бы отвергнуть Его бытие...

— Так точно томился и первосвященник.

Покинул Каиафа со страхом постель,

Поспешно в собранье созвать повелел

Священников всех и старейших народа.

Из кедров Ливанских построено было

Собранье, как храм Соломонов великий;

Туда собрались старшины Иудеи,

А с ними Иосиф из Аримафеи;

Чистейший и сердцем, и духом из всех

Оставшихся в жизни сынов Авраама.

Как тихо сияет над миром в час ночи

Из облава темного месяц сребристый, —

Так кротко Иосиф в собранье вошел;

С ним вместе пришел его друг Никодим,

Любивший, как друга, Мессию душою.

Волнуемый злобой торжественно вышел

К собранью Каиафа и начал так речь:

— Настала минута, — подумать нам должно

О том, чтоб Пророка от нас удалить,

Иль как-нибудь силой его истребить.

Давно он недоброе что-то задумал,

О, Ерусалима отцы, против нас!

И верьте! исполнит свое предприятье

Он рано иль поздно и горе нам будет!

Быть может сегодня мы в этом собранье

Беседуем с вами в последний уж раз. —

И это священство, открытое Богом

Давно на Синайской горе Моисею,

Из рода и в род заповедное нам,

Рядами веков освященный закон,

Который ничто потрясти не могло,

Ни тягостный плен в Вавилонских стенах,

Ни сила оружья могучего Рима,

И эту священную заповедь Бога

На горе всем нам, о, Израиля дети,

И Храму Господню на вечный позор, —

Теперь истребит этот смертный на веки.

Не все ль города Иудеи давно

Его раболепно и набожно чтут,

А с ними же вместе наш Ерусалим?

И разве из храмов премудрых отцов,

Народ суеверный за ним не бежит

В пустыни далекие с тем, чтобы видеть

Творимые будто бы им чудеса?

Но их Сатана чрез него совершает. —

А больше всего ослепляет народ

Он тем, что из мертвых людей воскрешает,

На самом же деле, наверное, будит

Больных, утомленных, забывшихся сном.

А мы беззаботно здесь ждем той минуты,

Когда все приверженцы злобно восстанут

И нас умертвят пред глазами его,

Чтоб мог он и нас воскресить пред народом.

С немым удивлением все вы глядите

Теперь на меня, о, отцы Иудеи.

Я вижу сомнение в ваших глазах.

О, да, сомневайтесь! Дремлите спокойно!

А он, между тем, Иудеею целой

Царем уже назван — им признан давно. —

Вы разве не знаете сами об этом?

И разве пред Ним, не бросали вы пальмов?

Вы разве не пели «Осанна» ему?

О, пусть же услышит он с этой минуты

На место «Осанна» — проклятие Божье!

И вместо торжественной песни теперь

Пусть громом звучит над тобой то проклятье!

И там, чтобы в бездне и мрака, и смерти,

Поднявшись с железного трона, дух ада

Короной тяжелой тебя увенчал,

С насмешкою злобной «Осанна» крича.

Вы все недостойны отцами назваться!

(Невольно из уст моих вырвалось слово,

Встревоженный гневом священным, мой дух

Его произнес, — вы простите мне это).

Не разум один, но и высшее что-то

И даже Сам Бог нам подумать велит,

Как землю очистить на век от него. —

Вы знаете праотцам нашим когда-то

Господь открывал Свою волю в виденьях, —

Решите же сами, не Богом ли послан

Мне свыше сегодня был сон такой страшный?

Лежал на постели и долго я думал

О всех настоящих, тревожных событьях.

(Казалось ужасной мне темная ночь).

Событьям я горьким не видел исхода,

Заснул я с печальною мыслью об этом.

И снилось мне, будто я в храме Господнем,

Стремлюся народ с Божеством примирить,

И кровь задымилась от жертвы моей.

Со страхом я шел во Святая-Святых,

С молитвой божественный вход отворил...

Трепещут от страха все кости мои

И в эту минуту при мысли одной

О том, что я видел глазами своими: —

Как кара, гнев Божий вдруг пал на меня,

Я видел в одежде святой Аарона;

С сердитым лицем он ко мне подходил,

Кипел в нем божественный гнев смертоносный;

Над самым ковчегом священным носились,

Крылами ужасно шумя, Херувимы.

Печально и грозно тот шум раздавался. —

С меня облачение спало святое,

Как прах или пепел внезапно на землю,

И вдруг будто гром надо мной разразился, —

То голос могучий гремел Аарона:

«Беги, недостойный священного сана!

Беги, о, несчастный, скорее отсюда

И больше не смей приближаться к святыне,

Как Бога Великого церкви служитель, —

Собой оскверняешь ты звание это!» —

И гневно, и страшно глядел на меня он,

Как смотрят на вечного только врага,

Желая как гада его раздавить. —

«О ты, недостойный! Ты смел допустить,

Чтоб мог безнаказанно так наругаться

Над нашей святыней, презренный тот муж;

Всех нас: Моисея, меня, Авраама

Навек посрамить и святую Субботу

Пред всеми так дерзко чтоб смел он отвергнуть,

О, скройся отсюда скорее несчастный,

Пока еще гнев Милосердого Бога,

Грозой разразившись, небесным огнем

Тебя не спалил у святого престола!»

Так голос гремел надо мной Аарона, —

Бежал я оттуда, не помня себя,

И сыпался пепел ко мне на главу.

И я, без одежды, явился к народу.

Народ волновался — мне смертью грозил.

Испуганный криками я пробудился,

Томился жестоко три целых часа,

И после, как мертвый, без чувства лежал.

Дрожат и теперь еще кости от страха,

Трепещет болезненно сердце в груди,

В засохших устах костенеет язык...

Погибнуть Он должен и смерти быть предан, —

От вас ожидаю, народа отцы,

Совета разумного, как поступить,

Чтоб землю очистить от дерзкого нам.

Затих он. и долго стоит пред собраньем,

Потом вдруг, как будто от сна пробудился: —

— О, лучше убить одного мы должны,

Чем всем нам погибнуть чрез козни его. —

Однако разумно здесь действовать надо;

Его не должны мы в дни праздников трогать,

Чтоб низкая чернь за него не восстала.

Умолкнул Каиафа. — Все тихо, — ни звука —

И только как эхо, по сводам собранья

Еще отголосок шумел его речи.

Как будто немые, все молча сидели.

Хотел лишь Иосиф нарушить молчанье;

Пред всеми желал оправдать он Мессию,

Но гневно поднялся вдруг с буйною речью

Один из жрецов, пред которым собранье,

Считая премудрым его, трепетало.

Об нем и Каиафа так думал всегда.

Филон его имя, он слишком был горд,

Чтоб стал рассуждать о вещах непонятных;

Еще не сказал он ни разу и слова,

Ни с кем о деяниях бывших Мессии. —

Филон Фарисей ненавидел Каиафу.

Торжественно встал он пред целым собраньем,

Задумчивый взор его, грустный, но мрачный

Пылал, непонятным сверкая огнем.

Он голосом гневным Каиафе сказал:

— Ты смеешь рассказывать нам сновиденья,

Как будто бы высшее в них откровенье

Божественной воли тебя осенило! —

Ты разве не знаешь, что Бог никогда

Еще не являлся душам увлеченным

Страстями земными и их наслажденьем?

И кто Саддукеянин в тайне, — тому —

Не может и быть откровений духовных,

Поэтому ты или лжешь перед всеми,

— Или же сон твой и точно от Бога,

Все ж Бог не унизится так, чтоб явиться

— Тому, кто унизился рабски пред Римом,

Тому, кто за деньги священство купил;

А если действительно сон твой был свыше,

То знай же, что Бог в наказанье преступным,

Им ложных пророков порой посылал. —

Так было с Ахавом, за то, что убил он

Раба по совету своей Езавели., —

И долго взывала невинная кровь

К престолу Творца и Его правосудью.

Тогда Ангел смерти явился с небес

К Ваала жрецам и чрез них предсказал

Он ложно победу Ахаву царю. —

Ты знаешь, без жизни Ахава везли

На дрогах печальных оттуда назад,

Он умер, и кровь его там пролилася,

Где камнем побит был невинный Набод;

На самом том месте, пред Богом дух смерти

Убийцу преступного вдруг поразил;

Но сон твой Пророка велит истребить!

Не видел ты сна! А разумно придумал!

Ужель не страшит тебя грозное имя

И Ангела смерти, которого я

Не раз пред тобою теперь называл?

Быть может, и скоро он кровь твою там,

Пред троном Всевышнего взвешивать будет. —

Не думай, чтоб счел я невинным Мессию!

В сравнении с выходцем тем Назаретским —

Ты мелкий и жалкий преступник, не больше;

Ты лишь оскверняешь святыню; а он

Стремится совсем уничтожить ее. —

Давно на весах правосудия Божья —

Еще до минуты рожденья Мессии —

Была уже взвешена там его кровь,

И смерть предназначена свыше ему; —

Еще не один угнетатель народа,

Ни даже ужаснейший самый преступник

Не видывал смерти подобной его.

Погибнет он смертью! Я видеть хочу,

Как члены его костенея застынут.

Возьму я руками кровавую землю

С пригорка того, где он будет убит, —

В Святая-Святых отнесу ее сам,

Иль камни с дымящейся кровью его

Я сам возложу на священный алтарь, —

Как памятник вечный сынам Авраама.

Напрасно страшит нас презренная робость.

Зачем нам бояться волнения черни!

Отцы наши не были так малодушны!

Но если, страшася небесного грома,

Замедлим гнев Господа мы отвратить,

Тогда нас с ним вместе Господь разразит.

И мы, нечестивые, с ним же умрем.

Глазами померкшими будем мы видеть,

Когда умирая испустит он дух!

Боялся ли черни Пророк Илия,

Когда убивал он Ваала жрецов, —

Ваала, который не мог пробудиться,

Ч т о б ж е р т в у с в я щ е н н ы м о г н е м о п а л и т ь?

Но если б Ваалу он более верил,

Послал ли бы с неба огонь ему Бог?

Хотя не владеем, как он, мы громами,

Но я без боязни к народу пойду,

И горе тому из народной толпы,

Кто против меня возмутиться посмеет!

Кто скажет тогда, что из тела пророка

Не к славе Творца проливается кровь!

Увидите все вы, что взгляд мой один

Заставит толпу его камнем побить!

Умрет пред глазами Израиля он,

Умрет перед взорами гордого Рима.

Тогда на судилище сядем мы гордо;

С душою веселой тогда мы приступим

К святыне Господней все, чистые сердцем.

Окончил Филон, и с поднятой рукою

Прошел по собранью, как бы вдохновленный

Наитием духа, и снова воззвал:

— О, где бы ты ни был дух чистый, блаженный!

И если в небесной одежде своей

Покоишься тихо ты близ Авраама,

Вокруг себя светлых пророков собрав,

Иль может детей своих ты удостоил

И снова невидимый к ним возвратился,

Витаешь теперь ты в собрании смертных.

О, дух Моисея! Клянусь пред тобою

Тем вечным союзом, который от Бога

Ты сам получил, и из бури, и грома

Принес нам святыми руками своими, —

Не буду спокоен до той я минуты,

Пока не погибнет он — твой ненавистник;

Пока его кровь не прольется до капли,

И ею я руки наполнив свои,

Ее на священный алтарь принесу;

Над дряхлой своей и седой головою

Их там вознесу перед Богом с молитвой.

Сказал он и сам устрашен своей речью,

Но думал, что Бог не проникнет личины

Закрытого гроба, где кроется тленье;

Но совесть не скрыла его лицемерья;

Он чувствовал это, хотя пред собраньем

Со взором бесстыдно-спокойным стоял.

Сидел на златом своем стуле Каиафа,

Томимый подавленной злобою в сердце.

От гнева все члены его трепетали

И ярким румянцем горело лице;

Сидел он безмолвно, потупивши взоры.

Увидев волненье его, Саддукеи

Восстали, как буря, все против Филона.

Так точно бывает средь грозного боя,

Когда пораженный врагом полководец

Вдруг падает мертвый с своей колесницы,

Тогда его кони, почуяв свободу,

Отсутствие власти могучей руки,

Еще за мгновение правившей ими,

Становятся с бешенством вдруг на дыбы

И ржут они, злобно друг друга кусая;

Глаза их заискрятся, кровью нальются,

И клубом валит у них пар из ноздрей,

И стонет земля под копытами их.

Как вихрь они ринутся быстро вперед...

Так точно бы злоба теперь разделила

На части собранье, когда б между ними

Не стал примирителем Гамалеил.

За кротость и ум его все уважали.

Сияло чело его разумом светлым.

Он встал и к собранию речь свою начал:

— О, ежели в бурном волнении ссоры

Подействовать может разумное слово,

И если доступна душе вашей мудрость,

То выслушать всех вас совет мой прошу.

Когда вы все будете в вечном раздоре

И ежели всех вас разделит на части

Пустое названье враждебное сект:

Одни Фарисеи, а те Саддукеи,

И ежели в ссоре две партии будут, —

То как же пророка погубите вы?

Но впрочем, быть может, Господь посылает-

Меж вами раздоры, народа отцы,

Лишь с тем, чтоб вы здесь не судили Мессии.

Сам Бог положил на суде своем высшем

Исполнить решенье Свое над пророком;

Оставьте ж суд Божий свершиться ним.

Вы, может быть, слабы и слишком ничтожны,

Чтоб грома Всесильного Бога коснуться.

Пред этим оружьем могучим и грозным

Трепещет все небо и рушится прахом.

Умолкните все пред могуществом Божьим

И слушайте, молча, Грядущего суд!

О, если, как гром загремит Его голос,

С востока до запада он пронесется,

И с трепетом земли услышат веленье.

Бог скажет громам: Разразите его!

И скажет Он буре: Развей его кости,

Как бренную пыль во все страны вселенной!

Иль может Он острому скажет мечу:

Восстань ты в руках приготовленных к мщенью,

И выпей до капли всю грешника кровь!

Иль скажет Он пропастям страшным земли:

Раскройтесь и в бездну его поглотите!

Так вот что с виновным пророком быть может!

Но если же даст он божественным чудом

Земле благодать на грядущее время,

И если слепец, чрез посредство его,

С восторгом на солнце свой взор обратит,

И взором прозревшим увидит Отца,

Который божественной славой сияет;

(Простите мне все вы, когда увлеченный

Делами великими здесь Иисуса,

Быть может, по вашим сужденьям, отцы,

Я слишком высоко об нем рассуждаю):

Но если глухому он слух возвратит,

Услышит тот ласковый голос невесты,

Иль плачущей матери нежной рыданье,

Услышит благую священника речь,

И в песнях священных хвалу Божеству;

О , ежели им воскрешенные придут,

Укажут нам взором опять оживленным

На небо и гневно посмотрят на нас,

Покажут могилы, где мертвыми были,

И станут грозить нам грядущим судом, —

Судом, пред которым они уже были.

И ежели будет все так беспорочно

Он жить между нами; подобиться Богу

Своей добродетелью сильной Мессия,

Тогда, о отцы, заклинаю вас Богом,

Скажите, должны ли судить мы пророка?

Окончил так речь свою Гамалеил,

Но все еще тихо собрание было.

Как будто бы слушая старца слова. —

Светило роскошное солнце полудня —

Давно над стенами священного града,

От зноя все пусто на улицах было.

Как вор пробирался по стенкам Иуда,

К собранью старейших народа он шел, —

И весело несся над ним Сатана,

А Итуриил, его Ангел печальный.

Поникнув главою, шел тихо за ним.

Невидимо в залу вступили они

И оба смотрели на бывших в собранье.

Унылый, безмолвно сидел Никодим,

За действием речи следил он спокойно;

Все бледны и трепетны были, как грешник,

Когда над ним гром раздается небесный.

Казалось Филон и Каиафа дрожали

От слова премудрого Гамалеила.

С невольным презреньем окинул глазами

Сидевших народа отцов, Никодим, —

И встал, чтобы высказать мненье свое.

Приветливый взгляд его, мудрости полный

Души благородство вполне выражал.

Лице его грустно задумчиво было,

Но в нем отражалось так ясно

Спокойствие совести чистой души.

Глаза его, верное зеркало сердца,

Полны были слез и тех слез не скрывали.

Он думал, что слушать его будут люди

С возвышенным чувством, каким обладал он. —

Пусть свыше Господь тебя благословит,

Ты лучший из всех нас, собравшихся здесь;

Блаженный из смертных, о, Гамалеил!

Господь тебя воином сделал великим,

Дар слова Он дал тебе вместо меча.

От слов твоих сильных потрясся наш мозг.

Невольно от страха трясутся все члены,

Темнеет, мутится свет Божий в глазах,

Как будто мы видим теперь пред собою,

В карающей буре Всесильного Бога,

В грозе обращающей в пепел мятежных

И самую землю, создавшую их! —

О. пусть защитит тебя Сам Всемогущий,

Внушивший душе твоей доблести мужа,

И Божий посланник, Мессия, пусть будет

Твоим покровителем, Гамалеил.

Пусть будет во веки Мессия твоим

И всех благодатных потомков твоих! —

Но вам, о. пошлет ли Господь благодать

За то, что посмели преследовать вы

Святейшего духом Пророка Господня?

Над вами не будет Творца благодати,

Погибшие люди — Филон и Каиафа,

Об вас только плакать я горько могу;

А если доступны сердцами, вашим слезы.

Пролитые мной за невинного духом,

Взывают те слезы к вам голосом скорби

И просят: Спасите невинного вы!

Услышьте ту просьбу, народа отцы!

Но если священную кровь вы прольете,

Как буря Господня она воззовет.

До слуха Предвечного вопли той крови

Достигнут, и мщенье на страшном суде

Свершится над вами за смерть Иисуса.

И спросит Всесильный Судья Иудею:

«Что сделала ты, Иудея, с Мессией?»

И если не будет меж нами Мессии, —

С востока до запада всех Он погубит,

Всех тех, кто виновен в пролитии крови

Святого Мессии, — посланника Божья! —

Сказал Никодим и на место вновь сел.

Филон оскорбленный, сверкая глазами,

Сидел еще молча на месте своем;

От злобы все члены дрожали его;

Но гордость невольно его заставляла

Волнение гнева в себе подавить.

Угрюмо, свирепо сверкал его взор;

Казалось ему, что мрак ночи глубокой

Наполнил собрание все, как туманом.

Готов был от злобы упасть он без чувства,

Иль должен был кровь свою вдруг оживить,

Излив вред собраньем кипевшую желчь.

В волнении быстро вскочил он вдруг с места

И стал среди залы; как черная туча

Стоит неподвижно в минуту грозы

Над горной вершиной. — Вдруг бури порыв

Отторгнет ее, и помчится она

И молнией с громом потом разразится

Над городом пышным; удар за ударом

Там, смерть и пожар, и в развалинах стоны;

Весь город дымится под грудою пепла. —

Так ринувшись вышел Филон на средину,

И радостно, в тайне, коварною речью

Его возбуждает сам дух Сатана: —

— Пусть будет могучее слово твое

Подобно ужасным и буйным потокам

Подземного мрачного адского царства;

Тебя посвящаю на это Филон,

Как мы посвящаем там в пропасти ада. —

Пусть дико и страшно та речь твоя льется,

Пусть будет могуча, как бури дыханье,

Которою дышат уста мои в бездне.

О, пусть загремит твое сильное слово,

Как некогда с гор бесконечно высоких

Гремело всесильное слово Еговы

И гневно, и страшно над пропастью ада,

Что стихли потоки, как будто иссякли,

И трепетно слушали грозный глагол,

Волнуясь друг другу его сообщали. —

Филон, торжествуй, увлекая народ!

Подумай! Пусть сердце проникнется злобой

И пусть переполнится желчью оно,

Чтоб речи твоей позавидовать мог

Сам Адрамелех — еслиб был человеком.

Над ложным пророком ты выскажи здесь

Последний и смертный его приговор.

В награду я радостью сердце наполню,

В тот миг,, когда кровь ты увидишь пророка,

Той радостью адской, которая нам,

Лишь жителям ада, доступна бывает. —

Когда же придешь ты в подземное царство,

Тебя твои спутники прямо проводят

К отжившим душам тех героев великих,

Которые всех убивали без страха. —

Так тихо с собой рассуждал Сатана;

Словам его злобным с тоскою внимал

Архангел задумчивый Итуриил.

Филон же глаза обратил к небесам;

Восторженно страшную речь свою начал:

— О, вечно дымящийся Божий Алтарь,

Где в знак примиренья, во славу Творца,

Заколан быть должен божественный агнец,

Создателя высшие все алтари,

Где жертвы святые когда-то курились,

Отрадным вздымаясь к Творцу приношеньем;

Святая-Святых! Ты, союза ковчег

И вы, Херувимы, и Ангелы смерти,

И ты, Милосердия Божья Престол,

Где прежде Предвечный Господь восседал

Во мраке священном и суд непреложный,

Над грешным преступником Сам совершая!

Присутствием Бога наполненный храм,

И ты, о, Мория, царица всех гор,

Где голос божественный часто звучал,

Когда Он беседовал с смертными в мире!

Пусть Назарянин этот все уничтожит!

А им совращенные, злобные люди,

В пустыню печальную вас обратят!

Виновен не буду я в этом злодействе!

Невинен пред будущим я поколеньем,

Когда наши дети с испуганным взором,

С поднятыми к небу от страха руками,

Трясяся всем телом, во храмах отцовских

Искать будут Бога в святыне Его

И в них не отыщут присутствия Божья!

Над силами неба, где Бог восседал,

Воздвигнут там люди престол Иисусу

И рабски все будут ему поклоняться,

И в честь его жертвы там будет дымиться,

Где прежде святая завеса висела,

Куда лишь с молитвой входили жрецы.

С покрытым лицем, приступая со страхом,

И благоговеньем к Святая-Святых!

О, Боже! Не дай мне увидеть тех бедствий!

Лиши меня зренья скорее чем видеть

Подобное горе в народе Твоем!

Но все, что могу я теперь еще сделать.

Чтоб предотвратить злодеяния эти,

Готов я исполнить пред Господом Богом!

Молюся я здесь, пред лицем Твоим, Боже!

О, если когда-нибудь там, в небесах,

Ты слушал молитвы из уст человека,

Израилев Боже! Услыши мой голос!

Как некогда внял Ты мольбам Илии,

По просьбе его на вершине Кармеля,

Послав на убийц свой небесный огонь,

Как некогда внял Моисея молитвам, —

Земле в свои недра велел поглотить

Дафана и Хора, а с ним Авирона;

Услыши, о Боже, мое Ты моленье! —

Я здесь проклинаю Тебя посрамивших,

Защитников грешника, всех и его —

Врага Моисея! Пусть все те мученья,

Которым подвергнется тот ясновидец,

Как кара падут на тебя, Никодим.

Пусть будут с ним вместе останки твои

С костями преступников брошены там,

Где камнем побиты они за злодейства, —

Далеко от храма Всесильного Бога!

О, пусть Божеству непокорное сердце

В тебе очерствеет в час смерти твоей,

Не мог чтоб покаяться ты перед Богом.

Пусть высохнут слезы навеки в глазах,

Чтоб плакать не мог ты в минуту кончины,

Когда обратиться захочешь ты к Богу, —

За то, что проклятого здесь защищая,

Об нем проливал ты нечистые слезы

И смел восставать за него против Бога!

Недавно ты здесь защищал ясновидца,

А прежде тебя еще Гамалеил!

Закроются взоры твои пусть навеки

Вдруг мраком глубокой, ужаснейшей ночи, —

И жди ты напрасно в томительных муках,

Чтоб зренье тебе возвратил Иисус.

На век глухотою пусть слух поразится,

И страшная смерть твои дни прекратит.

Тогда согнивая, валяйся и жди ты,

Пока не разбудит тебя Иисус.

Лежи ты и тлей в ожиданьях напрасных.

И чернь, пред которой еще так недавно

Мечтая, торжественно ты говорил:

«Настанет минута, меня воскресит Он!»

Пусть чернь та, которая вместе с тобою

Ему удивлялась смотря на него,

Придет на могилу твою эта чернь

Ругаться над телом истлевшим твоим,

И будет смеяться она над пророком!

А там, на последнем Господнем суде,

Услышит душа твоя свой приговор. —

О, Боже! Воздвигни Ты грозную руку

И этого грешника здесь порази!

Творец Всемогущий! Рази Никодима!

Исполни, о Боже! мое Ты проклятье

Над ними во славу святую Твою!

Повергни Ты Гамалеила здесь в прах

И в бездну низвергни, где смерть обитает. –

Но гнев обрати свой карающий, страшный,

Тот гнев, пред которым вселенная вся

И бездна подземного ада трепещет

С громами своими, гремящими грозно

В Твоих небесах, о Господь Бесконечный,

Тот гнев обрати на главу Иисуса,

Как большого грешника им порази!

Я также когда-то был молод и бодр,

Но сделался дряхлым теперь стариком,

Однако всю жизнь я, подобно отцам,

Тебя неизменно и набожно чтил;

Но если преступный тот сын Назарета,

Теперь торжествуя, в ничто обратит

Союз, пред которым все благоговели,

В ничто обратит он святыню Твою

И данный Тобою обет Аврааму:

Земные в нем благословить племена!

Тогда я торжественно здесь отрекаюсь

Навек от Тебя перед всей Иудеей.

Отвергну закон Твой Божественный я,

Не зная Тебя, свои дни доживу,

На камень холодный могилы своей

Склонюсь без Тебя поседевшей главою!

И если с земли не сотрешь

Ты теперь Преступного, дерзкого Назарянина,

Тогда не являлся Ты пред Моисеем!

Но видел он привран в пустой купине,

Объятой огнем, у подножья Хорива;

И в образе дивном ему не являлся

Ты там, на вершине Синайской горы!

Не слышались звуки трубы Твоей грозной!

Там мощные громы Твои не гремели,

Гора не тряслась под стопами Твоими!

С времен незапамятных наши отцы

Обмануты были, а с ними и мы;

Меж всеми народами мира земного

Мы самые горькие, жалкие люди!

О, горе нам! Горе! Тогда нет закона!

Не можешь Ты Богом Израиля быть!

Так яростно кончил Филон свою речь

И снова на место свое возвратился.

Однако спокойно стоял Никодим,

Как с совестью чистой стоит человек,

Вполне сознавая свою непорочность,

И терпит гонителей все притесненья. —

Лице его было серьезно и строго.

Невольно Божественный муж вспоминал

Священную ночь ту, когда Искупитель

О вечности кротко ему говорил

И тайны Господни пред ним открывал.

Когда Он, проникнутый мыслью глубокой,

С улыбкой небесной стоял перед ним.

И образ Божественный, полный любви,

Спокойно тогда Никодим созерцал;

В Нем видел он более чем человека.

Он видел невинность в Божественном взоре

И прелесть небесную жителя рая.

В возвышенных, кротких чертах отражался

Предвечного Бога Божественный образ.

В Нем видел он Сына Отца Всеблагого. —

Стоял он в молитву душой погруженный,

Огонь, благодати и трепет небесный

Его возносили превыше людей;

Неправого гнева он их не страшился.

Он думал, что взор Всемогущего Бога

С небесных высот обращен на него.

Казалось, что все человечество здесь,

Пришедшее слышать всемирный свой суд.

Спокойствия полный, стоял Никодим.

Со злобой смотрели жрецы на него,

Но слово свое он их слушать принудил: —

Хвала мне, что смертные взоры мои

Тебя удостоились видеть, Мессия!

Хвала мне и слава! Я видел Его —

Надежду отцов, Искупителя мира,

Которого в роще Мамврийской не раз,

Сидя одиноко, стремился душою

Увидеть сам праотец наш Авраам!

Увидеть Тебя, об котором напрасно

Давид, погруженный душою в молитвы,

Усердно просил Вседержителя Бога,

Чтоб сшел Ты из рук Всеблагого Отца!

Увидеть Тебя, об котором

Пророки Мечтали и плакали горько во прахе,

Желая мгновенье одно созерцать

Тебя, возлюбившего род человека! —

Те слезы сам Бог собирал и считал!

А нам недостойным послал Его Бог!

Расторгнул Ты небо и к нам поспешил,

Чтоб благо народу любимому дать.

О, дивный Сын Вечного Бога Отца,

Иль как называют Тебя эти люди,

Ты грешник преступный и Ты Ясновидец!

О, Агнец невинный! Но кто же они

Которые смели назвать Тебя так?

Когда же Ты что-нибудь ложное видел?

Когда согрешал Ты здесь в мире земном?

И разве Он не был пред целым собраньем,

Народом Израильским всем окруженный?

Там не был ли сам ты Филон в это время,

Когда Он так громко спросил у народа:

«Кто может меня обвинять в прегрешеньях?»

Где был в ту минуту твой гнев, о, Филон?

Зачем так безмолвно стоял ты тогда?

Молчанье глубокое было кругом.

Лишь все вопросительно, молча смотрели

И дикие лица сияли восторгом;

Другие ж смотрели с заботливым страхом,

И тихо и долго толпа ожидала,

Чтоб кто-нибудь вышел Его обвинить.

Когда ж ни один из ужасной толпы

Восстать не посмел на Пророка святого,

Тогда прославляя Его перед Богом,

Воззвал в один голос стоявший народ.

От радостных криков тряслася Мория,

И камни и горы тогда застонали.

Тряслась и вершина горы Елеонской,

Покрытая вся вековыми лесами.

Теснились прозревшие, громко взывая,

Там Им исцеленные были глухие,

Толпою бесчисленной сбился народ,

Который Он некогда чудом святым

Насытил в бесплодной и дикой пустыне, —

Как друга людей все Его прославляли, —

Тогда из толпы, вдруг, послышался голос;

То юноша, Им воскрешенный когда-то,

Кричал он: «Ты более, чем человек.

И Ты не рожден, чтоб как мы согрешать!

Ты истинно Сын Вседержителя Бога!

Рукою простертой теперь пред Тобой>

Не мог бы владеть я без помощи чудной;

Глаза мои, полные слез, не смотрели б,

Теперь, о, Божественный, плачут они.

И радостно плачут, Тебя созерцая,

И этой, восторгом объятой, души,

Тогда больше не было в теле моем.

Несли меня люди в могилу к умершим,

В могилу, едва лишь начавшего жить!

Но Ты, Всемогущий, вдохнул в меня жизнь:

Глаза мои снова огнем загорелись,

И двигаться стали застывшие члены.

Опять я увидел и землю, и небо,

Увидел я подле дрожащую мать!

Ты вызвал назад отлетевшую душу.

И к мертвым в могилу меня не зарыли.

О, нет же, Ты более, чем человек.

И Ты не рожден согрешать на земле!

Хвала мне! Ты истинно Вечного Сын!

Ты миру обещанный Богом Спаситель!

Блаженство и благо родившей Тебя!

Блаженство вселенной, которую Ты

Пришел искупить!» Говорил так ребенок.

Ты сам был Филон там и в землю смотрел.

Зачем же молчал ты пред всей Иудеей?

К чему, повторяю я; бывшее все,

Вы все это знаете также, как я!

И все вы могли его видеть и слышать,

Когда б не затмился ваш разум и сердце.

И ты бы мог видеть давно в Нем Филон,

Отца Вседержителя Вечного Сына,

Но в вас человеческих не было чувств!

Религия Божья! Ты радость всех смертных!

Как сам благодатный Господь ты прекрасна,

Ты лучшие думы все нам создаешь.

О, ты добродетели чистой начало!

Ты невыразима, как там называют,

Тебя Серафимы в обители неба,

Когда твой божественный луч проникает,

В высокую душу и в чистое сердце! —

Когда же ты черною тучей, как ночь,

Бываешь закрыта, тогда ты ужасна!

Как меч сокрушитель в руках палача,

И крови, и смерти ужасной ты жрица!

Страшна, как невинно убитого кровь,

Тогда ты исчадье мятежного духа!

Тогда ты лишь хищница грома святого,

Который Себе предоставил Судья.

Стоишь ты ногою над бездною ада,

А голову гордо подъемлешь ты к небу. —

Когда безобразье порока в душе,

И враг человечества сердцем владеет, —

Тебя, о, Религия, он обращает

Тогда на ужасные все злодеянья.

Кого научаешь теперь ты убить?

Того, без которого быть не могла б ты.

Кого уже славили дети твои

И прежде, чем люди познали тебя;

Того опозорить, кто твой Основатель,

Кто самая сущность святыни твоей!

Того, как преступника смерти предать,

Религия, можешь ли ты научать нас!

О, нет, ты не учишь подобным злодействам,

Далеко от злобы ученье твое;

Дочь Вечного ты, и начало ты мира!

Ты даже и грешника смерти не хочешь,

Тебя ужасает пролитие крови.

Союз ты Божественный! Вечная жизнь!

Душа содрогается в теле невольно,

Сгибаясь, трепещут колена мои,

Унынье и страх потрясают все кости,

Когда размышляю серьезно об этом.

И люди приводят меня в содроганье.

Меня проникает при мысли одной

Тогда отвращенье к созданиям Божьим.

Я вижу, как мало подобных в вас чувств,

Не можете вы и Религии самой

От зла кровожадного здесь отличить!

Ничтожны вы, жалки, как грубая чернь,

Луч светлый, прекрасный невинности чистой

Не виден для вас ослепленных пороком.

Хотя не нуждается в этом невинность, —

Ее видит небо и видит Сам Бог!

Поверьте, не может она содрогнуться,

Когда ей проклятием грешник грозит,

Стоят удивляясь пред ней Серафимы,

Улыбкой святою дарит ее Вечный,

И если из праха, в котором живем мы,

Восстанем мы против нее обвиняя,

Презрительны, жалки с своим обвиненьем,

Появимся мы на последний суд Божий

Пред всем человечеством, вставшим из мертвых;

И нас обвинять тогда будут пред всеми,

Летая кругом, Серафимы небес,

Как гром загремит и Архангела голос,

И гневно отвергнет всех нас согрешивших...

Других назовет он святыми пред Богом;

Господь повелит тогда праведных всех

Торжественно силам своим привести

К Божественной славе своей и величью!

Тогда мы, с отчаяньем, будем просить

Холодную землю: «покрой нас собою!»

К горам обратимся: «Обрушьтесь на нас!»

К глубоким морям: «Поглотите вы нас!

Чтоб гневный Отец нас увидеть не мог».

О, ты, день последний и страшный для всех,

Во мне укрепи ты душевные силы,

Горою божественной будь для меня,

Куда бы душою я мог вознестися,

Когда умирающий наш Искупитель

Меня потрясет своим взглядом последним,

Заранее чувствует сердце мое,

Как душу последний тот взгляд поразит.

Когда твою близкую смерть, Искупитель,

Я смутно, лишь в мыслях моих созерцаю, —

То чувствую, в череп впивается мне

Сверкающий, гибельно режущий меч;

Напрасно возносишь ты душу мою

Высокая дума. — Для сердца, в котором

Есть чувство и есть состраданье и страх,

Ужель недоступны тому твои громы?

И Ты умереть здесь Божественный должен!

Когда-то носил я Тебя, как младенца,

С душевным восторгом держа на руках.

С каким-то невольным, святым удивленьем,

С любовью я к сердцу Тебя прижимал.

Вокруг Тебя были тогда Мудрецы,

И все удивляясь, стояли они,

Из уст Твоих слыша ученье святое,

И целое небо Тебя окружало:

Явились из вечности Ангелов сонмы,

Все тихо ученью святому внимали,

И пели восторженно гимны святые.

Потом Ты из мертвых людей воскрешал;

Твой взор укрощал и могучие бури;

Послушны веленьям Твоим они были,

И страшные бури стихали мгновенно;

Иль волны сердитые в море вздымались,

Но вдруг затихали пред взором Твоим,

И Ты по утихшему морю ходил,

Как будто на суше, по гладкой равнине.

Смотрело все небо, как шествовал Ты. —

И должен Божественный Ты умереть!

Но пусть совершится Предвечного воля!

Когда так назначено Им — умирай!

К Твоей я могиле пойду со слезами,

К святому источнику стен Вифлеема,

Где Дева Мария Тебя родила;

Хочу я там плакать и там умереть.

О, Ангел союза! О, юноша светлый!

Пусть смерть Твоя будет и смертью моею,

И там же пусть будет могила моя,

Где будет покоиться Праведник Божий!

Но что ж еще медлю я в этом собранье?

И чист я и свят удаляюсь отсюда;

Услышал Ты, Боже, молитву мою.

Я чист, от пролития крови невинной.

Зови же к Себе меня Боже! Отец!

Участником не был в совете я грешных,

Ты видишь и знаешь Судья всего мира!

Сказав это, долго стоит Никодим,

И тихо с молитвою падает ниц:

— О, Ты! еще бывший здесь до Авраама,

Свидетелем будь на последнем суде,

Тебя я, как Бога молю, о, Мессия!

Как лик Серафима сияет прекрасный,

Так вдруг просияло лице Никодима,

И тихо к Филону он вновь обратился:

— Меня проклинал ты, а я, о, Филон,

Тебе посылаю я благословенье;

Вот так научил меня действовать Тот,

Кому я, как Богу, смиренно молюся;

Прости же меня, и познай Его сам,

Когда твоей смерти настанет минута.

И если тогда тебя будет страшить,

Как море волнуясь, Невинного кровь,

Готовая в бездну тебя потопить,

И станет греметь над тобою она

Грозою небесной, как мстительный голос,

И будешь ты слышать из вечного мрака,

Как, грозно ступая стопою железной,

На суд будет шествовать грозный Судья,

Услышишь меча ты пронзительный звук, —

То будет точить Он тот меч на весах,

И если в то время, в присутствии Бога,

Родятся в душе твоей думы иные,

И ты потухающим взором увидишь

Минуту последнего Божья суда,

И слезно молить о прощении будешь,

Раскаясь смиренно в грехах перед Богом,

Услыши тебя Милосердый Господь,

Тебя да простит Он, приняв покаянье!

Сказал он и вышел из залы собранья;

С ним вместе из залы ушел и Иосиф.

Следил за ним весело Итуриил,

Над ним, как объятия, крылья раскинув.

Божественной думой сиял его взор,

Улыбкой святою уста озарились,

Главу его радости свет осенил;

Так житель небес на земле охраняет

Те души, которые любят друг друга

Взаимной и чистой святою любовью. —

В забвенье сидят они тихо под тенью,

Их нежная речь упоительно льется;

Ей тихо с любовью внимает Хранитель,

И вместе он слышит и пенье Элоа,

Как дивно звучит его пенье святое

Пред высшим престолом Предвечного Бога.

Поет там о вечном блаженстве избранник,

Как смертные в жизни загробной и вечной

Увидятся снова с любимыми ими;

Внимает Архангел тем песням отрадным.

И мощные звуки той арфы несутся,

И льются далеко за звуками звуки, —

За думами думы наводят они.

Их слушая, юноша тает в восторге,

И нет выраженья, чтоб выразить точно,

То чувство блаженства, которым он полон, —

В таком упоении Итуриил

Стоял безмятежно, с собой рассуждая:

— Какое блаженство тебя увенчает

По смерти Спасителя, род человека,

Когда твои души, подобные этой,

Познают святое ученье Христово,

И будут, как праведный муж Никодим,

Они христиане душою и сердцем.

Увидев восторженный дух Серафима,

Невольно пред ним Сатана содрогнулся,

Он Ангела думу высокую понял.

Иосифу кротко сказал Никодим;

— Ужель устыдился ты, милый Иосиф,

Вступиться, как я, за пророка Мессию?

Упрек этот горько проник в его сердце,

Не раз уже плакал Иосиф о том.

Задумчивый, грустный оставил он друга,

От горя и слова не мог произнести,

Лишь к небу невинный свой взор обратив,

Как будто искал утешения в нем.

Когда Никодим удалился из залы,

В глубоком раздумье осталось собранье, —

О страшном суде размышляли отцы.

О дне том великом, когда все страданья,

Душевные раны пробудятся снова,

И в день воздаянья открыты пред всеми.

Создав человека, Судья всего мира

Вложил в его сердце тот внутренний голос,

Который, как тайный свидетель дел наших,

Припомнит их все нам в день Божья суда.

Не будем мы в силах тогда заглушить

В нас грозного голоса совести нашей.

Сидели все молча, потупивши взоры,

И скоро собранье бы все разошлося,

Когда б не пришел Ученик Иисуса, —

Погибший Иуда явился к старейшим;

За ним, с удивленьем, следили все молча,

Когда приближался он тихо к Каиафе,

И стал ему тайно о чем-то шептать.

С улыбкою слушал Каиафа Иуду,

Потом, обратившись к собранью, сказал:

— Смотрите! в Израиле есть еще люди,

Которых колена не гнутся пред тем,

Всеобщим кумиром. Вы видите здесь,

Стоит перед вами его Ученик;

Не хочет закону отцов изменить он,.

За это достоин он быть награжден.

Иуда награду свою получил,

И с гордостью вышел из залы собранья,

И только теперь он увидел ничтожность

Награды за жалкий, презренный поступок,

Но льстил себя все еще сладкой надеждой,

Что будет дано ему более после,

Когда осторожно исполнит он дело. —

Надменный Филон, ненавистно, смотрел

На мимо идущего Искариота;

Досадовал он, что ничтожный из черни

С ним вместе одной удостоится чести;

Однако с улыбкой поклон посылал

Иуде, как будто его ободряя

Исполнить скорее начатое дело,

И долго следил за погибшим глазами. —

Так призрак убийства с насмешкой следит,

Когда победитель на битву уходит;

Его поощряет он тайно к злодейству,

Отрадные грезы ему навевая,

Венчает чело его лаврами славы,

И тот очарованный грезами мчится

В кровавую сечу, не помня себя,

И сладко звучит ему грохот орудий;

В глазах его те только люди достойны,

Которые ищут бессмертия в славе,

И действуют также злодейски, как он;

Не слышит он раненных жалобных криков,

Их стоны не трогают сердца его,

И он забывает, что будет минута,

И гром загремит и разбудит его,

С умершими вместе на суд призывая.

И скрылся Иуда от глаз Фарисея,

Надеждой Отрадной в мечты погруженный.

Мессию, Учителя шел он искать. —

Покинув прохладную тень, Иисус

Проходит спокойно долиной Кедрона,

Где в чудной равнине высокие пальмы

Скрывают в тени своей быстрый поток.

Весь город священный Он .видит вдали,

И храм его славный; а далее, там,

Собранья врагов своих пышный дворец;

Предвидит, что многие скоро из них

К Нему обратятся, и первыми будут

Они христианами сердцем и духом.

— Свидетели будьте, сказал Искупитель

Апостолам тихо, Я больше не плачу

О детях священного Града теперь.

Смотрите, там праведных кости в могилах,

Все Ерусалимом убиты они.

Но между живыми детьми его есть

Там много, которые будут Моими.

Свидетели будут мои они с вами.

Теперь я исполнить спокойно готов

Святое решенье Отца моего,

О, все перед вами откроется скоро;

Идите вы оба с Петром, Иоанн,

И в Ерусалиме там встретите вы

Близ стен его юношу с кружкой воды.

Он будет приветливо, часто смотреть

На вас и полюбит двух странников» сердцем.

Идите за ним без боязни в тот дом,

Куда он войдет и скажите ему:

«Учитель, Мессия, прислал нас сюда,

Чтоб праздновать пасху здесь в доме твоем.

И праведный муж тот поспешно проводит

Вас в верхнюю залу, где все уж готово». —

И так, как предсказывал им Иисус, —

Нашли они все и хозяину дома

Велели готовить для пасхи ягненка;

Но Петр не дождавшись уходит на кровлю,

Чтоб видеть идущего к ним Иисуса.

Там, где пролегает в Вифанию путь.

В ту сторону города страстно смотрел он,

И взор, обнимая окрестности даль.

Увидел идущую мать Иисуса,

И с нею немногих друзей её верных.

Мария, не видя любимого сына,

Тоскуя, усталая, ищет Его.

Проводит в слезах она целые ночи.

Однако страдания не изменили

Всей прелести образа юной Марии.

Ей много достоинств дала непорочность,

Чужда была гордость душе её светлой,

Исполненной истинных чувств человека;

Такими бы были все дочери Евы,

Когда б непорочною Ева осталась. —

Мария шла тихо с друзьями своими,

Которые всюду ее провожали. —

И Лазарь, недавно Христом воскрешенный,

Шел рядом с Мариею Девой святой;

Глаза его в землю потуплены были;

Но к небу стремились все думы его.

Они вспоминали ему ту минуту,

Когда с него смерти оковы упали,

Как созданный снова из праха он встал,

Предстал он пред взоры Спасителя мира

С божественным трепетом, Им воскрешенный;

И духом спокоен и полон блаженства,

Теперь убежденный в бессмертье своем. —

Такое блаженство мы видим нередко

В лице христьянина, когда он отходит

С улыбкой веселой в загробную жизнь;

В улыбке той много возвышенных чувств,

Но беден, бессилен язык человека.

Чтоб выразить мог он вполне эти чувства. —

Была и Мария, сестра его с ними,

Избравшая лучшую, вечную часть;

Когда так спокойно, невинная сердцем,

Сидела у ног Иисуса, внимая

Священному слову Спасителя грешных.

За праведным братом шла тихо Мария,

Лице её было, как мертвое, бледно,

В глазах её полных унынья и грусти

Не раз появлялись горячие слезы;

Все думы невинной души её были

Направлены к брату и к Нафанаилу,

Которого назвал Мессия правдивым. —

С тех пор, как из мертвых воскрес её брат,

Ей сном непонятным казалась вся жизнь,

И тихо ждала она смерти минуту,

И только за брата и Нафанаила,

Любимого истинной, чистой любовью,

Страшилась невольно той бледности смертной,

Которую видят подруги её

И ей говорят об ней с грустью тревожной.

С Мариею рядом шла дочь Иаира,

Как Ангел прекрасная, скромная Сидли.

Едва ей двенадцать исполнилось лет,

Когда она весело с жизнью простилась,

Безжизненным трупом лежала уж Сидли

Пред взорами матери, плакавшей горько,

Но прибыл Мессия и слезы утешил:

Он плачущей матери дочь возвратил. —

Хранятся в невинной душе молодой

Следы воскресения свято с тех пор.

Но Сидли не знает любви той высокой,

Которою полно так сердце её. —

Так некогда взрослая шла Суламита,

Прекраснее всех соплеменниц своих.

Когда ее мать разбудила в день знойный

Под яблоней, где родилася малютка.

И голосом нежным уснувшую дочь

Тихонько, по имени, кликала мать:

«Моя Суламита! О, милая, встань,

Иди, тебя мать твоя тихо проводит

Под мирты душистые, в мрачную тень».

Пахнуло ей в сердце там первое чувство,

И трепет желаний ее научил

Достойного юношу сердцем избрать.

Так точно и Сидли идет, опираясь

На руку Марии, внимавшей Мессии.

Как цвет молодой еще жизни прекрасен,

За скромною Сидли шел тихо Семида,

Вились его кудри волной по плечам,

И был он прекрасен, как юный Давид,

Когда близ источника он Вифлеема

Сидел одиноко и слушал с восторгом

В журчании вод Вездесущего Бога. —

Лишь не улыбался подобно Давиду

Семид, воскрешенный Мессией в Наине.

Увидев Петра, Искупителя мать

Поспешно пошла, чтобы видеть Мессию;

Но Петр с Иоанном к ней вышли навстречу.

Когда подошли они ближе к Марии,

То оба, увидев ее, удивились. —

Так много высоко-святого в ней было,

В такое величье облек ее Тот,

Кто прежде чем сделался Сам человеком,

Создателем был и опять же Им будет,

Когда воссоздаст воскресеньем из праха

С телами бессмертными новые души. —

Как чудно велик ты, священный Фавор,

Пред всеми горами во всей Палестине,

Как бывший свидетель величия Спаса,

Хотя и покоится тихо Сион,

Под взором могучим Всесильного Бога;

Хотя принимала Спасителя мира

И часто вершина Масличной горы,

Когда Он в молитвах своих подвизался;

Хотя в а высокой вершине Мории

Покоится вечно Святая-Святых, —

Но все же святее всех гор Палестины

Свидетель великого Преображенья. —

Так точно и Дева святая Мария

Святее всех смертных и выше всех жен. —

Не видя Мессии с любимцами вместе,

Она к Иоанну свой взор обратила:

— Но где же, мой милый, скажи мне, где Тот,

Кого на руках я носила своих,

Который так часто с младенческим взглядом

Ко мне приклонялся на сердце главою?

— Мне страшно назвать Его сыном своим —

Он слишком возвышен и полон чудес,

Чтоб быть от Марии рожденным и ею

Быть нежно и страстно любимым как сын.

Скажи же мне, милый, скажи Иоанн,

Ах, где же Он, где же Предвечного Сын?

Чтоб Он не отправился в Ерусалим, —

Они все убить Его думают там.

О, люди! Убить они ищут Того,

Которого грудь воскормила моя,

Его, на которого я со слезами

Смотрела как мать, когда был Он младенцем.

Тогда Иоанн ей ответил с волненьем:

— Останься здесь с нами, сюда Он послал нас,

И агнца для пасхи велел заколоть.

Он сам из Вифании скоро придет;

Мария, дождись Его с нами ты здесь,

Ему ты расскажешь, что сердце твое,

Как матери нежной, тебе говорит;

О, мать ты достойная Сына, как Он.

Стояли все молча, потушивши взоры.

Сестра воскрешенного Лазаря, тихо

Склонилася к Сидли, подруге любимой.

Приблизился к Сидли Семид и, безмолвно,

Стоял он за нею потупивши взоры.

Давно она знала какое страданье

Скрывается в любящем сердце Семида,

И бросила косвенный взгляд на него;

В глазах его полных унынья и грусти

Вполне отражалось души его чувство.

И млело в ней сердце; за думою дума

Сменяется быстро — так думала Сидли:

— О, юноша чистый, томишься ты грустью,

И дни твои вянут под гнетом печали, —

Страдания эти все ради меня!

Достойна ли Сидли любви твоей чистой?

Желала б душею твоею я быть,

Давно от тебя научиться желаю

Святой добродетели 'истинных чувств,

Чтоб свято и нежно любить тебя так,

Как некогда было при наших отцах, —

Любили те дщери Иерусалима:

Желала бы следовать я за тобою.

Как агнец послушный, и все твои мысли

Угадывать сердцем, и их исполнять;

Как вдруг оживает от первых лучей

Денницы приветливой роза в долине,

Так точно в объятиях чистых твоих

Душею желала бы я возродиться, —

Чтоб век быть твоею и вечно любить!

Зачем посвятила меня моя мать

Небесному строгому Божью закону?..

Но нет, я молчу и спокойно склоняюсь

Пред волею мудрою матери нежной,

Я ей повинуюсь и — голосу Бога.

Я встала из мертвых и жизни земной

Должна быть чужда, как и самой земле, —

Чтоб смертных детей ей родить я могла;

О, если бы мог ты в себе утишить

Души своей скорби, о, юноша чистый,

Нашла б утешенье я в счастье твоем.

О, если б могла на устах твоих снова

Увидеть промчавшихся дней я улыбку,

Тех дней беззаботных, ребяческой жизни,

Когда незнакомы тебе были слезы;

Когда, ускользая от нежных объятий

Твоей милой матери, быстро спешила

Я с детским восторгом в объятья твои.

Так думала Сидли и сердце невольно

Стеснилось в груди её чувством тяжелым.

Горячия слезы в глазах навернулись; —

Те слезы не скрылись от взоров Семида,

Хотя и накинула быстро покров

Себе на лице свое грустное Сидли.

Уходит печальный Семид из покоя. —

Стоит он, тоскливо поникнув главою,

И с грустью глубокою тихо мечтает:

Зачем эти слезы! О чем она плачет?

Не в силах был видеть я больше тех слез, —

Они раздирали на части мне сердце.

О, вы, драгоценные, чистые слезы!

Дрожали так тихо вы в кротких глазах

И точно огнем мою душу сжигали.

О, если б одна хоть из слез тех прекрасных

Скатилась из глаз её, ради меня,

Тогда я спокойней смотрел бы на жизнь.

Вся жизнь моя полная горьких страданий

Есть только глубокая дума об ней.

Во мне ты бессмертна! Жилица святая,

Владычица бренной ты хижины этой!

Рожденная Божьим дыханьем душа!

Тебя Сотворившего образ ты верный!

Наследница светлая вечности целой!

Иль как ты в минуту созданья была

Бессмертными силами названа там. —

Скажи ты мне, Сидли, к тебе обращаюсь,

Открой предо мной мою темную участь,

Скажи мне, душа, я к тебе обращаюсь,

Давно утомленный печальною жизнью,

Скажи, отчего, когда вижу тебя,

Воскресшую к жизни бессмертной и лучшей,

Иль даже далек я когда от нее,

Но только об Сидли подумаю тихо,

Родятся вдруг новые думы в душе,

Совсем незнакомые прежде мне думы?

Зачем, когда слышу я голос сребристый

Из уст моей Сидли, иль взор её встречу, —

Забьется так быстро в груди моей сердце,

Пробудятся сильно в нем чувства святые?

В душе моей быстро теснятся те чувства,

Невинны и чисты, и, так благородны

Они, как деяния мудрого мужа?

Скажи, от чего же, при мысли одной,

Что Сидли не любит, — сожмется вдруг больно

В груди моей сердце и темная ночь

Рассудок затмит и, как будто сон смерти

Гнетет меня страшно и тянет в могилу, —

Тогда я тоскливо брожу над могилой,

К которой так близок когда-то я был,

И плачу о горе своем я над нею?

Как часто принудить себя я хотел бы

Забыть образ Сидли; но тщетны старанья!

Какой-то божественный голос так сладко

И так гармонически в сердце звучит,

И тихо он сердце мое принуждает

Любить мою Сидли, любить ее вечно.

Хотя и молчишь ты и чувства твои

Сокрыты глубоко в душе твоей чистой,

Однако любить тебя вечно я буду. —

Как билось спокойно в груди моей сердце

В те дни, когда с трепетом смел я мечтать,

Что ты для меня создана, — моя Сидли.

Осмелюсь ли снова душей обратиться

К той мысли отрадной и полной блаженства?

И могут ли быть униженьем твоим

Страдания сердца, когда самим небом

Ты мне предназначена в жизни была?

К тебе беспредельное чувство любви

Меня научило душей понимать

Святой добродетели признак малейший,

Которого прежде заметить не мог я;

Стал слышен мне голос священного долга

Теперь даже издали звук его легкий,

Божественный звук тот, как шелест невнятный,

Не слышен другим; для меня же доступен!

Как кроткий, невинный ребенок внимает

Велениям нежного голоса сердца,

Так следовал свято закону я долга;

Тебя, чрез ошибку какую-нибудь,

Боялся утратить навек я для сердца.

Таким-то возвышенным даром ты Божьим

Была в этой жизни всегда для меня.

О, как благодарен я был Всеблагому

За то, что на крыльях воздушных и чистых

Невинности светлой твоей, моя Сидли,

Я ближе и ближе к Тому возвышался,

Кто создал так дивно, прекрасно тебя,

Кто чувство святое вложил в мое сердце,

Создав твое сердце божественно так.

Как некогда с сладкой улыбкой восторга,

Родив тебя, мать твоя тихо склонялась

Над юной головкой со страхом смертельным,

Чтоб ты не заснула сном тихим на веки,

Тогда еще не было слышно шагов ей

Помощника, шедшего к нам в Иудею,

И не был ей слышен тогда Его голос. —

Так точно душа, потрясенная чувством,

Приходит к той мысли высокой, блаженной,

Что ты для нее создана была Богом. —

Душа, созерцая ту дивную думу,

В ней видит глубокую вечности мысль

И видит конечную цель бытия. —

Она, роенная чувством восторга,

Тогда озаряется светом небесным,

Который так редко с небесных высот

Нисходит, касаясь души человека. —

Когда во мне дума иная рождалась

Печальная, черная дума, как ночь,

Что век одиноким мне быть суждено, —

Во сне будто смертном душа изнывала,

Теряла с тобою, о, Сидли, все в жизни, —

Я был в мироздании целом один.

Во имя святого всего в этом мире

Тебя заклинаю, о, Сидли моя!

Во имя любви, — добродетели чистой

И дивной, небесной твоей красоты,

Которая душу твою возвышает

Над прахом земным, и во имя святого

Восстанья из мертвых, во имя бессмертья, —

Тебя заклинаю, мой друг, моя Сидли,

Скажи мне, могло ль твое сердце не знать,

Как много таится любви в моем сердце?

О, мысль благодатная, сладкая мысль,

Что оба мы вместе воскресли из мертвых,

И, может быть, вновь не умрем никогда,

Что оба для лучшей назначены жизни. —

Умолкните дерзкия сердца желанья,

Те думы далеко меня увлекут!

Быть может, я пламенно слишком люблю!

Могу ли с избытком тебя я любить?

С кем лучшую жизнь я желал бы вкусить,

Чем эта земная жизнь полная тленья?

Но с нею, будь там я, иль здесь на земле, —

Везде буду сильно душою любить

Творца сотворившего нас, и все небо. —

Но время ли думать об этом теперь,

Когда Иисус — Тот божественный Сын

И мой избавитель, в опасности Сам —

Когда Ему смерть угрожает? Но нет!

Могу ль я поверить, чтоб мог умереть Он,

Недавно из мертвых меня воскресивший?

И Он же так часто уже избегал

От дерзких попыток безумных врагов!

Но все же могу ли и смею ли я

Страданьям и грусти своей предаваться,

Когда угрожает опасность Ему?

Прости мне, Божественный мой Избавитель! —

Забудь мимолетное горе свое,

И будь всей душою ты предан Тому,

Кто раз из могилы сырой тебя вызвал.

Стремись всей душою и сердцем, Семид,

Увидеть исход предназначенный Вечным

Тому, Кто избавил от смерти тебя. —

Так думал Семид и поспешно оставил

Высокие стены Иерусалима,

И быстро направил шаги свои он

К скале одинокой, пустынной и дикой,

В которой недавно готова была

Могила для мертвого тела его.

Все молча и трепетно ждали Мессию,

Томимая страхом невольным Мария

Привстала с волненьем, сказав Иоанну:

— Нейдет Он! Пойду я на встречу к Нему,

И если враги не убили Его,

И если достойна хоть раз еще видеть

Я образ Пророка, — то Он, милосердно,

С улыбкой на мать свою взор обратит. —

Тогда я осмелюсь, взглянув на Него,

К небесным стопам Его пасть со слезами:

Ведь был Милосерд же Он, Сам, допустив,

В слезах Магдалину к ногам своим пасть,

Хотя и не мать Магдалина Ему.

Я брошусь со страхом к ногам Его чистым,

И крепко обняв их руками своими,

У ног буду плакать, когда же глаза

От слез утомятся, взгляну я, как мать,

На образ небесный Его и скажу:

«О, ради пролитых Тобою слез первых

Здесь в знак милосердья, когда Ты родился,

И ради блаженства того и восторга,

Которые влил Ты мне в сердце мое,

Когда так восторженно Ангелы пели,

Твое рождество на земле прославляя,

О, если была я когда-нибудь прежде

Тебе драгоценна, как мать — и Ты помнишь

То время, когда с благосклонностью сына,

Ты радости Матери так наградил,

В то время, как тщетно Тебя я искала,

И в храме нашла среди мудрых ученых,

Которые слушали слово Твое,

Смотря на Тебя с удивленьем немым.

И храм, и всех мудрых забыв в то мгновенье,

Я бросилась с радостным криком к Тебе

И нежно, и крепко к груди прижимала,

И только с молитвою взор обратила

К Тому я, кто Вечен и все сотворил. —

О, ради небесной той радости светлой,

Блаженной, как вечность быть может сама,

Во имя великой любви к человеку,

Которою смертных Ты всех награждаешь, —

Молю Тебя, сжалься над матерью бедной

И ради меня Свою жизнь сохрани!»

Сказала Мария и скрылась из залы...

Сын Вечный увидел идущую мать.

Он взором не смертного видел ее,

Но видит божественным взором, который

Пред Ним открывает рождение червя,

В ничтожной пылинке, где движется он,.

И где незаметно течет его жизнь. —

И видит божественным взором Он тем,

Высокие думы святых Серафимов. —

Когда Я воскресну, тогда над тобою

Я сжалюсь, Мария, и больше чем может

Над сыном когда-нибудь сжалиться мать. —

Так думал Мессия и тихо пошел

Дорогой другой Он в Ерусалим.

Уж сумрак вечерний спускался на землю,

Окрестность далекая в мрак погрузилась;

Апостолы шли за Мессиею молча,

И даже незримые спутники все

Следили безмолвно за Ним в отдаленье.

Так шествуя тихо, они подходили

Все ближе и ближе все к лобному месту.

На склоне скалы, от холма недалеко,

Иссечена в камне гробница была,

Ничье еще тело до этой минуты

Не тлело в том месте пустынном и диком;

Гробницу ту вырубил мудрый Иосиф,

В ней думая бренный свой прах успокоить.

Он мог ли предвидеть, кому ее роет?

Какой воздвигает в гробнице той храм ?

И долго стоит близ гробницы Мессия,

С божественной думой Он взор устремил

К вершине Голгофы и думает тихо :

Стихают труды и заботы дневные,

Колышась, зефиры дремотою веют,

Все ниже и ниже желанная ночь

Спускается над Гефсиманией тихо,

И сладкий покой ей приносит с собою.

Но скоро день новый опять загорится,

Он там над вершиной Голгофы взойдет,

Где кости преступников только лежат;

Назначена быть Алтарем ты, Голгофа,

Где жертва святая должна совершиться;

Прольется невинная, чистая кровь.

Тебя Я приветствую дивная смерть!

Тобою искупится род человека!

И с высшего трона, где Я восседал,

Меня будет видеть Отец мой небесный,

И будут меня созерцать Серафимы,

И много свидетелей будет из тех,

Которых я ради теперь умираю. —

Привет тебе смерть, я тебе отдаюся

За тех, кто наследует вечную жизнь. —

Создатель Я смертных и друг сотворенных

Сидел облеченный божественной славой

По правую сторону Бога Отца,

И сделался братом родным их теперь!

И тою же славою Я облеченный,

Но полный глубоких, прекраснейших ран,

Хочу на вершине твоей, о, Голгофа,

Пролив свою кровь, умереть на кресте

За них, моих братий по плоти и крови. —

Потом, (обратился Он тихо к гробнице,

И долго с глубокою думой смотрел),

Потом отдохну я под сводом прохладным

Здесь в этой могиле, немного часов,

Как там отдыхают, в блаженных странах.

И сон мой спокойный отраднее будет

Того, о котором мечтал здесь Адам,

Когда уж загадка великая смерти

Внезапно сама разъяснилась ему.

И слышал однажды в печальный он вечер,

Как Стражи святого решенье звучало,

Что должен он мертвым лежать в той земле.

И ряд бесконечный столетий пройдет,

А он все покоиться будет под нею,

Сыны его странствовать будут по нем,

Но слышать не будет он голоса их.

А также и те в свое время умрут,

И также их дети стопою тяжелой

По праху отцов своих станут ходить.

И много так новых пройдет поколений,

Теряясь в развалинах прошлых веков. —

Найдутся ли радости в вечности целой,

Которые можно бы было сравнить

С безмерно высоким блаженством Моим,

Когда из могил своих встанут все люди

В назначенный день и день полный блаженства;

Восстанут, ликуя, с слезами восторга

И праздновать будут они, торжествуя,

Свое возрождение к вечной их жизни.

А все от того, что здесь тело Мое

Покоилось мертвое в недрах земли;

Я к жизни воззвал бесконечной и новой

Сынов человеческих бренное тело. —

Не будет ничтожных забот, ни сомнений,

Умолкнут и горести слезы в то время,

И смерть лишь отрадною памятью будет,

Победы торжественной сладкою думой. —

Ни страшной могилы, ни смерти не будет

На нивах прекрасных земли обновленной. —

Восторг проникает все тело Мое,

Когда я подумаю только об этом ;

Немеют все чувства во мне человека, —

Я вижу как взад и вперед они ходят,

Украшены светлою, белой одеждой.

И видны на многих глубокие раны,

Блестят они светом, подобно тем ранам,

Которые Сын человеческий носит.

И славят они Победителя смерти

И сыном, и братом Его называют.

Кто может исчислить их всех на земле?

А кто же сочтет их и там в небесах?

Их тысячи тысяч! Мои они все!

Прошло все былое, забыто оно,

Я все обновил в мироздании целом,

И дней первобытных всем дал непорочность

Но прежде ты видеть должна, о, Голгофа,

Здесь смерть мою. — Тихая эта гробница

Мне местом покоя не долго здесь будет. —

Так думает Он и, поспешно уходит. —

Они подходили все к Ерусалиму;

Их встретил Иуда, стоявший во мраке,

И тайно вмешался он между святыми;

Напрасно хотел он казаться невинным,

Его обличал его совести голос,

И сердце тревожно в груди его билось.

Следивший печально за ним в отдаленье,

Задумчивый Итуриил удалился,

И издали слышит он с пальмы высокой

Как ближе и ближе подходит Мессия;

Склоняется тихо в тени Серафим.

Когда мимо дерева шел Иисус;

Идет он невидимый вместе с Мессией,

Беседуя с Ним языком неземным;

Подобно тому, как душа христьянина

С последнею думой возносится к небу,

Когда он отходит в неведомый мир. —

Та дума Творцу одному лишь понятна. —

И нежно звучали слова Серафима:

— Всеведущий Господи! Здесь, пред Тобою

Прокрался тихонько заблудший Иуда —

Известно Тебе недостойного дело?

Он предал Тебя, поучавшого в жизни

Божественным словом и делом святым!

Тот самый, кто видел творимые здесь

Тобой чудеса, и кому открывали Уста

Твои тайны той жизни блаженной,

Кого удостоил Ты сам, Искупитель,

Названьем Апостола вместе с другими,

И этот преступный, — он предал Тебя!

Еще раздается в ушах моих голос

Элоа, первейшего Ангела света,

И в это мгновенье, как будто отверсты

Еще предо мною уста Серафима,

Когда меня к трону он звал Твоему,

И быстро на землю велел мне спуститься,

Чтоб быть здесь Хранителем светлым Иуды;

Но я оставляю преступного сам,

И больше не буду его охранять!

Хочу обвинителем, в день воздаянья,

Явиться пред всеми я против Иуды,

В то время, как будешь судить Ты, Господь,

Грехи всего мира с друзьями Своими. —

Тогда перед троном суда всего мира

Как гром загремит моя грозная речь:

Во имя Умершего там на кресте,

Истекшего кровью от рук Им любимых,

Являюсь, как страшный я здесь обвинитель!

Преступный Иуда себя заклеймил

Позором ужасного, черного дела;

К Божественной истине призван он был

Деяньями громкими, полными славы,

Но сам он проклятье навлек на себя!

Он должен судим быть и должен .лишиться

На веки блаженного здесь созерцанья

Божественной славы Предвечного Сына. —

Достоен он вечного мрака и смерти,

И пусть его кровь на него же падет,

Невинен я в капли той грешника крови. —

Печально бессмертный взглянул на Мессию,

Во взорах спасительных видит он ясно,

Что может вполне своей скорби предаться.

И с грустью глубокой сказал Серафим:

— Когда-то иные я думы лелеял

Об участи светлой Апостола Божья.

Тебе предназначено было Иуда

Изведать прекрасные раны и смерть.

Как мученик должен был ты умереть

И наши услышать небесные гимны. —

Тогда б твою душу, одетую светом,

Твой друг, торжествуя, принес бы в объятьях

К стонам Победителя смерти — Мессии. —

И там, из двенадцати мест золотых,

Назначенных чистым избранникам Божьим,

Я сам показал бы тебе твое место,

И блеск лучезарный его созерцая,

Ты был бы в восторге и полон блаженства,

И голосом, полным небесного счастья,

Тогда бы я назвал тебя Серафимом.

А ты, о Иуда, меня научал бы

В то время всем тайнам святым христиан:

Что чувствовал в светлой бессмертной душе

Тогда, как Пророка Божественный дух

Спустился с небесных высот на тебя.

Как Духом святым, поучаемый свыше,

Почувствовал мужество к смерти в душе.

Как с этой минуты грешить ты не мог.

И, как к непорочности жителей рая,

Внезапно все сердце твое обновилось. —

Но думы отрадные те миновали,

А с ними и чистый, небесный восторг!

Как в юноше полном надежды, цвет жизни

С годами на век без возврата мертвеет,

Так точно надежды мои все поблекли. —

Еще так недавно Хранителем был я

Апостола Божья, теперь же оставлен

Бродить одиноким среди Серафимов,

Которые с грустью печальные взоры

При виде моем потупляют невольно.

Мессия! Господь мой! О, что же велишь Ты,

Чтоб делал Твой верный теперь Серафим:

Опять вознестись ли к обители неба?

Иль может быть, Господи! Ты удостоишь

Меня, чтобы видел я здесь Твою смерть?

Тогда Иисус обратил к Серафиму

Свой кроткий и полный величия взор,

И Ангелу грустному тихо сказал:

— Дух мрака преследует также Петра,

Два стража пусть будет у Симона также, —

Вторым ты Хранителем будешь его.

Услышит он некогда песни небес,

И смерть его будет равна моей смерти.

И дивною радостью вдруг озарилось

Чело Серафима, когда он услышал

Слова милосердия Бога-Мессии.

В объятия бросился он к Ориону,

Хранителю первому, другу Петра. —

Идет Искупитель теперь разделить

Трапезу последнюю с Учениками. —

Проходит Он мимо дворцов величавых,

В которых богатые грешники жили, —

Туда не заходит Спаситель людей,

Но тихо в жилище он скромное входит

К известному честностью, доброму мужу.

Склонились все, молча, пред агнцем пасхальным

И долго молились. — С Мессиею рядом

Пал ниц Иоанн, и Божественным взором

Окинул Спаситель собранье с любовью:

Спокойствие, грусть и блаженство на всех

От лика святого тогда разлилося. —

Так в первый момент и с Иосифом было,

Когда своих братьев увидел он снова, —

От слез на устах замирали слова,

И лишь к Беньямину он броситься мог,

И долго в объятиях брата сжимал,

И мог только сердцем понять свою радость,

Что жив еще добрый, любимый отец. —

Воспой, моя песня, прощание милых

И истинной дружбы последние речи. —

Склонясь головою к груди Иисуса,

Наперсник любимый внимал Его слову

И с грустью глубокой смотрел на Него.

Так после, на Патмосе диком, пустынном,

Смотрел он восторженным чувством на небо,

Когда откровение было ему. —

О, лейся ты, песнь моя, полная чувства,

Как звук задушевный стройна и чиста.

С любовью и грустью взглянул Искупитель

На всех окружавших Его и сказал:

— Желал я душевно есть с вами здесь пасху

Еще до грядущих страданий моих,

Но сбудется скоро пророчества слово,

Которое вам обо мне возвещало.

Вы знаете все здесь пророка того[2],

Который от Господа был удостоен

Увидеть явленье ему Божества.

Он слышал и пенье святых Серафимов,

Приведших его ко Всевышнему трону,

И громко небесная песня звучала;

От звуков той дивной, божественной песни

Дрожало преддверье великого Храма,

Святыня полна была благоуханья

От жертв приносимых во славу Творца.

В то время и Я был с Отцом моим там,

И мне воспевались хвалебные песни, —

Так пели мне громко все силы небес:

«Ты свят, и трикраты Ты свят наш Господь!»

Ко мне воздымались священные жертвы,

Во славу мою, со святых Алтарей,

И храма святого преддверье дрожало. —

Я был до рожденья еще Авраама,

Еще до того, как из хаоса вод

Явилась с горами святая земля;

И прежде чем мир сотворен был, Я был! —

Но ум ваш не в силах обнять этой мысли.

Пророк же тот видел того человека,

Которого видите вы пред собою,

И так его слово пророчит об нем:

«Исчез в нем прекрасный, божественный образ,

Улыбка лет юных и жизни покой

Исчезли на веки, и все миновало.

Все бедствия грешников вдруг собралися,

Как тучи, над бедной его головою.

При виде душевных страданий его,

Все люди безмолвно, лицо отвратив,

Его избегают, а он же несет.

Без ропота, все их страданья и беды.

А мы, заблуждаясь, мечтаем, что он

Томится под гнетом своих преступлений,

Что Бог за грехи его так сокрушил.

Но ради нас льется из ран его кровь.

Преступны мы — люди, но он за нас терпит,

Чтоб мы лишь спокойны душою все были,

Чтоб благо крылом осенило нас свыше.

Мы были так жалки и так безрассудны,

Что думали сами себя просветить.

Поэтому Бог возложил на него

Все наши проступки и все заблужденья.

Он наш Примиритель! Он терпит за нас,

И будет судим Он, и будет страдать,

Но будет послушен до самой Он смерти,

И молча как Агнец на жертвенник будет

Влачим беззаконными Он судиями!

Идет он и все переносит за нас,

Так выведен он из судилища ими. —

Кто может исчислить искупленных им?

Приносит Он жизнь свою в жертву за грешных

И все поколения им обновятся,

И новым созданьем воскреснут все люди, —

Чтоб лучшую, вечную жизнь получить!» —

Сказал Иисус и Свой взор обратил

С молитвою к небу, потом продолжал:

— То будет последняя наша трапеза,

Которую вместе я с вами вкушаю!

Я больше не буду с друзьями моими

Вкушать виноградного сока от лоз,

Ни Агнца, который пасется в долинах.

Но в скинии мира, где много жилищ, —

Увидите снова Мессию вы все.

И праздновать будем мы с вами там вместе

В собрании старцев, союза отцов,

Там нас опечалить не может разлука! —

Умолкнул Спаситель — молчали и все. —

Так некогда стихла под портиком храма

Святая толпа на вершине Мории,

Когда Соломон, пред святым Алтарем,

С главы своей сбросил корону пред Тем,

Кто Вечен; — и так совершал посвященье,

И храм весь внезапно, во очию всех,

Наполнился облаком славы Господней,

И жертв приносить не посмели жрецы;

Хвалебная песнь: Аллилуиа стихла,

Замолкли все звуки и каждый молчал,

Пока вдруг божественным страхом объятый

Один из молящихся в храме Господнем,

С молитвою взор устремив к небесам,

Увидел явление славы Господней

И голосом трепетным начал молитву:

О, свят Ты, мой Боже! Ты свят Вседержитель!

Хранили молчанье Апостолы так,

Пока, обратившись к Иуде Леввей,

Не начал печально ему говорить:

— Я знаю, что скоро настанет минута,

И Сын человеческий смерти предастся,

Но что ж заключают из слов Его все,

Что часто так нам говорит Он о смерти?

Приди же о смерть, ты — от горя покой!

О, сжалься же ты надо мною тогда,

Когда этот лучший из смертных, как Агнец,

На жертвенник будет людьми возведен,

Приди, как последнее мне утешенье! —

Мессия, с любовью, взглянул на Леввея,

А также взглянул на тебя, Он, Иуда;

Потом и на всех посмотрел Он печально,

И с тихою грустью всем бывшим сказал:

— Увы! Здесь я должен сказать вам теперь,

Что скоро предаст меня кто-то из вас.

Один из двенадцати мною любимых.

И ужас невольный потряс все собранье,

И спрашивал каждый: «Не я ли, Господь мой?»

Тогда им опять повторил Иисус:

— Один из двенадцати избранных мною,

Вкусивший союза трапезу теперь!

(И строг Его взор был, как взор Судии)

Хоть Сын человеческий должен идти

Дорогой божественной, чудной своею,

Как было сказанье пророка того;

Однако же горе тому человеку,

Который предаст Его в руки врагов,

И лучше бы было ему не родиться! —

И грозно смотрел Иисус в это время...

— Не я ли? – спросил Его также Иуда,

И голосом тихим ответил Мессия:

— Иуда, ты сам называешь себя! —

Один лишь Иуда ответ Его слышал.

И вновь просияло лице Иисуса,

В нем думы спокойствия вдруг отразились, —

То сладкие думы о вечном блаженстве,

И встал Он, чтоб в память о смерти Своей

Союза здесь новый завет основать.

Торжественно, громко тогда перед всеми,

Слова Он великие те произнес,

Которые часто так здесь повторяют

Церквей христианских служители нам.

И сами влекут на себя приговор.

Не знает тех грешников мира Ходатай,

И здесь не для них Тот Божественный жил,

И умер тяжелою, крестною смертью, —

Он здесь не за тех, кто черствеет в грехах.

Так приняли все освященный Им хлеб,

И приняли чашу святую они.

Все с тихою скорбью к Нему подходили.

Когда же к нему подошел Иоанн

И чашу увидел в сияющем блеске, —

Упал со слезами к ногам Иисуса,

И долго, и крепко он их целовал,

И после горячие слезы обтер

С Божественных ног волосами своими.

Да будет дозволено видеть ему

Величие полное славы Моей,

Подумал, на небо взглянув, Иисус.

Встает Иоанн удивленный и видит

Собрание светлое всех Серафимов;

Архангелы знали, что видит он их.

Смотрел с упоеньем Наперсник Мессии

И видел величие все Гавриила,

Сиянье небесное зрел Рафаила,

А также и кроткого видел Залема,

Доступнее блеск его был человеку,

И этот небесный Хранитель с улыбкой

Простер к Иоанну объятья свои.

Когда Иоанн обратился к Мессии —

Увидел величие он Божества

В глазах Его, полных спокойствия духа.

Как бы утомленный блаженством небесным,

Склонился он тихо к груди Иисуса,

Тогда Гавриил обратился к Мессии:

— О, если бы смел я, Божественный мой,

Обнять Тебя также, как он обнимает.

— Ты служишь мне там, близ небесного трона,

Ответил ему Искупитель людей.

Стоишь ты на высших, блестящих ступенях,

Где прежде Архангел Элоа стоял,

Где свято хранится Святая-Святых».

И тихо склонился пред Ним Серафим.

Приблизился после других и Иуда,

Он также к ногам Иисуса упал.

— О, встань же, Иуда! Сказал Искупитель,

И чашу Он подал ему, как и всем,

И принял Иуда ту чашу спокойно...

Тогда Иисус посмотрел на него,

От скорби невольной в Нем дух содрогнулся;

Сказал Он торжественным голосом снова:

Я знаю всех избранных Мною, любимых,

Один же из вас меня скоро предаст,-

И вам говорю я, чтоб знали вы все,

И верили мне, когда это случится.

И знайте, как преданных я награждаю.

Принявший того, кого Я посылаю,

В посланнике примет Меня Самого,

А кто же меня самого принимает,

Тот примет Того, Кто послал меня в мир.

Не будет предателю этой награды,

И снова еще повторяю я вам,

Что сын человеческий скоро предастся,

И будет Он предан одним же из вас. —

Со страхом Апостолы все посмотрели

Друг на друга, молча, не зная что делать,

Но Петр показал Иоанну глазами,

И тот преклонился к груди Иисуса:

— Скажи мне, о, Господи! Кто же из нас?

— Кому я, с любовью, подам этот хлеб,

И в соль обмакну его, — тот мой предатель.

И подал Иуде Он дружески хлеб. —

Со страхом смотрел Иоанн и молчал.

Иуда поспешно из залы ушел, —

Давно наступила глубокая ночь,

И призраки ночи страшили Иуду;

Он пристальным взглядом проникнуть хотел

Той ночи печальной глубокую тьму,

И тихо заблудший с собой рассуждает:

— Он все уже знает и скажет, как другу,

Потом Иоанну, узнают и все.

Пусть будет и так! И владетели эти

Пусть все до момента их царства падут.

Утратит улыбку свою Иоанн,

А также и Петр побоится оков.

Но, Сам Иисус мне так грозно сказал:

«О, встань же Иуда!» Он так никогда

Еще не приказывал Сам Иоанну,

И можно ль давать приказанье царям!

Но прежде чем будут царями они,

Я всех их увижу в железных оковах.

Но друг их Мессия мечтает о смерти,

Что значит все это? Но что за мечты!

Как будто бы смерть для Него создана.

Не Сам ли Он мертвых людей воскрешает?

Не хочет ли сердце мое Он тем тронуть? ,

А если ж умрет Он! То значит случайность

Спасала так часто Его от врагов!

И послан не Богом, а лишь ясновидец,[ —

Премудры, как Он, и все наши жрецы,

И избраны Богом Самим они были,

Все также они ненавидят Его;

Но все по законам живут Моисея. —

Поверенным тайны их сделался я,

Но думаю, все ж умереть Он не может!

Хочу я лишь видеть, что скажет Учитель,

Когда Он цепями окован уж будет,

Забудет любимцев своих поневоле

И к низкому Сам обратится Иуде.

Но надо спешить мне! меня ожидают, —

И быстро идет во дворец он Каиафы.

И свято собрание стало теперь,

Среди его не было больше нечистых,

Могущих порочной душою своею

Нарушить святое согласие верных.

Чем ближе момент Искупления был,

Тем более слово Христа возвышалось,

И вечность святую оно обнимало.

С величьем божественным Он говорил

Спокойно Апостолам избранным Им:

— Так ныне прославится Сын человека,

Хотя еще сам человек Он теперь.

В Нем Бог Вседержитель прославится также.

И если прославится в Нем Вседержитель,

И Сам бесконечно прославит Его

Отец милосердием вечным Своим.

В величии полном покажет Он скоро

Его, перед всем человеческим родом,

И высшие тайны небес чрез Него

Откроются людям в Самом Божестве.

И скоро познают все славу Его.

Но. ваша печаль прерывает меня.

Тоскою убитым друзьям Он сказал.

О чем же вы плачете, дети мои?

О, да! Я не долго останусь здесь с вами,

Искать меня будете вы, — не найдете;

Туда не придете, куда я отправлюсь!

Однако не плачьте так горько, друзья, —

Увидите снова меня вы и скоро.

Я заповедь новую вам оставляю,

И заповедь эта святее, и выше,

Чем всякое в мире другое сказанье:

Любите друг друга, как Я вас любил,

По этому в мире узнают вас все,

Что Ученики вы мои; но тогда лишь,

Когда вы полюбите сердцем друг друга.

Тогда к Иисусу приблизился Петр

И тихо спросил: — О, куда же идешь Ты?

На это ответил ему Искупитель:

— Не можешь идти ты, куда иду я,

Пойдешь по стопам моим после и ты.

И с жаром спросил Его снова Петр Симон:

— Скажи, отчего, о, Божественный мой,

Теперь не могу я идти за Тобою?

Отдам я с восторгом и жизнь за Тебя!

— Отдашь ли ты жизнь свою, друг, за меня?

И снова я тоже тебе повторяю:

Еще не засветится новое утро,

Три раза петух не успеет пропеть,

Трикраты откажешься ты от меня.

Мессия с молитвой колени склонил,

С Ним вместе Апостолы пали все ниц.

И с грустью глубокой спросил Искупитель: —

— О, все ли вы здесь, предо мною, теперь?

— Мы все здесь с Тобою, друзья отвечали.

— Не слышу я голоса здесь одного, —

И точно ли все предо мною теперь вы?

— Лишь Искариотского нет здесь Иуды,

Ответил Леввей и склонился к земле.

Мессия на небо Свой взор устремил

И голосом полным величья молился:

— Отец мой Божественный, час тот настал.

Прославь же Ты Сына, как Сын Твой прославил

Тебя, Мой Небесный Отец, в этом мире.

Ты отдал во власть Его смертных людей,

Чтоб Он их избавил на веки от смерти,

И дал чтобы всем им Он вечную жизнь. —

Не в том ли и вечная жизнь состоит,

Чтоб люди познали Тебя, мой Отец,

Как Бога Отца — Иисуса, как Сына,

Который был послан Тобою на землю?

Провижу я духом, как все совершится.

Исполнив решенье Божественной воли,

Прославил я в мире величье Твое,

И славы венец ожидает меня.

По правую руку Твою в небесах

Мне прежнюю славу отдашь Ты там снова,

Какую имел до созданья миров я.

Не грешникам я. но лишь избранным мною

Здесь страшное имя Твое возвестил.

Ты дал мне их, Боже! И я научил их

Постигнуть премудрое слово Твое,

И все они верно его сохранили, —

Я в этом свидетель, Отец мой, за них.

А также узнали теперь они то,

Что все, что Ты дал мне, то все от Тебя;

Я их научил здесь, Отец мой, всему

Тому, чему Сам научил Ты меня.

В их чистое сердце запало глубоко

Божественной истины слово Твое,

Что я произшел от Тебя, они верят,

— И послан на землю Тобою, Отцем.

За них я молюсь пред Тобою, о, Боже!

Молю не за весь мир, но только за тех,

Которых Ты дал мне, они же Твои, —

И все, что мое есть, то есть и Твое.

С Тобой без раздела владели мы благом. —

За них я усердно молю, Вседержитель,

Я ими прославлен был в мире земном.

Теперь я к небесному трону иду,

И мир оставляя, к Тебе возвращаюсь, —

Они же все в мире еще остаются,

И долго заботиться будут о грешных,

И чувствовать будут все бедствия их.

Но Ты сохрани их, Отец Милосердый,

Чтоб верны ученью высокому были,

Которое им Искупитель их дал;

Чтоб все они в мире одно составляли,

Как Мы, без раздела, одно составляем, —

И Ты Бог Отец, и Я Сам, и Бог Дух;

Чтоб жили как братья родные они.

Когда я был равным всем им человеком,

Я сам сохранял их во имя Твое.

Был в мире я стражею душ их бессмертных.

Теперь они все пред Тобою, Отец мой,

И я не утратил из них никого,

Оставил меня лишь погибели сын;

Но в нем подтвердилось сказанье пророка.

Теперь же, Отец мой, к Тебе возвращаюсь,

И зто при них и для них говорю я,

Чтоб помнили все они славу мою,

Чтоб радость была их подобна моей.

Я передал им Твое слово святое,

И возненавидели грешники их,

Как возненавидели все и меня.

Тебя не молю я, чтоб взял их из мира,

Но Ты сохрани их от злого врага,

От духа погибели всех сохрани:

Они не из грешников мира земного,

Невинны в пути своем также, как я,

Их всех освяти Ты божественной правдой. —

Священная истина слово Твое!

Как я был ниспослан Тобою на землю,

Так точно и их посылаю я в мире,

Я жизнь оставляю свою здесь за них,

Чтоб были и чисты, и святы все духом,

Когда пред Тобой они. Боже, предстанут.

Тебя не за них я одних умоляю,

Пусть будет их слово, как утра роса,

И много созданий она обновит.

Душей возрожденных, ко мне приведет.

И также за тех я молю Тебя, Боже,

Чтоб также слилися в одно и они.

Как мы составляем с Тобою едино,

Чтоб знала вселенная вся, что Тобою

На землю ниспослан я был, мой Отец;

Я дал мою славу и вечную жизнь

Всем избранным мною, которых Ты дал мне,

Пусть будут все также одно и они,

Для высшей, божественной цели, как Мы.

И духом пусть будут они непорочны,

Чтоб грешники мира земного узнали,

Что с неба от Бога был послан Мессия,

Что любит Господь примиренных детей,

Как некогда первых сынов Он любил. Отец мой!

О, пусть все спасенные мною

Туда соберутся, где буду я сам,

И пусть созерцают все славу мою,

Которую дал Ты мне сам, мой Отец!

И дал потому, что любил Ты меня

Еще до создания мира всего.

Не мог Тебя, Боже, мир грешный постигнуть,

Но я оценил, Правосудный, Тебя.

Открыл я всем избранным тайну посланья;

Пред ними открыл и Твое Божество,

Открою любовь Твою также ко мне.

Чтоб в сердце запала к ним эта любовь,

Чтоб чисты их души бессмертные были, —

Наполнились мной — Искупителем грешных.

Окончив молитву, поднялся Спаситель,

На встречу к Отцу Он пошел чрез Кедрон,

Чтоб выслушать суд, совершаемый Богом.

Апостолы, молча, следили за Ним.

Когда же Он ближе к ручью подходил,

Дыханием ветра к Нему доносился

Сильнее таинственный шелест ночной

И листьев масличного дерева шепот.

И стал на высоком холме Искупитель,

И голосом тихим сказал Гавриилу,

Который невидимо шел в отдаленье:

— На склоне горы, в углублении сада

Сокрыто пустынное, тихое место,

Высокие пальмы его окружают;

Их двадцать стоит там, и тенью густою

Они осеняют долину кругом,

Над ними спустилась глубокая ночь,

И грозные тени тех пальмов ложатся

В долине, как будто нависшие горы, —

Туда созови ты всех Ангелов неба.

Сказал Иисус и приблизился тихо

К деяниям высшим, подобно которым

Еще не свершалось нигде во вселенной

С минуты рождения Ангелов неба,

И солнца, и всех сотворенных миров.

Спокойно и тихо все было в природе...

Ни звука, ни шелеста не было слышно,

Когда Искупитель Божественный мира

К возвышенной цели своей приближался,

Чтоб акт Искупленья людей совершить.

Ни внешнего шума, ни криков толпы,

Которые сладко звучат так героям,

Тщеславным сынам этой бренной земли, —

Там не было близ Искупителя смертных,

Ни близ Вседержителя Бога Отца,

Когда из ничтожества, творческой думой

Они бесконечную цепь создавали —

Миров беспредельность — громаду вселенной.

## ПЕСНЬ V.

В величии грозном сидел Иегова

На вечном престоле в сиянии славы;

Пред ним был Элоа, он так говорил: —

Как грозен, о, Вечный, Твой образ теперь!

Во взоре великом сияет суд правды!

И как раздаются, торжественно, громы,

И тысячи слышится в них голосов:

Божественной воли в них слышу я слово!

Вот слово другое вещают они;

Но вот уже слышится мне в отдаленье

И третий, могучий глагол Божества! —

Вращались миры там и тихо, и стройно.

Едва обратил Ты, о, Боже, Свой взор, —

Мгновенно миры все как будто исчезли;

Зачем же не слышится более мне

Торжественных песен в мирах отдаленных?

Куда обращаешь Ты взоры в пространство,

В стране той миры затихают мгновенно: —

Затихли и сонмы святых Серафимов,

Умолкло и воинство всех Херувимов. —

Не слышится гимнов о Сыне Предвечном,

В бесчисленном строе всего мирозданья.

О Нем не поет своей песни священной

Теперь ни одна изо всех мириад. —

О, если бы все мириады миров

Пришлось мне исчислить по воле Творца,

Столетия целые их бы считал я!

Никто не прославит Предвечного Сына,

И стали безмолвны и тихи вы все!

В молитве вы все перед Богом сокрыли

Миры, лучезарные образы ваши. —

Быть может, Ты хочешь, Господь мой, восстать,

Чтоб суд совершить надо всеми мирами —

В них виден губителя образ везде?

То видит божественный взор Судии. —

Иль Ты предназначил, о, Боже великий,

Разрушить на веки подземное царство?

Иль хочешь карать Ты хулителя Божья, —

Для этого шествуешь в сумраке ночи,

Чтоб вечного грешника вдруг сокрушить,

А с ним и подземную адскую бездну?

И в книге животных, Тобой сотворенных,

Тогда его имя изгладить на веки?

Меж вечными всеми погублен он будет;

Его я увижу тогда пред Тобою,

О, праведный Мститель, лежащим во прахе;

Над ним тяготея, Твой праведный суд,

Как гром разразится мучением вечным,

Всю бездну наполнит отчаянья вой.

Услышат его и миры, и все небо.

В течении стройном встречаясь, миры

Все будут друг друга о том извещать:

«Смотрите, лежит там мятежник сраженный!

Пока не лишит его жизни Создатель

Порывами грозными бури и пламя». —

О, ежели хочешь исполнить Ты это,

Судья Правосудный, то дай мне оружье,

Дозволь мне идти на восставшего духа,

И дай Ты мне тысячи тысяч громов,

Из гроз этих, полных ужасного гнева,

Дай страшную ночь и могущество Божье,

Чтоб мог пред лицем Божества Твоего,

В воротах подземного ада, сразить

Клянущих раскаянье, всех непокорных.

Ужасен Ты в гневе своем, Иегова!

И карой пылает Твой взор смертоносный.

Я был до момента созданья миров,

И дни бесконечного не были равны

Дням кратким конечного Сына земли,

Который, отцветши, становится прахом.

Когда же смотрю я в минувшую вечность —

Веков вереницы мой взор обнимает,

И много промчалось уж их пред Элоа.

Тебя Иегова века созерцаю.

Но гневен Ты не был так, Боже великий.

Ты гибельный гнев Свой и Суд пробудил

И вместе величие Божеской славы;

Любовью глубокой величье то было;

Теперь же, в карающий гнев обратилось.

Дыхание Божья создание я,

Ничтожный, Тобой сотворенный из облак,

Осмелился с Вечным беседовать Богом!

Не гневайся Боже, Отец Всемогущий!

И грозный Свой взор от меня отврати,

Который на землю Тобой устремлен,

Иль смертью погибнет бессмертный Архангел.

Тогда его имя исчезнет на веки

Из книги животных, и место его.

В Святая-святых навсегда упразднится. —

— На землю иду Я, чтоб суд совершить

Над Богом Мессиею, мой Серафим,

Он стал между Мною и родом людским.

Как Бог и плотской человек ожидает

Суда правосудного там на земле Он. —

За мною последуешь Ты мой избранник,

В сиянье небесной своей красоты,

И будешь присутствовать там, в отдаленье.

Сказал Иегова; — с предвечного трона

Поднялся в Божественной славе своей. —

От трона послышались дивные звуки,

И горы Святая-святых задрожали,

А с ними алтарь Искупителя Бога.

Священного мрака тряслися и тучи,

Клубяся трикраты, назад относились;

В четвертый затрясся престол Судии

До самой высокой ступени своей;

Тряслися ступени приметно для взора,

Когда со священного трона небес,

В величии строгом. Творец нисходил.

Так в дни празднества, в небесах торжествуя,

Когда созерцает Создатель миры,

Встают Серафимы с сияющих тронов;

Их тысячи тысяч; святые их арфы

Молитвенным гимном звучат перед Богом, —

Так дивно звучал и божественный трон,

Когда покидал его Бог Вседержитель. —

И шествовал Вечный стопою могучей

Путем лучезарным, склоненным к земле,

Где солнца одни лишь, вращаясь, пылали.

Там с Господом сил Серафим повстречался,

Летел он на небо от мира земного,

И души, свершившие жизненный путь,

Он тихо в объятьях хранительных нес.

И было их шесть, они все избежали

Тяжелого, вечного сумрака ада.

Тела им воздушные, новые дав,

Их всех озарял Серафим своим блеском:

То души отжившие были волхвов,

Которые шли за звездой к Иисусу,

И первые с сонмами Ангелов светлых,

Пришли поклониться Младенцу святому,

Когда Он, как смертный ребенок, родился. —

Хадид, было первого имя из них;

Далеко он милую сердцу оставил;

Она не страдала по смерти его.

В том дан ему клятву при жизни еще,

В минуты восторгов любви неземной,

Любили друг друга любовью иною

Они в этой жизни, чем смертные любят.

С терпеньем страданья свои все сносил

Селим и довольный судьбою он умер. —

Жил праведный Симра, народ поучая,

Народ же безумный ругался над ним

И жизнью греховною жить продолжал.

Но Симра, пред смертью своей, поучил

Еще одного и скончался потом. —

В святой добродетели Мирья взростил

Любимых своих пятерых сыновей;

Он им не оставил богатства земного.

Белед, со слезами врагов вразумлял,

К познанью добра открывая им взоры.

Умел он прощать оскорбления людям,

И отдал полцарства врагу своему.

Ему, за злодейство, добром заплатив:

И жил тот подобно Беледу потом. —

В долинах Парфара, Супид воспевал

Младенца святого, Его прославляя.

Три дочери вместе сл. ним славили Бога,

Теперь над могилой твоею, Супид,

В одежде печальной, те дочери плачут,

И льются потоки их девственных слез,

Где тихо ручей Едидот протекает,

И с шумом могучих, развесистых кедров,

Унылые звуки их арфы златой,

Сливаясь печально, мешаются стройно. —

Бессмертные взоры, тех душ просветленных

Далеко в пространстве могли углубляться

И видеть величье Предвечного Бога.

Легко и свободно стремились они

Туда, — в бесконечную, новую жизнь. —

Но в это мгновение, мимо тех душ

Величие Божие быстро неслося,

И голосом нежным небесный их спутник

К отжившим с молитвою теплой воззвал:

— Вот мимо проходит, в сиянии славы,

Сам Бог Вседержитель, Создатель вселенной. —

И голосом звучным, едва обновленным,

Селима впервые промолвить дерзнул,

И сам удивился она. звукам прекрасным,

Когда зазвучал его голос сребристый,

И тихо пронесся в пространстве безбрежном,

Как стройного пения звуки несутся:

— О, Ты! Предо мною представший мгновенно,

Какое осмелюсь я дать Тебе имя?

Впервые я взором моим просветленным,

С блаженством небесным, Тебя созерцаю.

Господь! Иегова! Судья всего мира!

О, Ты! Мой Создатель! Отец-Вседержитель!

Иль Необъяснимым Тебя мне назвать?

Отцом ли Предвечного Сына, Который

Рожден в Вифлееме и стал человеком?

Его созерцали мы набожно там,

И с ними все сонмы Святых Серафимов!

Хвала Тебе Боже, меня сотворивший!

Предвечного Сына Ты Вечный Отец!

Тебя воспевают бессмертные души,

Которых Ты создал дыханьем Своим,

Дозволив наследовать вечную жизнь им.

Я слышал как смертные все называли

Святою любовью Тебя Милосердый.

Зачем же так грозен Ты в это мгновенье,

Как будто бы смертью Твой взор ополчен?

Когда я жилище земное покинул,

Тогда Серафим Твой меня утешал,

Что я не к суду Твоему возношуся.

Хотя Ты не судишь меня в этот миг,

Но все же Ты страшен, Творец Всемогущий.

То чувствует дух, погруженный в молитву,

Тобою для вечности созданный дух,

Которому дал Искупителя Ты. —

Идешь ли сразить Ты врага, человека?

Иль хочешь Предвечный на век уничтожить

Всю землю, где грешные люди живут,

Чтоб взор Твой не мог ее более видеть?

Стремишься ли, Господи, тех сокрушить,

Которые Сына познать не хотели?

Тогда непреложный Ты суд свой отложишь.

Ведь Ты же для всех человеков послал

На землю Мессию — и Бога во плоти. —

И так, Ты не будешь Свой суд совершать!

Хвала Тебе Вечного Сына Отец!

Дозволь, в отдалении, нам созерцать,

О, Боже! Следы Твоей славы небесной!

Окончил Селима и, вместе с другими,

Пал ниц перед блеском величия Божья.

С другой стороны лучезарной дороги,

Где солнца одни лишь, вращаясь, пылали, —

Несется в своей колеснице Элоа.

Торжественно в той колеснице летел,

В которой, когда-то, вознес он на небо

Пророка Илью, и тогда с удивленьем,

Пророк Елисей созерцал тот полет. —

Стоял в колеснице тогда Серафим,

В лице ему веяло страшною бурей,

И ось золотая, от грозного вихря,

Звенела и гнулась, а кудри Элоа

Порывами бури отброшены были

Волнами назад, от лица Серафима.

И вихрем срывало одежду с него.

Но он, в колеснице, спокойно стоял,

В высоко поднятой деснице держал

Громадную тучу ужаснейших гроз,

И с каждой возвышенной думой его,

Удар за ударом гремел в отдаленье. —

Сопутствовал так и теперь Иегову,

В миг тысячи солнечных миль пролетая,

Он быстро несется от солнца к другому,

Следя за Предвечным Творцом, в отдаленье. —

Так прибыл Создатель к собранию звезд,

В то место, которое мы называем

Великим созвездием млечных путей;

Но там, в небесах, называют его

Все местом покоя и отдыхом Божьим.

Когда совершилось созданье вселенной,

Настал и день первый небесной Субботы,

Тогда там, Зиждитель стоял, созерцая

Торжественно первой Субботы восход. —

Приблизился Вечный в полете Своем

К одной из бесчисленных звезд мирозданья,

Где люди подобные нам обитают.

Но смерти не знают, — они непорочны;

Тела их подобны телам человеков,

Но святы те люди и грех незнаком им.

Стоял прародитель их полный блаженства,

В чертах его юных видна была сила,

Как будто протекшие мимо столетья

Его не касались и взор его не был

Померкшим от время; он видел потомков

И слезы восторга очей не затмили;

Доступен и внятен был слуху его,

И голос Творца, и Его Серафимов.

И слышал блаженный, как все поколенье,

С любовью, отцом называло его.

По правую руку отца всего рода

Стояла праматерь всего поколенья;

Все также прекрасна, как будто Создатель

Бессмертную только что создал теперь

И тихо в объятия к мужу привел.

По левую сторону праотца был

Его первородный, возлюбленный сын.

Подобием был он отца своего,

И также невинности полон и силы;

Вокруг прародителя с светлой улыбкой,

Лежали у ног, на зеленых пригорках,

Потомки его и, цветами украсив

Роскошные волны бегущих кудрей,

И бились сердца их горячей любовью;

Едва лишь родившихся, новых потомков

Все матери к Праотцу тихо подносят

И он их с любовью целует впервые

И благословляет, как нежный отец. —

Теперь он на небо свой взор устремил,

И видит как шествует Бог Вседержитель;

С молитвою тихо склоняется он,

И с чувством потомкам своим говорит:

— Вот шествует Бог, сотворивший всех нас,

Он дивно украсил долины цветами,

И горы все эти обнес облаками;

Но не дал бессмертной души ни долинам,

Ни этим громадно высоким горам.

Им не дал прекрасного, стройного стана, —

Вам дал Он и душу и стан этот стройный,

Глубокие думы и разум, и слово,

И вид человека, и взор этот светлый,

Который признательно можете к небу

Всегда обращать и глаголом живым,

В молитвах, с небесными силами славить,

Того, Кто предстал мне в долинах Эдема,

Когда Он из праха меня сотворил,

И вашу праматерь привел осеняя

Святой благодатью, в объятья мои. —

Шуми и волнуйся, развесистый кедр,

Беседуй со мною, о, старец могучий;

Под тенью твоею я видел впервые,

Как шествовал в славе Творец Вседержитель!

Умолкни ты, грозно шумящий поток,

Я видел, как шел Он чрез воды твои!

Дыхание нежное тихого ветра,

О нем прошепчи мне таинственным шумом,

Как некогда тихо и стройно шептало,

Когда Бесконечный спускался в долины,

С улыбкой небесной, с пригорка того!

Движенье свое прекрати, ты. земля,

Как было в то время, когда Всемогущий,

В величии полном, ступал по тебе. —

Когда Его светлый, божественный образ,

Безбрежное небо Собой озарял.

И пес Он в деснице громадные солнца,

А в левой держал Он планеты и звезды. —

О, смею ли вновь созерцать Тебя. Боже?

Но пуст же исчезнет ужасная ночь,

Которой объят Ты, Создатель Великий,

Оставит Твой взор Всемогущий ту грозность, —

Не могут конечные видеть ее.

Кто ж вызвал, о, Боже, Твой гнев правосудный?

Конечно, никто, из любимых Тобою

И созданных словом Всесильным Твоим!

О, верно то племя отверженных духов,

Дерзнуло Создателя гнев пробудить, —

(Не смею я высказать мысли ужасной!)

Старался, о, дети, скрывать я от вас,

Бояся печалью покой ваш нарушить.

Далеко от нас, на одной из планет,

Такие же люди живут, как и мы,

Но только давно непорочности первой

И образа Божья они лишены, —

Уделом их сделалась страшная смерть!

Я вижу, о, дети, как вас удивляет,

Что может быть смертным, когда-нибудь тот,

Кого удостоил Бог вечным создать: —

В них смертен не дух их, а тело одно,

Оно обращается в землю опять,

В тот прах, из которого Бог сотворил

В момент мирозданья, того человека;

Телесная их красота увядает.

Как их первобытная вся непорочность

Исчезла давно, до минуты рожденья.

Душа оставляет свою оболочку,

В мир лучший, неведомый им, отлетает,

Где ждет ее суд справедливый Творца.

О, дальше умчись ты, ужасная дума!

Доступна Создателю ты одному, —

И даже подумать бессмертному страшно

О том, чтоб увянуть и смертью погибнуть!

Когда человек на земле умирает,

То взор его меркнет и он уж не видит,

Пред ним, как в тумане, вертится земля

И небо скрывается ночью глубокой.

Не слышит и голоса он человека,

Несчастный и слова не может промолвить,

И только прощание, с близкими сердцу,

Едва пролепечет дрожащий язык.

Становится тише и тише дыханье,

Лице покрывается потом холодным,

И медленней сердце забьется в груди…

Потом ... остановится, — он умирает…

В объятиях матери дочь умирает,

Охотно бы с ней умерла сама мать,

Но час её смерти еще не пробил;

Иль часто последнего сына теряет

Отец и горячие слезы он льет. —

Родители мрут и без помощи всякой

Оставлены юные дети — сироты;

Иль часто убитая скорбью невеста,

В объятьях любимых, на век увядает.

И все благородные, пылкие чувства,

Которых немного осталось на долю

Тем людям, утратившим всю непорочность,

Проходят, как слабые, жалкие тени,

Проходят мгновенно — и все умирают;

Над ними не сжалится Бог правосудный,

Не сжалится Он над прощальной улыбкой,

Ни даже над взором угасшим для жизни,

Над взором, который Творца умоляет,

Еще хоть мгновение жизни подать.

Не сжалится Он над отчаянным стоном

Несчастного юноши, сжавшего крепко

В объятиях, страстно любимую им.

Так Праотец детям своим говорил...

Вдруг, общие слезы прервали его:

Вокруг прародителя плакали дети,

Отцы целовали своих сыновей,

И матери нежно, с испугом, прижав

К груди дочерей своих, с чувством смотрели,

Как будто страшились навек их утратить.

Младенцы колена отцов обнимали,

Лобзанием нежным они отирали

Горячие слезы родителей милых,

И с братьями сестры сидели обнявшись,

Друг на друга грустно с боязнью смотрели...

Но вот прародитель оправился снова,

(Праматерь людей приклонилась к нему)

Взглянув на детей своих, он продолжал:

— О, ежели точно они возбудили

Так страшно Создателя гнев непреклонный,

Что шествует Он ополченный грозою

На них беззаконных, и даже, быть может,

Нисходит на землю Он в эту минуту,

Чтоб страшною смертью их всех погубить. —

Собратья бессмертные наши по плоти,

О, если б вы знали, как любим мы вас.

Какою печалью за вас мы томимся:

Тогда не прогневали так бы вы Бога,

Творца не .принудили б с неба сойти,

Чтоб вас, о, собратия, смертью карать. —

В подземную пропасть низринет вас Бог, —

Оплакивать будем мы, Богом убитых,

И будем с тоскою на землю смотреть,

На место покоя костей ваших мертвых. —

Но Ты, о, Отец мой, послал тому роду,

Мессию, принявшего плоть человека,

И хочешь ли, Боже, судить их теперь?

Что должен Мессия тот род искупить,

И снова пробудятся мертвые к жизни, —

О том возвещают небесные силы,

И все Серафимы, когда здесь витают! —

И тех ли Ты хочешь, Господь мой, судить?

Смотрите! Он образ божественный Свой

Теперь от меня отвратил и нисходит

На землю в величии строгом и грозном. —

Намеренья страшны Твои, Вседержитель!

И сумрачен вечный Твой путь перед нами;

Но свят Ты, Создатель! Себе лишь подобен!

Хвала, Тебе Боже, меня сотворивший!

К Тебе, Всемогущий, с земли освященной

Возносят молитвы бессмертные люди,

И молит первейший из всех Серафимов,

Склонившись пред вечным престолом Твоим.

Сказал так, блаженных людей прародитель

И набожно, молча, стоит, созерцая,

Как быстро несется величие Божье; —

Оно приближалось со славой к земле.

Архангел Элоа увидел Творца,

И видел он в облачной выси Мессию. —

Тогда Серафим неподвижно стоял

В густых облаках и громами гремел.

Потом он восторгом объятый промолвил:

— Как должен быть дивно велик Ты, Мессия,

Отца Вседержителя Вечного Сын.

Когда переносишь Ты суд этот грозный.

О, если б в конечном пространстве сияли

Познанья, чтоб тайну святую обнять,

И зреньем проникнуть всю глубь Божества!

Умолкни Элоа! И с тихой молитвой

Ты благоговейно закрой свои взоры. —

Хвала Тебе, слава, о, род человека,

О, скоро блаженен ты будешь, как я!

Элоа торжественно так говорил,

И руки бесплотные тихо скрестив,

К земле обращаясь ее осенял. —

Объятый туманом глубокого мрака,

Взошел Вседержитель на гору Фавор.

Оттуда всю область земную Он видел:

Покрыта была алтарями Богов

Часть мира и множество грешников было,

А далее, там, на пространных долинах,

Лежат всюду смерти ужасный покров,

Как вечный свидетель Судьи всего мира.

Грехи все, с минуты созданья вселенной

До часа последняго Божья суда, —

Возносится все к созерцавшему Богу:

И раб многобожья, служитель Еговы,

И верный до гроба Христа обожатель. —

И все возносились к Создателю мира

Из бездны подземной, куда их скрывала

Ужасная злоба мятежного духа. —

Уже заклейменное вечным позором

Являлось пред взоры Создавшего все.

И кто согрешал мимолетною думой,

Кого вовлекли и нежнейшие чувства

В тончайшие сети греха и порока,

С границ отдаленных являлися души;

Грехов безобразных, ужасные сонмы,

Со злобою страшной, влекли эти души,

Которые видели даже тебя,

В небесной красе, добродетель святая —

Тебе же последовать все не хотели,

Хотя были полны нежнейшего чувства.

Бродили они, как гигантские тени.

Приблизил их к Богу их совести голос,

И дал пред лицем Его всем имена,

Но прежде без имени были они,

Среди поколения рода людского,

Который блуждает во мраке греховном,

Не зная посредницы между их Богом

И тяжким грехом до минуты их смерти.

Подобно волнению грозного моря,

Всеобщие жалобы к небу восходят;

С громадного поля кровавого боя,

Далеко неслись умирающих вопли, —

Они Победителя все познавали.

Божественный голос и бури, и грома

Дарован был крови священной страдальцев...

Смотри же! – так к небу взывал её голос,

О, Ты! Восседающий там на престоле,

Держащий в деснице трубу правосудья,

Которая мир весь на суд созовет.

Я здесь неповинно была пролита,

Я чистая кровь, как то видишь Ты сам,

И я, Тебя ради, Господь, проливалась!!

В глубокую думу Творец погружен был;

Он мыслил о сонмах небесных духов,

И думал о грешниках рода людского. —

Покоившись гневно на выси Фавора,

Держал Он десницею мир весь земной,

Трепещущий мир и готовый распасться

И в прах превратиться несчетных песчинок.

Он вдруг обратил созерцающий образ

К избранному Им Серафиму Элоа, —

И понял Архангел глагол Божества

В лице, обращенном к нему Иеговы.

Он быстро с Фавора возносится к небу. —

Так облако с скинии Божья завета

Возносится быстро туманом небесным:

То облако видимый, дивный свидетель

Рожденного Сына в стенах Вифлеема;

Оно от пустыни к пустыне проносит

Кивот до завета, который был дан

Творцом на Синайской горе Моисею. —

Во мраке глубоком стоял Серафим,

Посланник Еговы, и тихо взирал

С небесных высот на Масличную гору;

Он медленно поднял трубу громовую,

И грозно к земле обратившись трубил

Весь ужас суда предстоящого миру;

Из уст Серафима труба так гласила:

— Во имя ужасное Бога — Еговы,

Которому нет ни конца, ни начала,

И чье правосудье во век бесконечно,

Кто держит подземного ада ключи,

Кто мрачную бездну карает огнем,

Кто держит, рукой Всемогущею, смерть,

Кто страшным, но правым судом ополчен, —

О, есть ли один в небесах беспредельных,

Кто смел бы за род человека предстать

На суд Вседержителя грозный, последний!

Пусть явится тот пред лице Божества.

Вдруг слышит громовые звуки трубы

Господь воплощенный; Он смотрит на небо

В лице Серафима, избранника Божья,

И Сам в Гефсиманию тихо уходит,

За ним из любимых Апостолов трое

Следят в эту, полную ужасов, ночь;

От них Он скрывается в месте пустынном.

И суд начинает свой Бог Иегова. —

Меня ты вводила, певица Сиона

В святыню не раз; но я не был вводим

Тобою, о, Муза, в Святая-святых.

О, если б владел я божественным даром,

Тем даром пророков, объемлющим вечность

Бессмертной, великой души человека,

И ежели б дан мне был голос могучий

Святых Серафимов, которым они

Всегда воспевают величие Бога,

Тогда бы в устах моих страшно гремела

Суда правосудия Божья труба.

От звуков её бы дрожали все горы,

Тогда б Серафима громовое слово

Глубокие думы мои возвестили;

Они были б выше и трубного звука, —

Но все же осмелюсь воспеть я страданья Его —

Примирителя Бога с созданьем.

Боролся Ты с страшною смертью в то время,

Когда непреклонен был Бог и Отец Твой.

О, Ты! из союза пророков первейший!

- О, мощный и светлый Ходатай людей,

Представший пред грозные взоры Еговы,

Сошедший в подземную адскую бездну,

Когда проходило величие Бога.

Ты издали видел всю славу Того,

Кто Вечен, и слышал глагол Божества.

Дух вечный Отца и Предвечного Сына,

Я более прах, чем был сам Моисей,

И тленье, и смерть назначенье мое. —

О, Ты освяти и направь мои думы,

Во тьме меня мощным крылом осени,

Дозволь мне увидеть, о, Боже Великий,

Страданья предсмертные Божьего Сына. —

Склонившись над прахом и тленьем земли,

Которая в ужасе там трепетала

Пред грозным лицем Судии всего мира, —

Мессия смиренно лежал и молился;

Костями и прахом потомков Адама

Он был окружен; утомленные взоры

Стремились к высокой вершине Фавора;

Но все сотворенное было сокрыто

От взоров Его, устремленных со страхом.

И потом предсмертным лице покрывалось,

Болезненно руки сжимались Его,

Без слов и, подавленный чувством глубоким,

Лежал Он и быстро, как мысль Божества,

Ужаснейший трепет Его потрясал.

Одни ощущенья сменялись другими:

То были томления смерти ужасной. —

Всесильный Он Бог — и плотской человек —

Лежал, утомленный страданьем, без слов;

Все больше и больше томил Его ужас,

Чем более страх потрясал Его тело,

Тем все становилось темней и темней.

Все громче и громче над Ним раздавались

Ужасные звуки трубы громовой; —

Тряслась и стонала страшнее Фавор

Под грозной и мощной стопой Иеговы.

И вместо предсмертного пота с лица

Горячие капли страдальческой крови

На землю холодную капали тихо. —

Божественный быстро поднялся из праха,

Он руки с молитвою к небу простер,

И слезы смешались с страдальческой кровью...

Мессия молил Судию всего мира:

— Отец мой! И не был весь мир еще создан,

Но был только вызван из хаоса Нами, —

Уж смертью погиб человек первородный;

Потом, ежечасно, какой-нибудь грешник

Ужасною смертью бывал поражаем.

Столетия целые так протекали,

Твоим заклейменные страшным проклятьем.

Теперь же, Отец мой, настала минута,

Минута тяжелых и тайных страданий;

Еще до момента создания мира

И прежде, чем грешников смерть поражала,

Уже предназначена Нами была

Минута страданья, — теперь же настала. —

О, все вы, уснувшие в лоне Творца,

Пусть будет над вами небес благодать

В могилах глубоких, где спите вы смертью.

Пробудитесь к жизни вы скоро опять,

Исчезнет и смертность — я чувствую это!

Как вы, я рожден был и также умру!!..

О, Боже, простерший десницу Судьи,

И страхом своим потрясающий тело,

Которое создано было из праха,

Вели, чтобы страха тяжелого час

Быстрее пронесся; Отец мой Предвечный!

Тебе все возможно, — о, пусть он пройдет

Так быстро, как дума святая Твоя;

Страдания чаша, которую Ты,

Наполнив божественным гневом Своим,

Излил на меня, о, пусть мимо проходит. —

Я здесь одинокий, оставленный всеми.

Которых так сильно, безмерно люблю,

Далек я от Ангелов светлых теперь,

Далек от людей, моих братьев по плоти,

Оставлен Тобою, Отец мой небесный, —

Пустыню несчастную я созерцаю,

Где Ты, Судия, совершаешь свой суд. —

О, кто мы, потомки Адама и я,

Скажи Иегова? И пусть совершатся

Все ужасы смерти, теперь надо мною! —

Но пусть не моя совершается воля,

Но воля Твоя пусть исполнится, Боже!

С молитвою взоры мои проникают

Ужасную тьму этой ночи глубокой,

Но плакать не в силах уж больше они;

Рука, костенея, трепещет моя,

Когда я о помощи небо молю,

И я, утомленный, склоняюсь к земле,

Которая будет моею могилой. —

Из недра души вызывает Мессия

Глубокие думы, одну за другою:

— Увы! я Отцом моим Вечным оставлен

Еще до минуты явления смерти. —

Когда еще в области светлой Отца

Над Сыном носился покой Его сладкий,

И был прародитель Адам еще вечен, —

Назначили Мы искупления час. —

Но в теле плотском моем чувствую я

Присутствие Духа Божественной силы.

Я Вечен, как Ты. мой Отец, и страдаю...

И так, — да свершается воля Твоя.

Окончив молитву Свою, Искупитель

К земле преклонился направо и тихо,

И долго глубокую ночь созерцал;

Пред Ним проносились предсмертные тени;

Он видел отверженных грешников души,

Они предавали проклятию Бога

И вечность, и день сотворения мира. —

Он слышал волнение пропасти адской

И гулы, и громы шумящих потоков.

Как с грохотом в пропасть стремились они,

И ужасом голос объятый, гремел

В потоках стремящихся с громом и гулом.

То тихо и нежно журчали ручьи,

К покою обманчиво звали все души,

Ко сну в бесконечный ничтожества хаос, —

И там начинались обманутых муки;

Потом в бесконечно-отчаянном вздохе

Болезненный слышался голос людей:

То жалобы тварей на Бога-Творца.

Они проклинали Его бытие

И самую вечность Создателя мира!

Все их злополучие чувствовал духом

Сын Божий — по плоти же — сам человек.

Давно, с одинокой и дикой скалы

Смотрел на Спасителя Адрамелех;

Спустился поспешно на землю теперь он,

И долго, и злобно смотрел на нее;

Но, вдруг, пред собою, в горячей крови,

Несчастного видит он самоубийцу. —

Отчаянья крики, страдания стоны,

Раскаянья позднего ужас и вопли

Далеко в окрестных горах раздавались.

Сопутствуем жалобным криком и стоном,

Приблизился Адрамелех к Иисусу.

С насмешкою злою он стал близ Него,

И с гордостью дерзкою взор устремил,

И злобные думы, как волны морские,

Тревожили долго мятежного духа.

Потоком проклятья и адского грома

Он силился дерзкие мысли излить;

Но взор обратил Свой Мессия Великий,

Как мира Судья посмотрел Он на духа, —

И понял мятежный Божественный взор,

Отпрянул назад отуманенный дух;

Бессильный, без чувства, стоял в отдаленье,

Одну лишь пустыню вокруг себя видел,

Скалу одинокую видел дух павший,

Земли ж и Мессии уж видеть не мог,

И был едва в силах потом улететь. —

И тихо печальное место страданья

Покинул Мессия и к Ученикам,

Еще не проснувшимся, Он подошел.

Так, после тяжелых страданий своих,

Увидеть желал человеческий образ.

Утешенный видом уснувших людей,

Стоял перед ними Господь Искупитель.

Над Ним ликовали небесные силы, —

То было Субботы второй торжество,

Второй от момента создания мира, -

И эта Суббота святей была первой. —

Когда же минует день страшный суда,

Настанет и третьей Субботы восход,

Тот день благодатный продлится всю вечность,

И будет Мессия главой торжества.

Теперь, торжествуя, небесные силы

Субботы священнейший час прославляли.

Все знали, что Первосвященник Предвечный

Со славой вступил во Святая-святых,

И там основал Искупленье людей, —

О чем возвещал так Архангел Элоа:

— В тот миг, когда с полюсов гром загремит,

И гул его страшно раздастся над вами,

А с ним вы услышите пенье миров,

Как голос бушующих, бурных морей,

Когда из путей своих выступят звезды,

И тысячи солнечных миль пробегая,

Стремяся поспешно то взад, то вперед,

И будут дрожать в беспредельном пространстве, —

Тогда потрясет вас божественный трепет.

Внезапно с бессмертных голов упадут,

Венцы золотые и троны под вами

Взволнуются сильно и вдруг потрясутся, —

Тогда-то настанет час грозный суда:

Начнутся страдания Божия Сына. —

Теперь, о том силы небес воспевали:

— «Настал и час первый страданий великих,

Он избранным вечный покой даровал,

И вот, миновал этот час благодатный».

Стоял Искупитель пред Учениками,

Смотрел Он с любовью на сон их глубокий:

Серьезным и строгим казался Иаков,

Хотя разгорелись от сна его щеки.

Так тих и отраден покой христьянина,

Когда его смерти минута близка. —

Склонившись к плечу Иоанна, спал Петр,

Но не был спокоен он, как Иоанн;

Наперсник Христа улыбался так кротко,

Как будто крылом осенял его Ангел.

— Ты спишь еще Симон, сказал Иисус,

Меня оставляешь, когда я страдаю, —

Иль часа не мог ты остаться без сна?

Но скоро, о горе, настанет то время,

Когда удалится от глаз твоих сон,

От глаз твоих часто блестящих слезами.

Проснитесь, о дети, вставайте, молитесь,

Чтоб к вам Искуситель не смел подойти;

Хотя и желали бы бодрствовать вы,

Но слабо и немощно тело земное,

И смертное бремя над духом бесплотным

Еще тяготеет и давит его. —

Так видит Мессия Апостолов трех

И видит потом Он в далеком пространстве

Своим бесконечно-объемлющим взором

Весь род человека и грешников всех,

Которым воскреснуть назначено было,

И снова предстал Искупитель на суд,

Опять за людей всех Он начал страдать.

В тот миг приближался к горе Аббадонна,

Скрываемый кровом ночной тишины,

И тихо изгнанник с собой рассуждает:

О, где я найду Искупителя грешных?

Хотя недостоин я видеть Его,

Однакоже видел Его Сатана. —

Где должен искать Тебя бедный изгнанник?

Божественный Муж и Ходатай людей!

О, где отыщу наконец я Тебя?

Напрасно пустыни я все пролетал,

Ходил и к источникам светлых потоков,

И в сумрачных рощах бывал я не раз,

Терялся испуганных ног моих след

В далеких и диких, безлюдных местах;

Напрасно и громко я к кедрам взывал:

«Не ты ль Его скрыл, о, развесистый кедр!

О, если ты скрыл, зашуми предо мною». —

Взывал я к нависшим над бездной горам:

«О вы, отчужденные горы, склонитесь,

Слезами горячими троньтесь моими,

И дайте мне видеть небесного мужа,

Который спокойно меж вами уснул! —

Иль может Создатель, с заботою нежной,

Сокрыл Его в сумрачном облаке ночи? —

Иль может быть ум человека глубокий

Завел Его в самые недра земли? —

Однако Он не был на небо взят Богом,

Не скрылся и в недрах подземных, глубоких,

Но я не достоин Твой образ увидеть,

Улыбки небесной Твоей созерцать!

Бессмертный, божественный Ты человек,

Ты род человека пришел искупить,

Меня же, изгнанника, Ты не искупишь!

Не слышишь Ты вечного стона мучений,

Моих бесконечных терзаний не слышишь, —

Увы! Ты пришел искупить человека!» —

Так с горькой тоскою взывал Аббадонна.

Он видит Апостолов спящих спокойно:

С улыбкою светлой лежал Иоанн;

Прекрасный, он кротко во сне улыбался.

Увидев его пред собой, Серафим

С испугом отпрянул дрожащей стопою,

И тихо едва лишь дерзнул прошептать:

— О, если Тебя пред собою я вижу,

Тебя, о, бессмертный, Божественный муж,

Пришедший избавить от смерти свой род, —

Тебя со слезами приветствую я

В Твоей красоте, милосердия полной.

Осмелюсь, со страхом, бессмертным я вздохом

Приветствовать вечной, горячей слезою

Тебя, Искупитель погибшего мира!

По истине в образе светлом Твоем

Небесной невинности видны черты.

Как явные признаки чистой души. —

Ты точно Тот самый, кого я искал?

В чертах Твоих дышит спокойствие духа.

Оно добродетели светлой награда!

И трепет невольный объемлет меня,

Когда я спокойствие тихое вижу,

Которым, как благом небесным полна,

Душа Твоя чистая, мира Ходатай. —

Ко мне обрати Ты Свой образ небесный,

Иль должен бежать я, и плакать опять.

Так голосом робким шептал Аббадонна,

Но в это мгновение, Петр повернулся

И с робостью тихо сказал Иоанну,

Который как Петр пробудился теперь:

— Какое видение, друг Иоанн!

Я спал и Учителя видел во сне;

Он строго и долго смотрел на меня,

И взгляд Его полон был гневной угрозы,

Но видел во взгляде я том состраданье.

Слова эти слышит теперь Серафим.

И долго на месте стоит удивленный. —

Его тишина окружала ночная,

И слышал он издали, в этой тиши,

Как будто предсмертные стоны и голос,

И ухо в ту сторону он преклоняет,

Склоняется ниже к земле и внимает, —

А голос печальней, страшней раздается.

Испуганный, долго стоит Аббадонна,

Но вдруг потряслось его сердце невольно

Тяжелою скорбью, он тихо подумал:

Не должен ли видеть убитого я,

Который там борется с страшною смертью,

И думой томится о грозном суде?

Не должен ли крови страдальца я видеть?

Быть может, спокойно, в ночной тишине,

С отцовской любовью он к детям спешил,

Как вор подстерег его тихо во тьме

Убийца и враг ненавистный его,

Тогда, как невинности полный, он шел

И мудры, и святы дела его были.

Убит был несчастный смертельным врагом;

Ужели не должен я видеть его? —

Не видеть страдальца несчастного ужас,

Лице помертвелое, бледные щеки,

И блеск потухающей жизни в глазах?

Не должен ли слышать последнего вздоха

И голос предсмертный, как страшно гремит?

О, ужас! Страдальца убитого кровь!

Страшна человека убитого кровь!

На страшном суде ты свидетелем будешь

Пред Ним Правосудным ты против меня.

О горе мне! Сам я не раз приводил

В объятия смерти потомков Адама. —

Людей непорочных невинная кровь,

Которая часто так здесь проливалась

И будет столетья еще проливаться, —

Оставь ты в покое меня на мгновенье! —

Я слышу, как гром, раздается твой голос.

Увы! Твои вздохи ужасные слышу,

Как грозно и громко взываешь ты к Богу,

И вечное мщенье зовешь на меня!

Я должен увидеть то страшное место,

Где тлеют спокойно останки твои!

О, дети Адама, я должен увидеть,

Где кроются кости истлевшия ваши,

Мне грозная совесть велит возвратиться

Туда, где покоятся мертвые все.

Которых когда-то я сам убивал.

И в тихой могиле скрывал их останки.

Спокойствие смерти! Меня ты пугаешь!

Туда не придет Он, где все так спокойно,

Где ночи глубокой царит тишина,

Которая дух мой невольно страшит.

Он грому подобно идет в облаках,

Как буря стопы Его шествуют там,

И смертью глагол Его уст поражает,

А суд Его грозен, — он без состраданья!

Так думал убитый тоской Аббадонна,

И медленно к голосу все приближался.

Теперь в отдалении видит Мессию,

Однако лица Его видеть не может,

Ни капель кровавых на светлом челе. —

К земле преклонился Мессия лицем,

И тихо молился Он, руки скрестив.

Летал, в отдаленье печальный изгнанник

Над местом, где царствовал сладкий покой,

И где так усердно молился Спаситель.

Но в это мгновение медленно вышел,

Из тени густой, Серафим Гавриил.

Отпрянул со страхом назад Аббадонна,

Приблизился тихо Архангел бесмертный,

Склонился главой над Спасителем мира...

Вдруг, горести слезы в глазах навернулись,

И были те тихие слезы подобны

Печальным, горячим слезам человека,

Услышал бессмертным он слухом своим,

Которым за тысячи солнечных миль,

Он слышит торжественный гимн Орионов,

Когда там, в величии шествует Вечный. —

Он слышал движение тихое крови

Лежавшего с теплой молитвой Мессии,

Страдавшего чистым, божественным телом.

И слышал все громче страдания вздохи,

Когда поднимались они в Его сердце,

Небесные вздохи те были отрадней

Для слуха Предвечного Бога Отца,

Чем песни святые всего мирозданья,

Которыми вечно оно Его славит;

Отрадней великого голоса Божья,

Когда Всемогущий Себя называет

В обители светлой небес — Иеговой! —

Услышал теперь Серафим Гавриил

Глубокую тайну страданий Мессии,

И в сторону быстро бессмертный отходит

Он, руки скрестив на бесплотной груди,

С молитвою взор к небесам устремляет.

Увидев Архангела там Гавриила,

Едва лишь дерзает смотреть Аббадонна.

Но вот, над собою, внезапно он видит

Все светлое воинство силы небесной.

Бессмертные взоры и думы все их

Стремились с молитвой к Тебе, Искупитель.

От страха трепещет отверженный дух,

И взоры склоняет лишенный он чувства,

С печалью глубокой, к Спасителю грешных.

Из праха кровавого встал Иисус,

Покрыто лице Его потом предсмертным.

Как мраком предсмертной минуты объят,

Стоял, пораженный испугом, изгнанник.

Когда же он снова осмелился мыслить, —

Сквозь сумрак глубокий той ночи ужасной,

Со вздохом тяжелым, излил свои думы,

Стеная, отверженный Богом изгнанник:

— О, кто ты, боровшийся с страшною смертью?

Один ли из праха Творцом сотворенный,

Земли ли ничтожной и бренной ты сын,

Земли, заклейменной проклятием Бога?

Созданье ль, которое страшно трепещет

Последнего дня правосудия Божья;

— Под сводом тяжелым могилы дрожит

За все, уж давно промелькнувшие дни?

Один ли из этих сынов ты земли?

Но нет! Твое тело плотское сияет

Огнем исходящим от Бога Отца. —

Не тленье могилы, но высшее что-то

Горит в твоих дивных небесных глазах,

И грешника вид злополучный не тот. —

Не смеет смотреть так отверженник Божий.

Я вижу, ты более, чем человек. —

Сокрыты глубокие тайны в тебе

И тайн тех не в силах проникнуть мой ум,

В тебе лабиринты Господни таятся!

В тебе созерцаю я большее что-то,

Но кто же ты высший, о, кто ты, могучий?

Отверженный дух отврати свои взоры!

Как гром меня быстрая мысль поражает,

И как необъятна, страшна эта мысль!

Подобие страшное я созерцаю!!!

Оставь, о, оставь меня ужас напрасный!

Томит содрогание смерти меня.

Увы! Он Предвечному Сыну подобен!

Восстал Он когда-то с небесного трона,

И грозно носился, как будто на крыльях

В своей колеснице, пылавшей огнем,

Отверженных гнал но пятам Он с проклятьем,

Тогда Его гнев состраданья не знал. —

Бессмертие наше проклятием было,

А жизнь наша, — вечною страшною смертью.

Когда без возврата от нас отлетела

На век непорочность вдруг дней первобытных, —

Исчезли в великом Его правосудье,

Блаженство и светлая радость небес.

И не был отцом уже нашим Егова. —

Лице обратил я со страхом в то время

И в гневе увидел Предвечного Сына:

Летел Он, как вечная кара, за нами,

И мщением взор Громовержца пылал. —

Торжественным был Он в Своей колеснице;

За Ним же лежала глубокая ночь;

Пред Ним была вечная страшная смерть. —

Ему Всемогущество дал Бог Отец, —

И гибелью был ополчен Милосердный.

Могучей десницы карающий взмах.

Тяжелый и грозный удар Громовержца

Потряс всю природу в её основаньях —

Он ужас на все мирозданье навел. —

Мой взор погрузился в глубокую ночь.

Я больше не мог — и не смел Его видеть.

Под бременем бури и страшного грома

Я пал, как подавленный тяжкой дремотой.

Тогда, надо мною, изгнанником жалким,

Природы испуганной плачь раздавался;

Отчаянья чувство запало мне в душу,

И я был бессмертен, как все мои муки, —

Теперь будто снова увидел Его я.

По образу равен Ему этот муж.

С молитвой усердной, лежащий во прахе,

О! Муж этот более, чем человек.

Но точно ли Сын он Предвечного Бога?

И Богом ниспосланный с неба Мессия?

Тот будущий мира Судья Правосудный?

Однако Он страждет, Он борется с смертью!

Когда-то летевший, как Бог Всемогущий,

Страдает и борется с смертью теперь!

Безмерен весь ужас, объемлющий душу,

При мысли, исполненной тайн непонятных.

Он скорбью томится, валяясь во прахе!

И кровь выступает из жил напряженных! —

Тяжелым страданием я утомленный,

Давно испытавший все степени мук,

С отчаяньем вечным сроднившийся сердцем,

Не знаю, какое название дать

Мучительным чувствам души Его светлой.

Какое страдание может сравниться

С Его безотрадной и медленной смертью?

Я вижу, в спокойной, ночной тишине.

Нисходят ко мне благодатные думы,

И много чудесного в них откровенья,

Но спутаны все они, как в Лабиринте.

То Сын Иеговы, и царь всего неба;

Он, образ Предвечного Бога Отца,

С высокого трона сошел в человека,

И в эту минуту страдает за смертных,

Идет Он на суд за собратий своих. —

Когда-то я слышал еще в небесах,

Об этой великой , божественной тайне.

Об том и деяньями злыми своими,

Подобно шипенью змеи, подтверждает

Отверженник падший, сам дух Сатана!

Как близки к Спасителю Ангелы неба,

С молитвою взор их к Нему обращен,

Над Ним и Господня простерта рука,

И тихо повсюду трепещет природа,

Как будто бы слышит присутствие Бога. —

О, если за мертвых собратий своих

Решился идти Ты, на страшный суд Божий,

И если Ты точно Предвечного Сын, —

Тогда унесусь я поспешно отсюда,

Чтоб гнев Твой ужасный меня не сразил.

Чтоб Ты не вознесся на трон свой небесный,

Когда вдруг увидишь у ног своих светлых

Меня, распростертого, падшего духа. —

Хотя Ты не смотришь теперь на меня,

Но знаешь все тайные думы мои. —

Осмелюсь ли духом обнять эту думу,

Которую с трепетом чувствую я?

Мессией Ты сшел для потомков Адама?

Увы! Им не сшел Ты для Ангелов высших!

О, если бы также и нас удостоил,

И принял бы светлый Ты вид Херувима,

Как принял Ты образ и плоть человека, —

И также простерся бы в сени небесной,

Как здесь Ты, смиренно, во прахе лежишь,

Готовый предстать пред судом Божества,

О, если б Ты принял за нас суд Отца,

С молитвой к Создателю руки простер,

Как здесь Ты их к высшему трону возносишь.

О, как бы охотно, простер пред Тобою

Отверженник падший, я, руки свои,

И в песнях священных Тебя воспевая.

Тебя, о, Божественный, светлый Ходатай,

Прославил бы звуками стройными арфы!

Но если одни вы, любимцы Господни,

Того удостоены, дети Адама,

Тогда пусть огонь всемогущий и вечный

Пожжет непокорные головы тех,

Чьи думы так низки, что Вечного Сына,

Сошедшего с неба, познать не хотят,

И каждое сердце, которое будет

Его недостойно, отвергнув добро. —

О, ежели все вы, спасенные Им,

Почтить не хотите Божественной крови,

Которая льется с лица Его здесь, —

Пусть будет для вас она вечною смертью.

Вас всех называю я именем страшным,

Которое дал вам Несозданный Сам:

Бессмертные души! Хранится ль в вас чувство,

В котором Божественной вечности луч

Подавлен какою-то низкой боязнью?

Тогда вы отвержены Богом, как мы,

Отвержены лучшим и высшим созданьем,

И я через нивы пустыни и ночи

В открытые раны тех душ загляну,

И громко, с восторгом, скажу, торжествуя:

Хвала тебе, слава, о, вечная смерть!

Тебя бесконечная скорбь прославляю!

Хотя созерцанье блаженного мира

Искупленных Сыном от смерти и ада

Боязнью мой трепетный дух наполняет,

Но все же хочу я в открытые раны

Бессмертных, искупленных душ заглянуть,

Чрез грустные нивы пустыни и ночи,

И голосом радостным громко воззвать:

Хвала тебе. слава, о, вечная смерть!

Тебя прославляю я вечная скорбь!

Они не почтили Божественной крови,

И смерти все вечной достойны теперь!

Хочу я насильно исторгнуть себя

Из адских железных, ужасных когтей,

И броситься к высшему трону Судьи,

Воззвать перед Ним со слезами и громко,

Чтоб слышало небо и все мирозданье:

Я также бессмертен, как род человека,

Но что же я сделал? Ему даровал Ты

Мессию; но не»дал Его Серафимам?

Хотя ненавидит вся бездна Тебя,

Однако же есть между ними изгнанник,

Один он, с возвышенной, светлою думой,

Не враг он Твой, Боже, Господь Иегова!

Ужель никогда сострадания взор

Не будет Тобою к Нему обращен?

Ужель все кровавые слезы и стоны

Во век незамечены будут Тобою?

Молить Тебя Боже, не смеет изгнанник,

Его бесконечность над ним тяготеет,

Он жаждет — он молит о смерти Тебя!

Затих — и испуганный дерзкой надеждой,

Умчался в безвестную даль Аббадона. —

И снова из праха Мессия встает,

Вторично идет Он, желая увидеть

Хотя на мгновенье лице человека.

Воспели второй раз небесные силы:

— Великий, второй уже час наступил

Страданий возвышенных Божьего Сына.

Святым даровал Он всем вечный покой;

Тот час благодатный теперь миновал.

И снова Спаситель оставил уснувших,

И в третий Он раз удалился туда же.

Тому чтобы в жертву себя принести,

Кто держит весы еще в грозной деснице,

И кто произносит глагол смертоносный,

Суда всего мира с проклятием страшным! —

Над Ним расстилалась глубокая ночь,

Когда Он страдал и молился Отцу, -

Мрачна и страшна была ночь та глухая. —

Так будет последняя ночь тяготеть

Над миром пред страшным последним судом,

И быстро за нею наступит тот день,

Последний и грозный суда мирового. —

И скоро, глас трубный, как гром загремит,

К восстанью пробудит он кости усопших!

И шумно взволнуется поле воскресших

Пред высшим престолом Спасителя мира,

Который и Сам был когда-то умершим.

Восстанут к решению высшему люди

В тот день неизбежный Господня суда. —

Взирает с Фавора на Сына Отец.

И видит в лице Его Он содроганье, —

Последнее, вечной, Им попранной, смерти. —

Внизу у подошвы священной горы,

Поникнув главою, стоял в тишине

Глубокой той ночи Архангел Элоа. —

Его облака покрывали густые,

К земле был опущен задумчивый взор.

Из облака вызвал его Вседержитель.

Безмолвно, в глубокой ночной тишине,

Спешил Серафим и предстал к Божеству.

Тогда обратился к нему Бог Отец:

— Архангел, ты видел ли все те страданья,

Которые Вечный испытывал Сын?

От имени воинства силы небесной

Иди и торжественно Сына воспой. —

Чрез эти страданья и кровь искупленья

Он будет прославлен обителью неба,

Когда, как Владыка туда вознесется,

И сядет по правую сторону Бога. —

И трепетно, тихо ответил Элоа:

— Скажи мне, как должен назвать Тебя Высший,

Когда я приближусь к Предвечному Сыну,

Чтоб Бога посланье Ему возвестить?

И строго промолвил Господь Вседержитель:

—Пред Ним меня Богом Отцом назовешь ты.

С молитвой усердной во взоре бессмертном,

И руки скрестив, продолжал Серафим:

—Но если, в то время, когда я предстану,

Увижу вдруг капли кровавого пота,

—Господь воплощенный страдать еще будет

И чувствовать муки томительной смерти,

И если в чертах утомленных увижу

Следы правосудного Божья суда,

В измученных членах лишь слабую тень

Божественной Сущности, — Боже! скажи мне,

Не буду ли нем я стоять перед Ним?

И будет ли биться в тот миг мое сердце,

В устах не замрет ли священнейший гимн?

Тогда не затмят ли вдруг взора собою

И Божия страсти, и образы смерти?

Не буду ль во прахе пред Ним я лежать?

Отец мой, избавь от посланья меня. —

Я слишком ничтожен, чтоб видеть Мессию,

И слишком конечен, чтоб славу воспет

Страдавшего смертью Предвечного Сына. —

Господь, милосердия полный, ответил:

— Элоа, кто выше небес превознес,

Усердье твое до Предвечного трона?

Кто дал тебе звучные песни твои,

И в первый торжественный день суда Божья,

Когда возмутился отверженных сонм,

Которого громы карали мои, —

Чья воля дала тебе грозные крылья?

И кто же возвысил так сердце твое,

Что мог ты первейшего видеть из смертных,

А с ним и всех мертвых потомков Адама?

Спеши же, — я сам твоим спутником буду,

А ежели трепет постигнет тебя,

Когда ты увидишь Судью всего мира,

Тогда наставлять тебя будет Он Сам,

И в голос, дрожащий от ужаса, твой

Вольет Он священный, торжественный звук.

Сказал так Архангелу Бог Вседержитель.

И с шумом понесся святой Серафим,

Подобно шумящим водам Иордана. —

На крыльях воздушных, спустился он тихо

С вершины Фавора к Масличной горе.

Волнение бурного ветра ночного

К нему доносило молящийся голос

Мессии, лежавшего в прахе земном,

И трепет невольный объял Серафима. —

Когда же предсмертный увидел он образ,

Взор полный предчувствия Божья суда,

И Сына забытого будто Отцом, —

Лишенный небесной тогда красоты,

Стоял он прикованный будто к земле,

И не был подобен в тот миг Серафиму,

Но смертному равен он был человеку.

Господь Искупитель взглянул на него,

В улыбке небесной послав ему милость,

И вместе с Божественным взором Мессии

Небесная прелесть к нему возвратилась.

Тогда будто с трона, на крыльях златых,

Поднялся Элоа и пел в облаках:

— Божественный взор Твой меня пробудил

От дум, над главою моей тяготевших,

Отца Ты и Бога Предвечного Сын.

Хвала мне и слава, я был удостоен

Сочувствовать духом бессмертным Тебе,

И видеть хоть издали думы Твои,

Которыми, в страшный момент униженья,

Ты полон божественный был Искупитель.

Тогда было ночью все небо одето,

Глубокою тайной сокрыты вы были;

Над вами, святые, высокие думы,

Покоилась тень одиночества Божья.

Увидеть не мог вас никто из конечных,

Божественной Сущности думы святые, —

Кратчайшая дума я Вечного Бога

Из области мира конечного видел

Священные думы Спасителя грешных.

Я, капля в созданье всего океана,

Подобный и равный всходящему солнцу,

Которое прах освещает собою,

А прах тот ничтожный зовется землею!

О, слава, Творцом сотворенному, мне,

Во веки пусть будет Вам, Вечные, слава!

Предвечный Ты Сын и Ты, Вечный Отец!

Хвала тебе! Дивный, божественный трепет,

Которым проникнулся дух мой бессмертный

В присутствии тихом, святом Божества,

Продлись, о, еще, ты божественный трепет,

Приблизь меня к мраку величия Божья. —

Я чувствую тоже, что чувствовать будут-

Воскресшие люди в момент пробужденья,

Как был пробужден я Ходатаем мира

От думы глубокой, меня удивившей. —

И вас так разбудит Он, дети Адама.

При мысли о жизни бессмертной, небесной

Вы чувствовать будете, в миг пробужденья,

Отрадный тот трепет, и это блаженство.

Тогда на престоле своем восседать

Пред вами Тот будет, Кто с теплой молитвой,

Смиренно, лежит здесь во прахе земном,

И в день тот последний, великий и грозный

Воздвигнет над миром Он суд всех судов.

Чрез эти страданья союз установит,

И с чувством возвышенных, новых созданий

Тобою спасенные будут в то время

Тебя созерцать на судейском престоле. —

Священные раны, как признак любви

Великой до крестных страданий и смерти,

С молитвою будут они созерцать

И вечными песнями славить Тебя. —

Умолкнет и Ангела смерти труба,

Затихнут и громы на высшем престоле,

Преклонится бездна в тот миг пред Тобою,

И сжатые руки к Тебе вознесутся,

Судья Правосудный и мира Спаситель!

Склонится и, тихо угасший, закат

Последнего дня перед троном предвечным.

По правую сторону Ты соберешь

Всех избранных, дивный Ходатай, Тобою.

Божественный, славу Свою Ты дозволишь,

С блаженством неведомым, им созерцать,

Чтоб видели Сущность они Божества.

И все они будут его ощущать,

Бессмертье торжественно славить свое, —

И мысль о блаженной и вечной их жизни

Тогда, лишь доступна понятьям их будет. —

О том возвестить повелел Тебе Тот,

Кого Иеговою Небо зовет,

А сонмы отверженных — Мстителем грозным

Сам Богом Отцом Он зовется Твоим. —

Так с неба Архангел Элоа взывал,

И нежно в лице Серафима взглянул

Господь Искупитель! Смотрел Он нежнее

На гору Фавор; над Ним суд продолжался,

И длились святые страданья Его,

И не было в них сострадания Божья. —

Воздев Свои руки с молитвой глубокой,

Повергся Он снова на землю во прах, —

Так жертвенный Агнец, убитый, лежит

Под небом открытым, как Авель лежал.

И все Серафимы, взиравшие с неба

На Бога Мессию до этой минуты,

Теперь не могли уже более видеть

Страданий тяжелых и ужасов смерти,

И духом постигнув конечность, они

Сокрылись в божественной сени небес.

И только один Серафим Гавриил

Стоял недалеко, с потупленным взором.

Затих и Элоа, поникнув главою,

Стоял он невидимый в облаке темном.

И тихо лежала во мраке земля.

Судья совершал непреложный Свой суд. —

Три раза весь мир содрогнулся земной,

Стремяся теченье свое совершать,

Три раза Всесильной рукою сдержал,

Стремление мира, Господь Иегова. —

Из праха земного Сын Божий встает

Теперь Победителем, полным величья.

И снова все небо воспело Его:

— Вот третий, блаженнейший час наступил

Страданий возвышенных Божьего Сына,

Святым всем дарует Оигь вечный покой;

Теперь благодатный тот час миновал. —

Так пели торжественно силы небес,

И тихо вознесся Отец Вседержитель,

Величия полный, к предвечному трону.

## ПЕСНЬ VI.

Как мудрый в последний момент своей жизни,

Предчувствуя близость минуты кончины,

Торжественный миг драгоценным считает

И высшим, чем целые дни перед тем,

Последний момент добродетели полный.

Которая, в сердце разбитом рождаясь,

Дает совершенства высокую степень. —

Минуты те лучшими в жизни считает,

И высшими их он венчает делами.

Дела эти видит Судья правосудный,

И их награждает возмездием вечным. —

Так точно и жители неба считали

Часы благодатной, священной субботы,

Часами святейшими их торжества. —

Чем ближе великая жертва была

К небесному жертвеннику искупленья,

Чем ближе к страданьям стремился Спаситель,

Чтоб образ священною кровью облитый,

Склонив со креста к обновленным созданьям,

Изречь им торжественно мощное: Б у д и, —

Тем выше часы те для Ангелов были.

Проникнутый чувством момента святого,

Архангел Элоа, считая его Святее и выше великого часа,

Когда он был к жизни Создателем призван,

С восторгом поникнутый взор обратил

К собрату небесному вдруг Гавриилу,

И с трепетом радостным тихо спросил:

— О, видел ли, друг мой, Его ты страданья?

От ужасов дух мой во мне потрясен.

Ты видел ли страсти Его, Гавриил?

Архангелов высших, бессмертных язык

Не выразит, мною испытанных, чувств,

И им не найдется названия в небе.

Ты сам же все видел, собрат мой небесный.

Но будет еще Он и много страдать

И с каждым мгновением вечности страшной. —

Затих он, ему Гавриил отвечал:

— И в тысячелетья мой дух углублялся,

Чтоб глубь всю грядущих чудес изучить,

Хотя бы лишь смутно все это увидеть;

Но все заблуждался бессмертный мой дух.

Всем нам остается хранить лишь молчанье!

Везде обитает вокруг нас святыня,

Хотя окружают нас кости умерших,

Но скоро воскреснут все Ангелы там.

Дремлите спокойно вы в ваших могилах!

О, кто же так буйно, во мраке идет

Огнем озаренный, ты видишь ли, друг мой?

Ты послана адом и духом мятежным

Толпа безобразная, низкая духом!

На то есть священная воля Творца,

Во власти Которого солнца и прах!

Кто царствует вечно над целой вселенной,

Кому и червяк, и Архангел подвластны! —

А их предводитель! О, друг мой, Элоа!..

Не будет надменно так шествовать он

В тот миг, когда грозные звуки трубы

Поднимут, как вихрем, с пригорков тех пыль,

Которыми скрыт он от взоров Судьи.

Тогда ты не будешь так гордо ступать,

Предатель презренный, сказал Серафим.

С неистовой злобой толпа приближалась,

Неся пред собою пылающий факел,

И между деревьями в мраке глубоком,

Блуждая, искала кого-то глазами.

Толпу эту видит Господь воплощенный. —

Как облако мрачное, темная ночь

Висела над ними. Вдруг ужас невольный

Предателя гнусного душу объял. —

Как будто желая избавить себя

От страшных предчувствий его волновавших,

Предатель расспрашивал сам себя тихо:

Но где же Он? где Он быть может теперь?

Его на Фаворе видали любимцы,

Облитого чудным небесным сияньем;

О том они часто так мне говорили.

Вт. цепях же тяжелых Его не видали. —

Так пусть же увидят теперь они все,

И будут страшиться друзей забывать. —

Зачем так трепещешь ты, сердце мое?

Иль мужества дух потрясаем быть может

От страшного холода ночи угрюмой?

Умолкни мятежный! Все скоро свершится!

И буду я жить осторожно в то время,

Не буду мечтами тогда увлекаться.

Так думает он и стремится вперед. —

Увидев идущих, молился Спаситель:

— Велико от вечных высот расстоянье

До грешников этих, упавших так низко.

О, горе несчастному праху земному,

Которым я должен был здесь проходить!

Но путь мой по нем совершить я хочу!

Настанет минута и прах озарится, —

В его глубинах воскресение будет,

Когда перед всеми суд Божий откроет

Всю тайну пришествия Бога на землю.

Толпу эту дикую вел сам Иуда.

От первосвященников дан был приказ:

В гробницах умерших найти Иисуса,

За строгим конвоем Его привести

В собранье старейших земли Иудейской. —

Иуда знал тихое место молитвы,

Где время ночное проводит в заботах

О людях погибших, Господь Искупитель.

И дал он толпе свой предательский лозунг:

«Кого поцелую я, тот Иисус!»

Но самая ночь сострадает об нем;

Она отдаляет своей темнотою

Иуду от страшного мига лобзанья.

Увы, не надолго, — и ринулась злобно,

На спавших спокойно Апостолов, стража.

Тогда Искупитель приблизился к грешным

С величием, строго спросил Он пришедших:

—Кого вы здесь ищете в сумраке ночи?

С угрозою факелы вверх потрясая,

Ему отвечали со злобой они:

—Здесь между могилами мрачными взять

Должны Иисуса мы, Назарянина. —

Тогда собралися Апостолы все;

Слетелись и Ангелы в это мгновенье,

Чтоб видеть Мессию и слышать Его. —

Но тихо, Божественный, кротости полный,

Спокойно, как будто к червям обращаясь,

Даруя им жизнь, или бурному морю

Приказывал стихнуть в своих берегах, —

Ответил толпе: «Иисус перед вами!»

Могущество Сына толпу поражает,

Они в изумлении пали пред Ним,

А с ними склоняется сам и Иуда. —

Но быстро проходит минута смущенья,

Предатель с земли поднимается снова;

Ужасный час жизни настал для него.

Над ним приговор Свой изрек уж суд Божий,

И с шумом носился на мрачных крылах

Дух смерти, его подстрекая к злодейству.

Со злобой в душе затаенной. Иуда

Приблизился тихо с веселым лицем, —

И дал Искупителю мира лобзанье.

И так совершилось предательства дело;

Как тень это гнусное дело скользнуло

К ликующей бездне подземного ада.

Взглянул с состраданьем глубоким Мессия,

Предателю низкому, кротко в лице: —

— Лобзанием ласковым ты предаешь,

Иуда, Мессию, сказал Он печально.

О, лучше бы, друг мой, тебе не родиться!..

Потом обратился Он к страже спокойно,

И руки дозволил цепями сковать. —

Но Симон бесстрашный, увидевши это,

Вдруг выступил быстро, раздвинув толпу,

И воина ранил, который дерзнул

Из первых коснуться рукой до Мессии.

Но Друг человека божественной силой

Спешил изцелить нанесенную рану. —

Потом говорит обращаясь к Петру:

Мой друг, успокойся! Когда бы хотел я

Защиты просить у Отца моего, —

На зов мой явились тогда б легионы

С небесных высот, чтобы Сыну служить.

Но разве могли бы свершиться тогда

Сказанья святые пророков Господних?

И снова потом обратился Он к страже:

— Как будто к разбойнику, или убийце,

Пришли вы толпой и с оружьем в руках.

Во храме я с вами бывал каждый день

И там открывал перед вами путь жизни.

Божественным истинам вас поучал,

И все вы меня поучать оставляли,

И рук на меня поднимать не хотели.

Вот час наступил и должна совершиться

Власть тьмы и подземной, ликующей бездны!

Умолкнул Спаситель, стоявший в то время

Под тенью, близ тихо журчавшей реки.

Но в зале собранья с томительной думой.

Волнуясь, стоял Иудейский совет:

И страх, и надежда его волновали.

Стоявший в немом ожиданье народ

Боязнь их и ропот заботливый слышал.

Бессмысленно взоры народ устремляет.

И между собой о Пророке толкует.

То с благоговением хвалит Мессию,

То с злобой Ему посылает проклятья.

В волненье забыл он богатый дворец,

И прелесть колон, освещенных так ярко.

Забыл удивленья достойное зданье. —

Так между собою жрецы совещались:

— Что медлят так долго посланники наши?

Куда они скрылись? Ужели Иуда

И данная стража Его не нашли?

Иль низкий предатель и нам изменил?

А также быть может и то, что Мессия.

Как некогда воинов чудом смутил.

Один из посланников быстро вбегает.

Лице его бледно, как мертвое было,

И капли холодного нота струились

С лица, искаженного страхом невольным.

Руками с испугом всплеснув, говорит он:

Явились туда мы, народа отцы!

Во тьме, близ реки, отыскали Его.

Где мрачно стоят так могилы усопших.

Поверьте, нас ужас гробниц не смутил;

А тучи мрачней и мрачней надвигались.

Еще не один человек не видал

Подобного мрака, нависшего с неба.

Без страха вперед подвигалась вся стража;

Я тихо следил в отдаленье за ними.

И видел Пророка я сам, о отцы.

Не в силах язык мой всего передать,

Что чувствовал в сердце я в это мгновенье!

Его не узнала воинская стража.

Хотя Он спокойно стоял перед нею.

И ринулась стража на всех окружавших;

«Кого они ищут!» он грозно спросил.

Бесстрашные воины наши сказали:

«Пришли Иисуса мы взять, Назарея!»

Он громко отвесил — я слышал то сам,

Еще до сих пор мои кости трепещут:

«Я здесь, перед вами!» так голос промолвил,

И ниц все на землю упали они.

Без жизни лежат и теперь перед Ним, -

И только один я избегнул Его,

Чтоб вам принести об умерших известье. —

Посланника слушают молча жрецы.

Бессмысленно взоры к нему обратив.

Бесстрашный Филон лишь один, не робея,

Приблизился к вестнику, гневно сказав:

— Наверное, дерзкий, его ученик ты?

Иль тени ночные смутили тебя?

Вид мрачный гробниц отуманил твой ум.

И образы смерти тебе показались?

Без жизни, сказал ты, лежат они там?

Но стража жива, отряженная нами;

От слов лишь, не может она умереть!

Пока говорил он, вернулся другой:

— Мы пали пред Ним все без чувства на землю,

Так страшен и грозен был взор Его гневный,

И смертью разил Его голос могучий:

Однако в оковах ведет Его стража.

Нам подал спокойно Он руки Свои,

И кротко дозволил Себе их связать. —

Ведут его с трепетом воины наши,

Не зная и сами, что может случиться.

Быть может, раздастся онять его голос,

Приведший невольно всех воинов в ужас.

С терпеньем, смиренно и тихо идет Он,

И близко подходит к стенам городским.

Явился и третий посланник, крича:

— Пусть Бог милосердый пошлет благодать вам,

Отцы Иудеи, учители наши;

На вас восстающие люди пусть гибнут,

А с ними Великого Бога враги,

Пусть гибнут они, как тот Назарянин,

Которого связанным стража ведет. —

Ни сильное слово Его, ни улыбка

Не могут тяжелых цепей с Него снять.

Теперь и своими Он всеми оставлен.

Сюда ко дворцу приближается тихо. —

О, пусть наградит вас Господь Его кровью!

Так кончил безумец воззванье свое.

В собрание тихо влетел Сатана,

С ним вместе и радости бездны подземной. —

Жрецы отуманены были восторгом,

В глазах помраченных носились картины *

Живых Его ран и последний миг смерти;

В ушах раздавался страдания голос.

Затихнет на век он, — тогда, над умершим

Поднимется снова все чтимое ими. —

И долго все были они в опьяненье,

Однако пророк не являлся еще.

Собранием бешенство вдруг овладело;

Жрецами вторично отправлены были

Послы, чтоб подробней узнать о пророке.

Отправился с ними сам злобный Филон.

Дорогою стража меж тем завела

Мессию к их первосвященнику Анну.

И старца нарушен глубокий был сон.

Встает он с постели, чтоб видеть пророка,

Который с пути совращал Иудею. —

За стражею шел Иоанн в отдаленье;

В глазах его полных унынья и слез

Видна была тяжесть душевных страданий,

И смертная бледность лице покрывала.

Однако печаль свою он превозмог,

И к первосвященнику в залу вошел.

(Все знали, что Анна правдивее всех,

Способен душою сочувствовать скорби)

Он видел Мессию, когда перед Анном –

Стоял Он, спокойствия тихого полный,

Когда Его Анна расспрашивать стал:

— Ты будешь Каиафою скоро судим.

О, если бы также невинен ты был,

Как были дела обаяния полны.

Из рода и в род прославляли б тебя

Сам Бог Авраама и дети Его.

Скажи мне, чему поучал ты народ?

И учениками кто были твоими?

Учил ли закону ты их Моисея?

Ты сам исполнял ли законы его?

И ученики твои, чтили ль закон тот?

Потом удивлялся он долго Мессии,

Который с величием строгим пророка,

Спокойно и кротко стоял перед ним. —

И с кротостью, старцу ответил Спаситель

— Свободно во храмах учил я народ,

Открыто при мудрых учителях их,

Зачем же ко мне обращаешься ты?

Спроси о том слышавших слово мое. —

Когда говорил еще с Анном Мессия,

Стремительно в залу ворвался Филон,

И быстро собрание все возмутилось.

Один из служителей дерзко исполнил

Злодейское, низкое дело в то время:

Ударил в лице Искупителя он.

С неистовым гневом Филон повелел

Схватить Иисуса и быстро тащить

Туда, где уж смертный Его приговор

Решен безвозвратно отцами народа.

Когда же увидел Его Иоанн

Во власти злодеев — во власти Филона —

В глазах его все потемнело в тот миг.

Болезненно сердце в груди его сжалось,

И смертная бледность покрыла лице. —

Он тихо, шатаясь, пошел из дворца.

И видел, с тоскою еще в отдаленье.

Как факелы пламенем тьму рассекали:

О, нет, не последую я за Тобою.

О, лучший из смертных, Тебя обожаю.

Но ежели Богом назначено так,

Что должен, Великий, Ты смерти быть предан,

Дозволь умереть мне с Ним вместе, о, Боже!

Дозволь, о, Учитель божественный мой,

Чтоб взор мой не видел страданий Твоих.

Ни смерти томленья, когда в Твоих взорах

Погаснет божественный, дивный огонь.

О, где я, Господь мой ! О, где я теперь?

Ужели никто не спасет Его здесь?

Никто в небесах не поможет Ему?

Ужели заснули небесные силы.

Которые пели над Ним в миг рожденья?

Не думала, нежная мать, ты о том,

Что был Он для смерти тобою рожден.

Один Ты Спаситель, один Ты помощник,

Отец человека, о, будь милосерд.

О, сжалься над скорбью душевной моею.

Дозволь же Ты лучшему Сыну Адама

Спастися от смерти и жить еще с нами!

Вложи сострадания чувство жестоким!

Увы! Я не вижу уж больше Его. —

Исчезло и факелов пламя вдали.

И так, они суд совершают над Ним.

Пусть души жестокие их содрогнутся

При виде Его добродетели чистой.

Пусть раз только в жизни заставит суд Божий

Подумать их всех о последних минутах. —

Но кто-то идет там в ночной темноте?

Не Симон ли Петр то? Быть может, он слышал

Как все осудили на смерть Иисуса?

Как скоро идет он! Кого же я видел?

Ни чьих я не слышу уж больше шагов.

О, как все печально и пусто кругом!

И нет той отрадной, святой тишины.

Какое волнение слышно вдали!

Увы! до рассвета они поспешают

Исполнить последний над Ним приговор.

Страшась, чтоб народ, сострадая об Нем,

Его не избавил от рук их жестоких.

Хотя вы и можете скрыть Его кровь

От смертных людей, но не скрыть вам ее

От взоров божественных Ангелов неба. —

О, сжалься Отец, над моими слезами.

Молю состраданья я к твари Твоей. —

Избавь Ты от смерти созданье Свое. —

Так думал и громко взывал Иоанн.

Тоской утомленный, приблизился он

К дворцу, где Каиафа совет свой держал.

И долго во мраке глубоком стоит. —

Поспешно вбегает в собранье Филон.

В чертах его радостных видят жрецы,

Что должен быть здесь воскрешавший из мертвых.

Еще не успели и высказать все

Филону восторгов души зачерствелой.

Как Сын человеческий в залу вошел.

Увидев Его пред собою, жрецы

Едва могли верить, что Он перед ними.

И все трепетали от сдержанной злобы.

Мессия ж спокойно взошел на ступени,

И стал пред возвышенным местом судьи.

Спокойствие духа в глазах Его было,

Как будто Он взором следил за теченьем

Бегущего тихо по камням ручья,

И дума за думой нежней и нежнее

Сменялись одна за другой постепенно;

Стремились те думы к Создателю мира. —

Теперь на лице Его не было видно

Божественной строгости, полной величья,

И только для Ангелов было доступно

Приметить величия этого вид,

Проникнутый духом святой благодати. —

Так дивен стоял перед ними Мессия.

Поникнув главою, стояли безмолвно

Со злобою тайной Филон и Каиафа.

Их взоры прикованы были к земле.

Как старший, Каиафа мог первый начать,

Филон, подстрекаем усердьем, хотел

Начать перед всеми допрос Иисусу, —

И оба молчали томимые злобой. —

С другой стороны во дворце в это время,

Едва озаренное слабым огнем

Тянулося шествие к зале судища.

Там, вместе со всеми в толпе других женщин,

Стояла, печально к стене прислонившись,

Прекрасная Порция, родом Римлянка.

Как юности первой прекраснейший цвет,

Была молодая супруга Пилата;

Но зрелости полон уж был ее ум.

Достойна была бы быть матерью Гракхов,

Чтоб падшего Рима возвысить величье,

Когда бы судьбою назначено было

Послать избавителей павшему Риму.

Стремились все тайные Порции думы

К тому, чтоб великого видеть Пророка.

Забыв все величие сана Римлянки,

Пришла со служанкою вместе она.

Наставил ее к тому Вечного промысл.

Она с удивленьем немым созерцала

Того, Чье могучее слово одно

Вторичную жизнь даровало умершим,

И Кто в униженье Своем был велик. —

С невольным восторгом смотрела она,

Как муж тот великий, пред низкой толпой

Своих ненавистников кротко стоял,

И ждал Он спокойно минуты последней,

Когда приговор Его смертный решится. —

Но мыслей подобных далек был Филон,

Он с бешенством страже приказывал грозно:

— Возьмите и, крепко связав, приведите

Поближе к судейскому месту Его. —

Но прежде чем суд совершим над преступным,

Возденем с молитвою руки к Творцу,

И благодаренье Ему принесем

За то, что от сна пробудил Он нас всех,

И свой непреложный изрек приговор. —

Мы будем послушны Твоим поведеньям.

И так да погибнут, подобно Ему,

Все те, кто дерзнет против Бога восстать! —

Чтоб даже следа не осталось от них!

Останется памятным место лишь то,

Где кровь этих грешников страшных прольется,

Где мертвого черепа сгнившие кости

Преступника дерзкого будут валяться.

Где коршун дымящейся кровью его

Недавно так жадно еще упивался. —

О, пусть вознесутся молитвы к Творцу,

И песни хвалебные пусть воспевают,

Создателю мира Израиля дети!

Спала Иудея до этой минуты,

И органа слуха лигаеп был народ;

Теперь опьяненье его миновало,

Теперь они слышат, теперь они видят,

Как было то прежде с времен Авраама!

Хотя не один раз видали и прежде

Они заблужденье свое и хотели

Отступника Божия камнем побить,

Но вновь в заблужденья вводимы им были.

Сегодня конец ослеплениям нашим,

И низким обманам твоим возмутитель! —

Хотя очень мало стеклося народа,

Твои обвинителиг-все же найдутся.

Я сам обвинителем буду твоим,

И вся Иудея поддержит меня.

Пусть будет судьею земля и все небо:

Я в лжи, Богохульстве тебя обвиняю.

Ты Богом, преступный, себя называл.

Ты, плакавший некогда в яслях ребенок!

И вместо умерших, ты сонных будил.

Хотя сами матери, сестры, умерших,

Видали, как мертвые те умирали.

Попробуй себя воскресить ты теперь!

И сон этот крепкий не будет так чуток. —

С забытыми Богом умершими будешь

Ты спать непробудным, железным там сном.

Где знойное солнце и месяц сребристый

Собой озаряют одно разрушенье,

Пока не истлеют останки умерших,

Которых бросают на гору Голгофу.

И ежели в мире есть кто-нибудь больше

Достоин проклятья, которому внемлет

Глубокая, полная ужасов ночь,

Пусть этот несчастный из недра могилы

Тебя осыпает проклятием страшным. —

Слона эти замерли вдруг на устах

Безумца Филона, и смертная бледность

Покрыла лице, искаженное страхом.

Напрасно в нем совести голос вопил,

Его не страшило могущество Божье.

Носился над ним уже мрачный дух смерти,

Тот дух стал хранителем вечным его.

Неслышимый грешнику он говорил:

— Тобой нареченное это проклятье

На век над тобой разразится, погибший.

К Создателю мира я взор обращаю,

И пламенный меч, над которым клянуся

Сгубить тебя вечною, страшною смертью.

Не должен ли в это мгновение я

Его поразить здесь, скажи Всемогущий?

Но нет; не настал еще час твой последний

Ужь скоро заглянет в лице тебе смерть,

Клянусь, что никто еще смертью подобной

Не умер из смертных, какую готовлю

Тебе, о, проклятый, отверженный грешник.

Не будет вч ней тихих минут состраданья,

Не будет святого того милосердья,

Которое часто так созданным тварям

Творец и Судья Правосудный дает. —

Когда твоей смерти минута настанет,

И смерть свой жестокий удар нанесет,

С неистовым воем твой дух отлетит, —

Тогда пред собой ты увидишь мой образ,

Каким меня видят в долине Бенина. —

Дух смерти с угрозой шептал так ему,

И облако гнева сбирал на челе.

Еще не сразил его гибельный дух,

Но только смутил своим голосом грозным

И холодом смерти повеял над ним, —

Невольно почувствовал ужас Филон

От близости страшной бессмертного духа, —

То Богом был посланный страх на него. —

Хотя и далек его смертный был час,

Но трепет невольный сковал его члены.

Он в каждом дыхании собственном слышал

Проклятие ада, проклятье себе. —

Пришел в себя скоро безумец опять;

Но ужас, ниспосланный Богом, потряс

Костей его мозг. Он стоял изгибаясь,

Подобно тому, как у ног пешехода,

Червяк, изгибаясь, ползет осторожно.

Оправившись, тихо сказал он собранью:

Невольно в молчанье повергнут я был, —

Так страшно поступки меня возмущают,

Бесстыдно стоящего здесь, лжепророка.

Все это исход замедляет невольно,

Поэтому суд ускори ты, Каиафа. —

Окончил Филон и стоит неподвижно.

Молчанье глубокое было кругом...

Одна только Порция видеть могла,

Как слушал спокойно безумца Пророк, —

И радостным чувством глаза оживились,

Сильнее забилось в груди её сердце.

Одна за другою, высокие думы

Сменялись так быстро в её голове,

Как будто бы новое, высшее чувство

Ее возносило над миром земным.

И огненный взор её всюду искал,

Желая найти с благородной душою

Хотя одного, в этой массе народа,

Кто б также пророку сочувствовать мог.

Однако напрасно искал её взор

Высокой души в этой низкой толпе,

Которой грозил неизбежный суд Божий,

Которая жадно теперь ожидала.

Чтоб стать на обломки сожженного храма,

Где больше не мог обитать Иегова.

Один между всеми замечен был ею:

Стоял он далеко, внизу, близ дворца,

И грелся с толпой близ пылавших костров.

И дико смотрела толпа на него.

Он спорил так жарко о чем-то с народом,

Но мужество скоро его охладело, —

И бледный, с испугом смотрел он кругом,

Потом на Пророка мгновенно взглянул.

— О, верно то истинный друг Иисуса,

Подумала Порция с тихою грустью,

Стремится душою спасти он Пророка,

И истины пут открывает народу,

Как странствовал мудрый на этом пути,

Как жил благородно и как человечно

Творил Он добро, и творил его в тайне.

Он хочет, чтоб понял все это народ.

Они угрожают, хотят его взять,

И также к народу на суд привести.

Невольно трепещет, испуганный ими,

Страшится он смерти, толпа отступает. —

Быть может, Пророка несчастная мать

Молила, склонясь перед ним со слезами,

Чтоб шел он спасти её сына от смерти,

От смерти, чтоб лучшего спас человека,

Любимого пламенно матерью Сына.

Что будет с несчастной, когда вдруг услышит

Она. что безумец сейчас говорил.

Но что же свершается в сердце моем?

Еще незнакомые чувства теснятся

Мне в душу, объятую нежной заботой. —

Ужель пробудились желанья в душе

Возвыситься также, как мать Иисуса,

Рожденного ею на славу вселенной?

Пройдет твоя жизнь, о счастливая мать,

Ты с гордостью будешь смотреть на Него,

И смерти Его не увидит твой взор,

Хотя мир узнает о смерти Его. —

Встал тихо с судейского места Каиафа

И речь свою начал к собранию так:

— Хотя ощущает давно Иудея

Весь гнев, тяготеющий страшно над нею, —

Навлек этот гнев на нее человек,

Стоящий пред нами, теперь осужденный,

И чувствует мир весь поступки его.

На нас возбуждает он мщение Бога,

Живущего там, над высокой Морией.

Он Кесаря Римского гнев навлекает,

Хотя уже смертный над ним приговор

Давно объявило Израиля племя,

И здесь не один лишь Каиафа стремится

Преступного смерти позорной предать;

Но все же свидетелей мы призовем,

Которые будут его обвинять;

Мы будем их слушать и после судить,

Хотя и немного теперь здесь народа,

И много свидетелей, может быть, спит,

Однако и в малом собранье людей

Довольно найдем обвинителей мы.

Пусть выйдут вперед все любящие правду,

Которые родину любят свою,

Пусть выйдут и громко нам истину скажут.

И вышли вперед, наученные ими.

Заранее сказано было всем им

В чем надобно было винить Иисуса. —

Из низкой толпы обвинителей ложных

Выходит проворно один клеветник.

Глаза его дико и злобно сверкали,

Смотрел недоверчиво, искоса он,

Как будто страшился он собственной лжи,

И медленно начал свои обвиненья:

— Великого Бога Он храм осквернял!

Того не бывало еще до сих пор,

Чтоб был осквернен так божественный храм,

Как было однажды, когда Он изгнал

Из портиков храма смиренных купцов,

Всегда продававших там агнцев для жертвы.

Вы в храме все собраны были в то время,

С молитвою жертвы Творцу приносили.

Неистовой злобой пылая, Пророк

Гнал всех продававших вам жертвенных агнцев.

Конечно, не чтит Он великого Бога,

Когда продававших так злобно изгнал,

И не был бы дерзок во храме Господнем,

Когда бы Создателя Он почитал,

Дохода б не отнял у храма Пророк...

Потом появился другой обвинитель,

И также бесстыдно доказывал этот

Суду беззаконие все Иисуса:

— Он храмом когда-то хотел овладеть,

И смело на город великий напасть.

Но свита, пришедшая с ним из пустыни,

Его называвшая громко царем,

Смутившись от страха Ему изменила,

И должен был замысл оставить Он этот. —

Потом вдруг один из Левитов встает,

Как будто не в силах презрения скрыть

К Пророку, и вместе с другими клевещет:

— Не есть ли действительно Он Богохульник,

Когда перед всеми хвалился не раз,

Что может людей от грехов разрешать,

И даже в Субботу дозволил работать,

И сам исцелил сухорукому руку. —

И стал обвинять Иисуса четвертый;

Видна была ненависть в дерзкой улыбке,

Лице исказилось презреньем и злобой,

И голос дрожал, когда он говорил:

— Ужель вы хотите, народа отцы,

Чтоб я обвинял человека того,

Который так дерзко осмелился мыслить,

И грезы свои толковать пред народом,

Внимавшим Ему с изумленьем слепым:

«Разрушьте вы храм, и в теченье трех дней

Из праха пред вами воздвигнется новый.

И храм тот великий Я вновь воссоздам!»

И старец седины свои унижает,

Встает обвинителем ложным и он:

— В сообществе мытарей грешных не раз

Бывал осужденный и мнимый Пророк.

Он там научался премудростям грешных,

Закон Моисеев святой презирать,

Больных исцеляя, не чтить и субботы. —

Теперь к Иисусу толпа обратилась,

Желая услышать ответы Пророка,

И что в оправданье свое Он им скажет. —

Так с злою насмешкой толпа нечестивых

Стоит, окружив христьянина больного,

Минуты кончины его ожидая.

Насмешливо шепчется между собою;

Расстанется с жизнью и сам он увидит

Той жизни бессмертной, таинственный сон,

Но праведник молится тихо за них,

И сходит с веселой улыбкой в могилу. —

Так точно смотрела толпа на Мессию;

Но Сын человеческий молча стоял, —

И злобно к нему обратился Каиафа:

— Скажи беззаконник, что можешь сказать ты

На все обвиненья, тебя обвинявших?

Но Сын человеческий снова молчал. —

И с большею злобой Каиафа спросил:

— Я именем Бога тебя заклинаю,

Скажи мне, Христос ли действительно Ты?

Христос ли, Сын Бога, которого чтим мы?

Спросил он и адский свой взор устремил

На Божьего Сына, стоявшего кротко,

А вместе с Каиафой смотрел Сатана. —

Хранитель Филона, Обиддон, дух смерти,

На грешников пламенный взор обратил,

И их созерцая, он думает так:

О, если ответом Он их удостоит,

То знак милосердия будет Его. —

Но будет напрасно, оно не поможет.

Над ними, витают все ужасы ночи,

Которыми Бог поражает, карая,

Как в миг тот ужасный, когда перед троном

Впервые гремели могучие громы.

Гремят они вновь, пробуждая на суд,

Который настанет в последний из дней,

Ужасен и сумрачен день тот мертвящий. —

О, день непреложных и высших решений!

Твой ужас великий, приветствую я!

Созданье ты лучшее вечности грозной!

Великий, торжественный день воздаянья.

Весы твои громко тогда зазвенят,

Стекутся отвсюду, на звон серебристый,

Миры, пробужденные голосом грозным. —

Склоняюсь пред дивной твоей красотою!

И вижу сокрытое я милосердье

Под пальмами светлыми, полными жизни,

Которые носят небесные силы. —

А этим, рожденным из праха земного,

Едва лишь родившимся грешникам смертным,

Восставшим на Бога, с создания мира,

Обоим им кара небес предстоит.

В тот день безвозвратно погубят их громы.

В молчанье я облаком мрачным закроюсь,

В молчанье же грозном моем будет смерть,

А в облаке мрачном ничтожества хаос.

То мстителя вечного вестники будут.

Так думу проклятия полную, думал

Дух смерти и грозно смотрел на Каиафу,

Который ответа с проклятием ждал. —

Но кротко на небо смотрел Искупитель,

И, видя тот взгляд, Серафимы дивились.

Как мог Он, величье Божественной силы,

Которая все сотворила, лишь мыслью,

Под телом плотским человека сокрыть. —

Он ждал, чтобы гибель минувших столетий

До капли последней свой яд излила. —

Потом Он Каиафе в лице посмотрел,

И голосом кротким ответил ему:

— Ты сам же назвал меня тем, кто я есть.

И знай, что я ныне дела совершаю,

Которые будут началом суда!

И будете видеть вы Сына земли,

Сидящим по правую сторону Бога,

Идущего в небе на облаке светлом .

Так первосвященнику Он объявил,

Кто в день тот торжественный, в день тот последний

Страшнее и Ангела смерти придет. —

Открыл им завесу грядущего Он,

Но снова, пред взором безумцев закрылась

Завеса святая, поднятая Им. —

Как бурный поток овладела вдруг злоба

Взбешенным Каиафой, и гнев его буйный

Не знал уже больше границ в этот миг. —

Трясяся всем телом, он вышел вперед,

От злобы одежду свою разорвал.

И громко вскричал, обращаясь к народу:

— Вы слышите, как богохульствует Он?

На что ж обвинения все эти нам. —

Скажите вы сами, что делать теперь?

— Достоин он смерти! кричала толпа.

И с бешенством снова поднялся Филон:

— Пусть смертью позорной погибнет преступный;

Он смертью проклятого должен погибнуть

С железными язвами, медленной смертью.

Пусть дни свои кончит Он там на кресте!

И будет без гроба висеть его тело.

Не будет цветами украшен и холм

Над телом, от солнца истлевшим, Его.

И слышать не будет согнившее тело

Глагола Господня в тот день, когда будет

На суд тела мертвых Творец призывать. —

Неистово, громко кричал человек,

Давно уже Богом на смерть осужденный.

И, им возбужденные, бросились все

С неистовым зверством к Спасителю мира.

О, дай мне покров свой, ты, муза Сиона,

Которым ты тихо себя покрываешь,

Когда ты летаешь в божественном мире,

Небесные образы Ангелов видишь! —

Сокрытые облаком темным, носились

Архангел Элоа и с ним Гавриил,

И между собою беседуют тихо:

— О, как же глубоки все тайны Господни,

И тварям конечным они недоступны.

Я видел рождение всех Орионов.

И все чудеса мироздания знаю,

Которые в стройном теченье миров

Свершались за тысячи тысяч столетий. —

Подобных чудес, Гавриил, не видал я,

Как Сына Предвечного здесь униженье. —

Судил Его Бог на Масличной горе,

И суд этот грозный Создателя мира,

С терпеньем божественным выдержал Он.

— И Он же, ответил ему Гавриил,

Тот самый, пред Кем все останки умерших

Дыханием бури опять соберутся,

Созданием новым воскреснут из гроба. —

И Он, пред Которым с болезненным стоном,

Со страхом родильницы вскрикнет земля,

К Нему, Всемогущему, громко взывая,

В тот миг, когда звезд мириады погаснут,

И с силами неба придет Он со славой

Над миром последний Свой суд совершать. —

— Ты помнишь, собрат мой, мгновение то,

Когда Он изрек свое мощное: Буди,

И свет загорелся над хаосом темным!

Ты видел и номнпшь то сам, Гавриил,

Как все возникало в мгновение ока.

Он шествовал дивный в величьи и славе,

И тысячи тысяч в Нем мыслей таилось;

Как вдруг одесную Его собрались

Там тысячи тысяч, Йм созданных жизней,

И вихрь животворный носился пред Ним. —

Как солнца рассеял рукою Всесильной,

И создал потом беспредельное небо. —

— Ты видел, Элоа, как вечную ночь

Отринул далеко от светлого неба

И после над сумраком ночи стоял!

И к мракам глубоким, как грозно воззвал.

Вся мертвая масса тогда отделилась,

Лежала, как будто померкшее солнце *

Иль точно безжизненный труп безобразный,

Составленный сотнею смятых миров, —

Он дал повеленье огню, и мгновенно

Тогда разлилося вдруг пламя ночное

По мертвым пустыням страны безобразной,

И в ней раздалися глубокие стоны...

Так пропасть подземного ада Он создал. —

Так тихо беседу вели Серафимы

О славе великой Создателя мира. —

На муки жрецами Божественный отдан,

И видела Порция муки Его.

С молитвой усердною руки скрестив,

Она устремила испуганный взор,

С отчаяньем в сердце к померкшему небу;

К Создателю мира, душей возносилась! —

О, Ты, из Богов величайший и первый,

Из хаоса мрачного мир сотворивший,

Ты дал человеку и душу, и сердце!

Ты, Бог, иль Юпитер, иль Ты Иегова,

Ты Ромула ль Бог, или Бог Авраама, —

Каким бы названием не был Ты назван,

Ты, Бог не немногих; но целого мира.

Осмелюсь ли выплакать здесь пред Тобою,

Все то, что мне душу мою раздирает?

Какое Он мог преступление сделать,

Что эти жестокие люди хотят

Позорною смертью Его погубить?

Ужели с Олимпа святого взирает,

О, Боже великий, Твой взор с торжеством

На все, добродетели чистой, страданья?

Гордыня лишь людям доступна быть может,

Но Тот, Кто всего мирозданья Творец,

Не может смотреть с наслажденьем на муки.

Великому Богу великих Богов Одно лишь высокое чувство доступно:

Божественный взор Его видеть не может

Страданья невинных и чистых существ. —

И как наградишь Ты Того, Кто так свято

Людей наставляет на истинный путь?

Один лишь Ты видишь. Один Ты и знаешь

Горячие слезы об Нем, непорочном.

Его награди Ты, о, Боже Богов!

И если доступно Тебе удивленье, —

Взгляни на Него с удивлением свыше!

Когда она тихо склонилась потом,

Послышался ей вдруг отчаянный голос:

То слышался голос печальный Петра. —

Далеко стоял близ ворот Иоанн.

Услышал он вопли Петра и узнал

Собрата и с грустью глубокой спросил:

— О, жив ли еще Он, скажи мне друг Петр? –

Твои я стенания издали слышал.

Ответил печально тогда ему Петр:

— Оставь умереть меня здесь одиноким;

Погиб Он и я умереть с Ним хочу!

Но больше назваться могу я погибшим!

Иуда! Иуда! ты предал Его, —

С тобою же вместе и я Его предал!..

Отрекся пред всеми я здесь от Него!

Учителя, люди, на смерть осудили —

А я перед грешными всеми отрекся!..

Так Симон с тоскою сказал Иоанну,

И бросился он без сознанья бежать.

Вдруг стал неподвижно во мраке и долго,

Склонясь головою печально на камень,

С отчаянья плакал в ночной тишине;

И скорбь излилась его грустною речью:

— Оставьте, исчезните, смертные тени,

Как меч вы терзаете тело мое!

Мертвящий свой взор отврати же скорее,

Которым смотрел ты тогда на меня,

Когда совершалось ужасное дело.

О, что же я сделал, безумец несчастный,

От доброго друга отрекся пред всеми.

От друга любимого истинно мною;

Любил же и Он меня больше, чем может

Когда-нибудь в жизни наставник любить.

Он точно божественный был человек. —

И там, на последнем всемирном суде,

Пред силами неба и учениками,

Откажется также и Он от меня!

О, нет, умоляю Божественный мой,

Имей состраданье, познай меня снова!

Чем больше вину свою чувствую я,

Тем, глубже и глубже в убитое тело

Впиваясь, гнездится ужасная смерть.

И снова затих он, и горько заплакал.

Те слезы послал ему Бог, как отраду.

Над ним был хранитель его Орион.

Хотя с состраданьем смотрел на него,

Но взор его радостью чистой сиял.

И тихо опять поднимается Петр,

И к небу свой взор обращает с молитвой:

— Отец человека и Ангелов света,

Ты Сына Отец и Судья Правосудный,

Ты видишь мое потрясенное сердце

И трепет невольный всех дум сокровенных, —

Отрекся от Сына я здесь Твоего!..

С Ним вместе я смерть недостоин вкусить,

Дозволь же мне видеть Его еще раз.

И прежде, чем тихо склонит Он главу

К сырой и холодной могиле Своей; —

И прежде, чем Он всех Апостолов Сам

Пред тихим концом своим благословит, —

Дозволь мне хоть миг один видеть Его,

Чтоб взор умирающий мог мне простить

Мое преступленье; тогда я скажу:

Одно ли Ты благословенье имеешь?

Одно лишь для праведных этих людей?

О, ежели выплачу здесь я прощенье,

Рассказывать буду всем людям о Нем. —

Пока мой Создатель дозволит мне жить,

До самой последней минуты я буду

Отыскивать добрых и чистых душою.

С слезами горячими им беспрестанно

Рассказывать громко и с радостью буду:

Я знал и любил Его всею душою;

Он чище и лучше был всех человеков,

Но знать недостоин был грешник Его –

Предвечного Сына; Его — Иисуса!

Я был недостойный Его Ученик.

И нежно, и искренно всех нас любил Он, —

Петр не был достоин любить Его после.

В минуту тяжелую бросил Его,

Хотя Он был лучший из рода людского,

Пожертвовал жизнь Свою Он за других,

Всех бедных кормил и больных исцелял,

И мертвых из недров могил вызывал.

И те ненавистники рода людского

За то Его смертью постыдной убили! —

Вставайте, идите за мною, о, люди,

И будем мы плакать над телом Его.

Страшна как, ужасна и самая дума

Об этой безмолвной и темной могиле! —

Мессия! Божественный Ты человек!

О, где же быть может могила Твоя?

Где спишь Ты спокойно и тихо, великий]

В какую гробницу Тебя опустили

Враги Твои полные зла и разврата?

Так с грустью глубокой молил человек,

Которого грешный весь мир осуждает,

Желая деянья свои оправдать;

Который слезами Творца умолил,

И после страдальца венцом был увенчан. —

## ПЕСНЬ VII.

Ты в пурпурном блеске зари был, Элоа!

Кругом его были хранители мира;

С могучею арфою звучно он пел. —

Так встретят воскресшие день воскресенья,

Его прославляя. — Так пел Серафим:

— Рождайся, о, буди ты жертвенный день,

И вечными следствия будут твои!

Восходит он там, как заря над землею,

А имя его — Милосердие Божье!

Его прославляют и все Орионы,

И к меньшим мирам они громко взывают;

Все солнца миров повторяют об нем.

О, день драгоценный, ты, день примиритель!

Ты послан любовью, прекраснейший день!

О, вторь же их пениям арфа святая,

Из праха он Ангелов светлых создаст,

Следы его славы торжественной будут,

Спокойствие вечности целой для всех.

Подъемлю я взор мой и что ж созерцаю?

Там холм над землею; то жертвенник светлый.

От близости жертвы трепещет Алтарь.

И если б из собранных падавших звезд,

Как камни сбираются в лоне ручья,

Построен был жертвенный Сыну Алтарь,

Он также затрясся б от близости жертвы. —

Я все созерцаю далеко кругом,

Все солнца приветствуют радостно землю,

Все легкие спутники быстро несутся

В пространстве безбрежных и светлых небес

О, праздникам праздник! Покой благодатный

Субботы Отца и Предвечного Сына,

Я слышу, как стройно все арфы звучат,

Склоняются тихо венцы Серафимов,

Торжественно празднует все мирозданье. —

О, мысль необъятная, мысль ты, святая!

И тысячи тысяч столетий пройдет,

Пока твой божественный свет из далека

Достигнет до взоров святых Серафимов. —

Доступна Предвечному только, ты, мысль:

Чтоб умер Отца и Зиждителя Сын! —

Так дивная песня Элоа звучала,

И вторило небо той песни священной. —

Но дума иная тогда волновала

Грехом ослепленную смертных толпу,

Которая суд на земле совершала.

Подобно ей думал и дух Сатана. —

Предвечного волей назначено было

Дозволить безумцам исполнить решенье.

В собрание созвал всех первосвященник,

И там они держат совет и клянутся

Восстать против Сына Предвечного Бога. —

Давно осудили на смерть они жертву,

И держат теперь совещанье о том,

Какою бы смертью Его погубить,

Чтоб им не обидеть Претора Пилата,

А также, чтоб буйная чернь не восстала.

Ты должен быть распят, и кровью истечь,

И там на кресте на Голгофе погибнуть. —

Филон, презиравший все пренья совета,

Уходит из залы и ищет Мессию.

Находит Его близ костров потухавших,

С Мессией и стражу; и гневно он ходит

Шагами тяжелыми взад и вперед.

Но взгляд его, мщеньем и злобой пылавший,

К Ходатаю мира все был обращен. —

Чем более злоба его разгоралась,

Тем с большей заботой придумывал он,

Чтоб случай не мог его плана испортить.

Решенье совета в уме отвергая,

Впервые подумал теперь о народе,

И трепет невольный проник в его сердце;

Но он подавил в себе чувство боязни, —

Решился убить — или сам умереть. —

И занят Филон своей думою снова,

Желая, наверное, план свой исполнить,

В нем сердце невольно тогда содрогнулось:

То совести голос вопил, пробуждаясь;

Но голос тот грозный в себе подавил он,

И быстро опять возвратился в собранье:

— К чему вы так медлите долго, отцы?

Не видите ль вы. что рассеялся мрак?

Ужели до вечера должен Он жить?

Слова эти быстро все пренья решили.

Тогда повели Иисуса к Пилату, —

Он был в Иудеи блюститель законов. —

Прохладною свежестью утро дышало,

Когда подходил Иисус ко дворцу,

Где жертва спасенья должна совершиться.

Облитый лучами багряной зари.

Стоял величаво Пилата дворец.

Вступая во храм искупительной жертвы,

На небо взглянул Искупитель людей. —

Толпа прибывала, теснился народ,

И все уже знали событие ночи.

И многие посланы были вперед

Сказать, о приходе Мессии, Пилату. —

Пилат удивлен был, что вся Иудея

Сбежалась, чтоб видеть судимого ими.

Толпою в палаты теснились за Ним

К ступеням высоким; другие остались

И заняли целую площадь Гаввафы,

Где было судейское место теперь. —

Обычаи праздников всем запрещали

Тогда за пределы притвора входить.

На месте судейском Пилат заседал,

Тот выродок сластолюбивых Римлян;

Жесток был и горд, но довольно умен,

Чтоб временем выказать всю справедливость,

Которою славился некогда Рим.

Теперь обратился к старейшинам он:

— Скажите, старейшины, мне, Иудеи,

Кто этот преступник, и в чем обвинен?

Я вижу здесь с вами и даже Каиафу!

С величием гордым сказал им Пилат. —

Он взглядом пытливым смотрел на Пророка,

И более, чем на собравшихся всех. —

Тогда к нему вышел Каиафа вперед,

И претору громко пред всеми сказал:

— Мы думаем — знает довольно Пилат,

Как мы справедливы, — и выполнит он

Решенье совета отцов Иудеи.

О, если бы не был виновен Преступник,

К тебе бы Он не был на суд приведен.

С тех пор, как ты судишь дела наши сам,

Подобных Преступников ты не судил. —

И этот позор помрачает страну!

Мы даже не можем тебе объяснить.

Как страшно противится Он — Иисус

Законам священным всех наших Пророков,

Как храмов Господних не чтит Он святыни,

И как ослепляет волшебник речами

И мнимо творимыми им чудесами

Весь бедный народ, — и его развращает!

Пилат, Он давно уже смерти достоин! —

Ему отвечает с насмешкой Понтийский:

— Судите же вашим законом Его. —

— Что думаешь этим сказать ты, Пилат?

Ты знаешь. Римлянин, что нам запрещают

И самых преступных наказывать смертью. —

Потом спохватившись, сказал униженно:

— Ты знаешь, как преданы, как мы послушны,

Владыки Тиверия всем повеленьям,

Как слепо его повинуемся воле. —

Отец он народа земли Иудейской,

При нем благоденствует вся Иудея,

Священны для нас повеленья его. —

Но здесь, о, Пилат, пред тобой Иисус,

Который сбирает в пустынях народ,

Его возмущает, как сильный оратор,

К восстанью, — власть Кесаря хочет низвергнуть,

Себя же царем предлагает избрать: —

«Я тот, о котором вестили пророки!

Народ Иудейский спасти предназначен?» —

И, чтоб еще больше привлечь к себе всех,

Изведать характер и склонность народа,

Он держит в пустыне и кормит его. —

А как он умел всех склонить в свою пользу,

Тому доказательством может служить

Торжественный вход его в Ерусалим. —

Не в силах однако тебе описать я

Торжественной радости этого дня. —

Ты сам был свидетель и слышал их крики,

О с а н н а их громкое, — шумный восторг. —

От них потрясался судейский дворец. —

Пилат же на все улыбался с насмешкой.

Тогда принужден был вмешаться Филон:

— О, мог ли я думать, властитель, чтоб ты

Покорною кротостью этой дозволил

Себя обмануть, не поняв гордеца?

Но сам ты достаточно знаешь людей!

Хотя здесь ничтожным ты видишь его.

Когда он на суд твой в цепях приведен,

Но не был таким он. поверь мне, Пилат,

Когда в Галилейских пустынях ходил.

Проникни ты ткань его хитрого плана:

Сначала искусством привлек он толпы,

Потом и на деле желал испытать

Могущество власти своей на народ,

И было удачно его испытанье,

Его красноречье и льстивое слово,

Теперь все затихло, все это пропало.

До этой минуты ему удавалось

Обманом, искусством, творить чудеса,

Привлек к себе массу народа он этим,

Склонил их назначить себя он царем.

Спешила, теснилась вокруг его чернь.

Поняв и увидев доверье народа,

Задумал привлечь еще больше его;

Легко удалось ему также и это.

Кт. нему все стремились, искали везде,

Так бурный поток за собой увлекает,

Все больше и больше другие потоки.

Потом, наконец когда масса народа

Кругом его стала довольно сильна.

Торжественно въехал он в Ерусалим.

Но как ни привержен к нему был народ,

А все было страшно принудить старейших

Восстать против власти владетеля их. —

Но если б решился он даже на это,

То мы бы отцы Иудейской страны.

Которых ты видишь, Пилат, пред собою,

Давно поседелые головы старцев,

И все мы. служители храма святого,

С восторгом за Кесаря отдали б жизнь. —

Так пылкую речь свою кончил Филон. —

С глубокою думой стоял Искупитель

И чаша великого всех Искупленья

Страданием крестным носилась над Ним,

На жертвенник смерть призывала Его,

А люди с неистовой злобой стояли Кругом

Его, будто жрецы алтаря.

Едва замечал Он присутствие их. —

Так верный отчизне своей полководец

Стремится избавить от ига страну,

У ног своих праха заметить не может,

Который, как вихрь, поднимается к верху. —

Пилат с удивленьем невольным смотрел

На лик безмятежный Спасителя мира.

Безмолвно, спокойно стоявшего там. —

Их жалобы страшные слышишь ли ты?

И ежели слышишь, зачем ты молчишь?

Быть может, не хочешь ты здесь, пред народом

Промолвить и слова в свое оправданье?

Так следуй за мною! Тогда Иисус

Пошел за Пилатом в судейский дворец. —

И в это мгновенье на лицах жрецов

Явилось сомненье и ужас невольный.

И смертная бледность покрыла их лица.

Боялись, чтоб жертва их рук не избегла. —

Отверженный грешник, подобный всем им,

Предатель, увидел вдруг близкую смерть,

К которой им праведник был приведен,

Он ринулся к месту, где суд совершался;

Но был оттесняем, то взад, то вперед

Собравшейся, шумной толпою парода.

Достигнул с усильем он портиков храма,

Куда, опасаясь волнения черни,

Поставил надежную стражу Каиафа. —

Под сводами храма в притворах безмолвных

Шаги его глухо, далеко звучали,

И страх в его душу вселяли невольный.

Увидев завесу в Святая-святых,

Предатель смутился душей еще больше,

И быстро с испугом назад он вернулся. —

Лице его бледно, как мертвое было,

И страшно, и громко стучал он зубами;

Несчастный с упреком к жрецам обратившись,

С глубокой и желчною скорбью сказал:

— Возмите обратно вы деньги все ваши. —

И бросил к ногам их предательства цену,

Невинен тот праведник, преданный мною,

И кровь Его будет невинного кровью,

Она разразится проклятием страшным

Теперь над преступной моей головою.

Глаза его дико, безумно сверкали,

То вдруг неподвижны они оставались.

И вид человека был страшен ему;

Бежит он проворно, не помня себя,

И так выбегает из Ерусалима,

И там он все дальше и дальше бежит,

То вдруг остановится — долго стоит, —

То вновь, как безумный, пускается в бегство.

Вокруг себя смотрит бессмысленно, дико,

Как будто бы образы видит людей,

Но было все тихо, и шум городской

Давно уж затих в отдаленье; а он,

Как бы с осторожностью слушает что-то,

С отчаянья хочет лишить себя жизни:

«По смерти не будут терзать меня муки,

Как было со мною до этой минуты.

Терзайте, свирепствуйте вы, без пощады,

Грызите, о, муки, пока есть возможность. —

Когда это зренье померкнет на веки,

И все вдруг затихнет для этого слуха,

Тогда не увижу я крови Мессии.

Не будет в ушах постоянно звучать

Его умирающий, страшный мне, голос. —

Однако Господь завещал человеку,

Чтоб он не дерзал убивать ни кого!

Но разве Он может быть Богом моим?

Нет более Бога теперь для меня. —

О ты, злополучье! Ты — Бог мой от ныне!

И ты мне велишь умереть! Я послушен!

Умри о, погибший! Чего ты страшишься ?

Иль жизнь в тебе снова кипит и бунтует?

Предатель! Ужель еще хочешь ты жить?

Не ты ли предатель, из всех предававших,

Позором всех больше на век заклеймен?

Растет предо мною позора клеймо,

Как страшная пропасть открытой могилы.

И с каждым мгновеньем та пропасть страшнее!

Меня потрясает ужасная дума,

С которой никто из людей незнаком:

Я предал, презренный! Я предал Мессию! —

Умри же! И душу убей, чтоб не знала

Томлений ужасных по смерти твоей!

Душа, о, как страшно во мне восстаешь ты,

Как будто бы жить бесконечно ты будешь,

Узнай же судьбу свою дух мертвеца :

Тебя предаю я с собой разрушенью!»

С отчаяньем дико предатель взывает,

Потом проклинает и мщеньем грозит

Тому он, кто Вечен, и кто Всемогущ. —

Следил за отверженным Итуриил.

Следил и дух смерти Оббадон за ним. —

Иуда с отчаяньем молча стоит,

И с каждой минутой становится ближе

К суду и к погибели вечной своей. —

Оббаддону с грустью сказал Серафим:

— Увы! Его смерти минута настала,

Хотел еще раз я взглянуть на него.

Когда-то хранителем был я Иуды.

Теперь оставляю погибшего я,

И мщенью и власти твоей предаю;

Он сам себя в жертву приносит тебе, —

И ты его в вечную смерть отведешь.

Ты знаешь о том повеленье Судьи;

Так пусть совершается воля Его. —

На веки с заблудшим расстаться я должен,

И более взор мой его не увидит,

Сказал он и быстро унесся в пространство. –

Иуда меж тем избирал себе место.

Где было б удобней себя умертвить,

Оббаддон увидел внезапно пригорок,

И стал на вершине с поднятой рукою;

Он поднял свой пламенный меч к небесам,

И голосом грозным слова произносит,

Которые людям погибшим внушают

Желанье скорее лишить себя жизни, —

Слова эти страшно звучат над Иудой:

«Я именем грозным тебя заклинаю,

О, смерть, бесконечностью страшной твоею,

Явись ты, и сына земли разрази! —

Смотри, злополучный, отверженник Божий,

Погасишь ты светлое солнце свое,

Ты жизнь или смерть себе можешь избрать,

И то, и другое лежит пред тобою. —

Ты смертный и смерть избираешь погибший.

Погасни, о, солнце! И смерти тоска

Явись и сама себе вырой могилу.

О, смертное тленье, прими его тело. —

Пусть падает грешника кровь на него же».

И понял Иуда бессмертного голос,

С отчаянным бешенством громко кричит:

— «О, знаю шум голоса я твоего,

Ты преданный мною, убитый Мессия!

За мною следишь Ты, я чувствую это.

И требуешь крови Своей неотступно.

О, мсти мне, я здесь пред Тобою, я здесь!»

Отчаянным голосом дико кричит,

Куда-то бессмысленно, взор устремив.

И в это мгновение душит себя.

Оббаддон то видит — назад отступает,

Он сам поражен его быстрою смертью.

Три раза в умершем душа содрогнулась.

В четвертый ее изгоняет уж смерть

Из тела, лишенного жизненных сил.

Она отлетает в безвестную даль. —

О ты, первобытная сила бытья.

Легко проходящая, жизни ты сущность,

По смерти ты быстро умчалась из тела,

Ты в тело летящее вдруг превратилась.

Несешься поспешно, быстрей самой мысли,

Чтоб видеть яснее всю пропасти бездну,

И слышать сильней Правосудного громы.

Но было бессилия полно то тело,

Способное чувствовать муки одни,

И страшную ненависть к роду людскому.

Теперь от удара тяжелого смерти

Как будто опомнилась снова душа,

И тихо с собою она рассуждает:

«В себе ощущаю как будто я жизнь?

Но кто я? И что же случилось со мною?

О, как я легко в высоту поднимаюсь,

Но тело ль земное я в эту минуту?

О, нет! Я не чувствую плоти земной.

Во мне все так смутно! Но что ж я такое?

Ужасные чувства гнездятся во мне,

Я чувствую все злополучье свое.

Ужели я тот же Иуда, умерший?

Кто ж там, на высоком пригорке стоит?

Страшней и страшней блестит его образ,

О, если бы мраком покрылся мой взор!

Какой нестерпимый, ужаснейший свет!

Беги, о, Иуда! О, горе тебе!

То гневный стоит Судия всего мира!

И я не могу унестися отсюда!

И в этом презренный мой труп мне мешает,

С отчаяньем носится он но земле». —

— Вздымайся ты выше! — кричал так Оббаддон,

Зачем же ты носишься все над землею?

И я не Всесильный Судья всего мира,

Но только могучий посланник Его,

Я смерти лишь Ангел-Оббаддон. —

Узнай от меня приговор свой последний,

Как первое следствие всех злодеяний. —

Здесь вечная смерть ожидает тебя, —

Ты предал Ходатая мира и Бога,

Восстал против воли Его — Иеговы,

И сам себя жизни лишил злополучный.

Кто держит весы правосудья в деснице,

А в левой ужасную смерть, Тот вещает:

«Никто не измерит, никто не исчислит

Всех мук бесконечных, которыми будет

Томиться предатель по смерти своей. —

Ты прежде его ко кресту приведешь,

Покажешь Мессию, облитого кровью,

И издали после покажешь ему

Все радости дивных обителей неба,

Потом его бросишь в подземную пропасть».

Так Ангел Творца приговор возвестил,

Мрачнее от ужаса сделался мертвый,

И издали с трепетом следует он

За Ангелом смерти, к мирам отдаленным.

Меж тем пред Пилатом Сын Вечный стоял,

И претор допрашивал так Иисуса:

— Скажи мне, Ты царь ли земли Иудейской?

Взглянув на него, Иисус отвечал:

— Когда бы земного я мира был царь,

Тогда бы подвластный имел я народ,

Который сражался бы так за меня,

Как все вы сражаетесь между собою!

Не царь же я мира земного, как видишь.

— Однако царем ты себя называешь? —

— Да, точно, я царь, и на землю сошел,

Родился, чтоб правде людей поучать.

И тот, кто великой божественной правде

Себя посвятит, тот постигнет меня. —

— Но что же такое священная правда?

С улыбкой спросил Его снова Пилат,

Чтоб только избегнуть серьезного пренья

О том, что понятьям его недоступно. –

И вывел к собранью опять Иисуса.

К жрецам обратившись Понтийский сказал:

Допрашивал этого я человека,

Но в нем не нашел я вины никакой,

Которая б к смерти его присуждала. —

В начале вы назвали мне Галилею,

Где он находился до этого время,

И так отошлем его к Ироду мы;

Та область во власти его состоит,

И Ирод законно накажет его. —

И ежели смертной достоин он казни,

То Ирод скорей меня это решит. —

И воинам дал приказанье Понтийский

Вести Иисуса, куда он назначил.

Без сна и тревожно всю ночь проведя,

Явилась Мария в Иерусалим:

Едва на востоке зарделась денница,

Она уже Сына во храме искала,

Но не был Божественный там в это время,

И ужас невольный проник в её сердце.

Но вдруг, удивленная, слышит она

Вдали будто ропот глухой голосов,

И в той стороне, где был Римский дворец,

Неистовый шум она слышит толпы.

Не зная причины волнения черни,

На гул отдаленный поспешно бежит,

Толпа увлекает ее на собою.

Теснится но улицам города чернь,

И движется с шумом к судейскому месту.

Идет и Мария спокойно туда,

Не зная причины волненья народа, —

Здесь видит она недалеко Леввея,

Который увидев ее исчезает. —

Зачем же скрывается он от меня ?

Так думает Дева святая Мария. —

И с этою думой глубокая скорбь

Впивается в душу её будто меч. —

И видит Мария Спасителя мира. —

Лице ее бледное видит Хранитель,

Он взор утешительный к ней обращает.

Не в силах ни видеть, ни слышать Мария.

И ближе к судейскому месту подходит,

Взглянуть чтоб хоть раз на любимого сына. —

Стоят обвинители все перед Ним,

И Римский наместник с Ним рядом стоит.

И слышит толпы она злобные крики, —

Безумные требуют смерти Мессии! —

Что делать? И где ей искать состраданья?

Глядит с беспокойством Мария крутом,

Но нет никого, кто б сочувствовал ей.

Глядит со слезами на небо она,

И небо не внемлет Марии слезам, —

И молится сердце облитое кровью:

«О, Боже, пославший Архангела свыше,

Чтоб мне об рожденье Его возвестил он!

Ты дал мне Его в Вифлеемских долинах,

Чтоб матери радости я испытала,

Которых не ведала мать ни одна. —

Восторги те не были даже доступны

Всем Ангелам неба, когда воспевали

Они, торжествуя, Его рождество. —

О, Боже! Ты мать Самуила услышал,

Когда пред священным Твоим алтарем

Молилась во храме она со слезами, —

И внял Ты душевным страданьям её. —

О, сжалься над страхом, которым томлюся,

И больше, чем мучится мать при рожденье. —

Ты сам дал мне сердце, которое полно

Любовью и чувствами матери нежной;

И Ты же мне лучшего Сына послал.

Он лучший из смертных, рожденных от праха!

Не дай умереть Ему, Боже Великий. —

Совместно ль с божественной волей Твоею,

О, Ты, Милосердый, создавший все небо,

Мне дать эти слезы, за тем чтоб молить

Тебя о великом Твоем состраданье?»

От горести сердце её онемело.

Ее отстранило движением войско;

И сына не видит уж больше Мария.

Она из толпы вырывается силой

И ищет везде; но Его не находит,

И нет из Апостолов с ней никого. —

Убитая скорбью глаза закрывает,

И молча стоит обливаясь слезами. —

Кругом она смотрит, и видит себя

Близ двери дворца, где наместник живет,

И думает горем убитая мать:

«Быть может, здесь добрые люди живут,

Быть может, и в пышных дворцовых стенах

Есть мать и знакомо ей чувство любви —

О, ежели б, Порция, правда то было.

Что многие матери здесь говорят,

Что скорби доступны, понятны тебе;

Что много так в сердце твоем состраданья! —

О, вы воспевавшие, Ангелы неба,

Рожденье младенца когда он был в яслях,

Когда б справедливы все слухи те были». —

По мраморной лестнице всходит Мария,

И дальше по залам безмолвным идет.

Вдруг видит из дальних покоев дворца

Выходит на встречу к пей тихо Римлянка.

Увидев Марию, стоит с удивленьем.

Лице её бледно и кудри волною

Бежали на плечи и вместе с одеждой

Скрывали дрожащия члены Римлянки.

Стоит с удивленьем немым она долго,

Так много страдания было в лице

Родившей Того, Кто не создан никем. —

В чертах её Ангельских, полных величья,

Сияла святая небесная прелесть,

Внушая невольно сочувствие к скорби,

Которою полно так сердце Марии; —

И долго Римлянка стоит в созерцанье

Пред Девой Святою, потом вдруг опомнясь,

Спросила с участием тихо Марию:

— О, кто ты, скажи мне ? Но кто б ни была ты,

Не видела в жизни моей я ни разу

Такого величья, божественной скорби! —

И с грустью глубокой ответила Дева:

— О, если ты чувствуешь в сердце своем

Все то состраданье, которое видно

Так ясно, в лице твоем добром и милом,

Тогда, о, Римлянка, со мною пойдем.

Скорее веди меня к Порции ты.

И с большим еще удивлением ей

Ответила кротко тогда незнакомка;

— Я здесь, сама Порция, здесь пред тобою. —

— Тебя ли, о милая Порция вижу?

Какое-то тайное, тихое чувство

Во мне выражало невольно желанье,

Когда я вдали увидала тебя,

Чтоб Порция точно такою была. —

И так ты сама предо мною теперь?

Хотя ты не знаешь вполне всех страданий,

Которые может испытывать мать,

Хотя б и рожденная в этом народе,

Для вас ненавистном; но все говорят,

Что сердце не чуждо твое состраданья,

И чувств человечества полно оно. —

Узнай же, о, Порция: Тот человек,

Которого судит Пилат пред народом, —

Невинен, не сделал Он зла никакого,

Хотя все тираны Его обвиняют. —

В слезах Его мать пред собою ты видишь. —

Сказала Мария, — и долго пред нею,

Склонясь с удивлением, Порция тихо,

Безмолвно стояла в немом упоенье.

С восторженным чувством смотря на Марию,

Потом с увлеченьем сказала ей кротко:

— Так это твой Сын, твой божественный Сын?

Великого Сына, блаженная мать!

Ты, здесь, предо мною стоишь, о, Мария?

Потом, обращая на небо свой взор,

Исполненный радости светлой и тихой:

— О, Боги! Она, Его мать, предо мною!

Великие Боги! Я к Вам обращаюсь!

Во сне мне в величье Вы строгом являлись,

Но Вы, не Юпитер, не Феб, Аполлон,

О, как бы, Великие, Вас не назвали,

Ко мне Вы прислали, могучие Боги,

Мать лучшего Сына из всех человеков!

И ежели может Он быть человеком!

Мария ли здесь? О, она ль меня просит?

Тебя умоляю, меня не проси ты!

К великому Сыну веди меня лучше,

Меня от сомненья, чтоб он просветил

Божественным взглядом, хоть, издали только

Меня научил бы познать Божество! —

И Порция снова взглянула на небо,

Мария с любовью глядит на Римлянку,

И тихо ей с чувством она говорит:

— Как сильно душа потряслася твоя,

Ты любишь меня и я вижу то ясно!

О, добрая Порция; ты справедлива,

Была я счастливейшей матерью, правда!

Из них ни одна не любила, как я!

Но пусть сострадания полное сердце

На помощь напрасно Богов не зовет.

Сама помоги мне, они же не могут,

И даже сама ты, не в силах помочь,

Когда правосудный Творец предназначил,

В решенье Своем, чтобы умер мой Сын. —

Одно лишь ты можешь Пилату сказать,

Чтоб кровью Невинного он не мрачил

Еще непорочной, быть может, души.

Чтоб весело мог он явиться потом

К суду величайшего Бога Богов». —

И Порция снова глядит на нее,

И тихо к Марии относится так:

— «Но что же я прежде скажу? И что, после?

О, как переполнено сердце мое,

Пусть первым твоим утешеньем то будет,

Тебе помогать я охотно готова,

Пусть это вторым утешением будет.

Потом же, узнай, и то знают все Боги,

Которых молить запрещаешь ты мне,

Влечет меня силой какой-то к Нему,

Мне только, что снился божественный сон,

Который мне лучших Богов показал;

И им я усердно молилась теперь.

Еще никогда над главою моею

Подобные, дивные сны не летали,

Божественен был Он. и вместе был страшен!

И если б Мария ко мне не пришла ты,

Я все бы охотно, тебе помогала. —

Тот сон говорил о тебе мне так много,

Но страшен конец был виденья того,

И даже понять не могла я конца. —

Сама поспешила туда я. чтоб видеть

Его — обвиненного, чистого духом,

Потом мне великие Боги послали

Отраду увидеть тебя — Его мать». —

И Порция кротко сказала служанке:

— Иди ты к Пилату, скажи от меня:

Великий и праведный тот человек,

Которого судишь теперь пред народом;

О, бойся невинного ты осудить! —

Во имя Богов умоляю, Пилат. —

Во сне надо мною носились виденья,

И страшно меня напугали они. —

Но будь ты спокойна, о, нежная мать,

Пусть скорби души твоей снова утихнут,

Уйдем мы отсюда, тебя провожу я

Туда, где луч утренний солнца сияет,

Чтоб больше не слышать нам шума толпы.

И там я подробно тебе расскажу,

Что было открыто в видении мне. —

И дальше уходят они во дворец. —

В раздумье потупила взоры Римлянка,

И долго молчит, размышляя о сне.

Хранитель навеял на душу ей сон.

Из дум задушевных, так ею любимых,

Развил он в ней новые, лучшие думы. —

Как будто опомнясь от думы глубокой,

Она обращается снова к Марии:

— Вот видишь, Мария, мне снился Сократ

Хотя ты не знаешь, быть может, его,

Но радуюсь я, когда вспомню об нем —

Он жил благородно, как не жил никто,

И жизнь эту смертью такой увенчал,

Которая самую жизнь возвышает. —

Всегда удивлением был для меня

Сократ — этот мудрый вполне человек,

И сам он явился в видении мне.

Он назвал бессмертное имя свое;

«Сократ я, которому ты удивлялась,

Из стран замогильных к тебе я явился;

Отвыкни ты мне удивляться как прежде! —

Что чтили мы все, то не есть Божество,

Я в мудрости строгой; но темной своей,

А вы в обожаниях пред алтарями. —

Однако открыть пред тобой я не смею

Теперь еще сущности всей Божества,

С тобою я сделаю первый лишь шаг

В преддверие храма святого Его.

Быть может, что в эти дни, полные чуда,

Когда совершаются в мире земном

Деянья святые, появится лучший,

Возвышенный гений и он поведет

К святыне тебя в сокровенную даль. —

Вот все, что могу я открыть пред тобою,

И это ты сердцем своим заслужила. —

Сократ не страдает уж больше от злых.

Там нет Елисейских блаженных полей,

Ни мрачных судей нет на темном потоке.

Все это виденья нелепых мечтаний. —

Но судит иной Судия за могилой,

А также и светят другие там солнца,

За гробом весы есть и мера, и счеты,

По ним все деянья людей расчисляют.

Как малы тогда добродетели смертных!

Как пыль от дыхания легкого ветра,

Их самая сущность разносится быстро,

И мало людей получают награду,

Но большая часть получает прощенье. —

Мое откровенное, чистое сердце

Во многом прощение мне заслужило. —

О, Порция, в мире загробном не то,

Что наши мечты представляют здесь нам,

И твой устрашающий Рим и могучий

Не более, как муравьиная кочка.

Тогда, как слеза сострадания добрых;

Одна лишь слеза — там равняется миру.

О, будь ты достойна подобной слезы!

Все духи святые теперь торжествуют,

Но мне недоступна святая их тайна,

И только я издали мог наслаждаться,

И вот что услышал с немым удивленьем: —

Меж вами есть высший из всех человеков;

Страдает Он здесь, как еще никогда,

Из смертных людей ни один не страдал,

Послушен глубоко Он в том Божеству,

И высшую тем добродетель пред Ним

Теперь из любви к человеку свершает.

И видел твой взор человека того,

И судит Пилат Совершителя дел тех. —

Но если прольется Невинного кровь.

Узнай же, что прежде еще никогда

Так громко невинная кровь не взывала» —

Умолкло виденье, когда ж в отдаленье

Оно исчезало, я слышала снова:

«Смотри же!» И я обернулась туда;

Могилы открытые были кругом,

Над ними густые спускалися тучи.

До самого неба они разорвались,

Где тучи расторглись, там в облаке светлом

Облитый весь кровью, всходил человек; —

Внизу же теснились бесчисленным сонмом,

Все люди, и жадно следили их взоры

За тем человеком, пока не вознесся

На небо и скрылся совсем в облаках.

И многие, также облитые кровью,

С молитвою руки к Нему простирали.

Тряслись и стонали земные долины.

Они упивались невинною кровью.

И видела я всех страдальцев мученья,

С величием строгим терпели они,

И были то Лучшие люди, чем видим

Всегда пред собою мы в мире земном.

Но вскоре ужасная сделалась буря,

И ночью глубокой затмились долины, —

Исчезло виденье, — и я пробудилась. —

Сказав это, Порция долго молчала,

И к небу свой взор устремила Мария.

— Ах, Порция! Что же могу я сказать?

Хотя и самой не вполне мне понятно,

Чему поучало виденье твое,

Однако, чем больше смотрю на тебя,

Тем больше питаю к тебе уваженье!

Введут тебя высшие силы в святыню,

Одно лишь осмелюсь тебе я сказать,

Хотя и должна бы теперь я молчать

При мысли, что свыше тебе возвестят,

Об тайне великой, — святыни Того,

Кто также легко небеса сотворил.

Как эти растенья пускают отростки,

Кто жизнь эту, полную тяжких трудов,

И всех мимолетных восторгов и горя,

Дал людям за тем, чтобы помнить могли

Великую цену бессмертной души,

Которой за гробом назначена вечность. —

Один Он Великий! Один Иегова!

Создатель, и ифюй вселенной Судья!

И первенца смертных Адама Он Бог,

Всего поколенья — и Бог Авраама.

При всей же гордыни ученых и мудрых,

До этой минуты служенье Ему

Есть тайна для смертных, объятая мраком,

На то есть священная воля Творца;

Ему одному лишь известна она. —

Но скоро откроет Он людям ее,

И в эту минуту Он нам открывает.

Великий Господень Пророк Иисус

(Который пред всеми творит чудеса,

Которого с страхом и благоговеньем

Дерзаю я сыном своим называть)

На землю пришел, чтоб нам тайну открыть.

И должен был здесь от меня Он родиться,

И имя принять Иисуса меж нами. —

Он должен людей от греха искупить!

О том возвещал мне Архангел бессмертный,

Так их называем мы здесь на земле; —

Но так же, как мы они созданы были. —

Однако, все чтимые Греками Боги

И самым могучим, воинственным Римом,

Пред ними не больше, как тленье и прах.

Когда родила я в той хижине бедной

Младенца святого — Его — Иисуса,

Бесчисленным сонмом носились над Ним,

Его воспевая, бессмертные эти. —

Сидела безмолвно, склонясь головою,

Римлянка, внимая Марии словам;

Желала б невольно с молитвой усердной

Призвать она имя Его — Иеговы,

Но в сердце своем сознавала сама.

Что имя великое то произнести

Не смеет она, и еще недостойна. —

Привстала и, с грустью взглянув на Марию,

Сказала ей голосом тихим, но твердым:

О, нет же! не должен твой сын умереть!

Однако умрет Он, ответила Дева;

Все это давно мою жизнь омрачает,

Тем больше, что Сам Он о том говорит.

И эта ужасная тайна невольно

Страшит мое сердце, и праведных всех,

Которые следуют слову Его.

Беседа с тобою о Боге Великом,

Как будто закрыла слегка мою рану,

Теперь обливается вновь она кровью...

Да благословит тебя Бог Авраамов,

Но ты облегчить моей скорби не можешь.

Печальный свой взор отврати от меня,

Желаешь напрасно меня ты утешить,

Он хочет и Сам умереть — и умрет. —

От горести голос её прерывался,

И друг против друга поникнув главою,

Безмолвно и долго стояли они.

И Порция вновь обратилась к Марии:

— О, ты, несравненная мать между всеми,

Мы вместе пойдем на могилу с тобою,

Поплакать над сыном умершим твоим.

Меж тем Иисуса толпа провожала,

К властителю Ироду с шумом и криком.

Давно во дворце его знали вельможи,

Что к Ироду шлет Иисуса Пилат,

И к трону властитель вельможей сбирает,

Садится и с гордостью им говорит:

— И так, в этот день разрешиться должно

Все то, что я слышал, чего умолчать

О славе высокой, молва не могла.

Возможно ль! Кто словом больных исцеляет,

И словом одним воскрешает из мертвых,

Тот сам, как преступник на суд приведен

Но Ирод не все говорил царедворцам;

От них он надменные думы скрывал,

От гордости сердце в нем билось сильнее: —

Пророк величайший из наших Пророков

Склонится теперь предо мной, как виновный,

И будешь ты, Ирод, судьею его.

Ему прикажу я творить чудеса!

Но если он чудо при мне совершит?

О, нет, и не может быть в мире чудес.

И если бы точно не мог он их делать,

Но Ирод приказывать будет тому,

Кто так знаменит повсеместно в народе,

Кому поклонялся так Ерусалим,

И пальмы с восторгом бросал на пути,

Крича ему громко О с а н н а свое, —

И будешь судьею того, ты; о, Ирод!

Мечты его гордые прерваны были

Внезапно раздавшимся гулом шагов;

То с шумом жрецы к нему в залу вошли,

Когда Иисус еще был на дворе.

Стесненный толпою, Его окружавшей.

Толпою бесчисленной стекся народ

И каждый стремился увидеть Его,

И слышались крики восторгов, рыданий,

Безумных проклятий и благословений.

И тихо идет Иисус среди шума.

С тем полным небесным спокойствием духа,

Которое смертным хотя и понятно,

Но им недоступно, как высшее что-то. —

Увидел Мессия вдали своих близких,

Он знал утешение вечное то.

Которое влиться должно в их сердца;

Исчислены были их слезы блаженства,

Однако не знали они еще слез тех,

И большая часть Его близких старалась

Раздвинуть толпу и достигнуть к Нему,

Чтоб благословенье Его получить.

Их масса народа назад оттесняла,

Напрасно стремились пробиться они,

Там был утомленный страданием Петр,

И плакал он горько, и видел Мессия

В толпе Иоанна и Нафанаила,

Леввея и многих избранников Божьих

И многих приверженных жен Иисусу.

Убитая скорбью была Магдалина,

И мать Заведеевых также Мария,

Сестры же там Лазаря не было с ними:

Лежала на смертной постели она.

Стремилась проникнуть толпу Магдалина,

И видит прозревшего подле себя,

Которому словом Мессия дал зренье.

К нему обратилась она умоляя:

— О, если ты помнишь тот час благодатный.

Когда Иисус показал тебе свет,

То сжалься же ты надо мною теперь.

Меня проведи ты чрез эту толпу.

Чтоб раз еще видеть могла я Мессию, —

Хотят Его жизни злодеи лишить. — ‘

Но тщетны моления все Магдалины.

Раздвинуть толпы изцеленный не в силах.

Страшился к Мессии приблизиться Петр,

Стоял Иоанн на возвышенном месте

Вдали и с молитвой смотрел на Мессию.

Счастливая мать ты, о, мать Заведеев,

Ты видишь живыми своих сыновей!

О, радуйся духом, сказал ей Леввей.

Взгляни же на мать Иисуса теперь!

Прочувствуй, что в сердце несчастной творится,

Мать бедная с грустью стоит там и видит,

Как ею рожденный, божественный Сын

Убийцами злыми стоит окруженный. —

Я вижу везде пред собой Его образ.

И думы твои понимаю, Мария,

Душою и сердцем сочувствую им.

Предвижу, как бедное сердце твое

Замрет от тяжелых страданий в груди,

О, сжальтесь над бедною. Ангелы смерти,

Не дайте увидеть ей смерти вы Сына.

Вошел Судия всего мира теперь

К властителю Ироду, в пышный дворец,

И к трону владыки Его подвели. —

Мечтатели слабые смеют судить

О промыслах тайных Великого Бога,

Тогда как их разум не может постигнуть

И тайны ничтожного праха земного. —

С немым удивлением Ирод смотрел ,

На кротко стоявшего там Иисуса;

Не думал он встретить такого величья.

Такого спокойствия в чудном лице.

И гордость его потряслася невольно.

Он долго и молча смотрел на Мессию.

Надменность сменила опять удивленье,

С насмешкой к Спасителю он обратился: —

Далеко известны во многих странах

Твои чудеса, о, великий Пророк,

Не может однако же голос молвы

Так верно нам факты всех дел передать

Молва увеличит, а часто убавит

И темны события кажутся нам.

Открой предо мною теперь свою силу,

Быть может и большей ты славы достоин.

Я видеть желал бы твои дарованья

Своими глазами и им удивляться.

И если ты был еще до Авраама.

То должен быть более ты Моисея.

И более бывших пророков но нем.

И должен их всех превзойти чудесами,

И так, чтобы выбор тебя не томил, —

Назначу я сам тебе что совершить.

Вот чудо достойное точно тебя;

Ты видишь, Мория вздымается там,

И купол над нею великого храма,

Блестит высоко его шпиц над вершиной.

Вели, чтобы гордо поднявшийся шпиц

Склонился сейчас пред тобою Пророком.

Покоятся в храме том кости Давида,

Как был бы обрадован царь тот святой

Увидеть вдруг снова весь Ерусалим,

Скажи же истлевшему праху царя,

Чтоб храма он мрачные своды покинул,

И вышел бы снова оттуда живой.

Но что же молчишь ты? Скажи Иордану,

Чтоб выступил он из своих берегов,

Пришел бы и город собой освежил,

Потом возвратился б в свою колыбель.

Иль дай повеленья свои ты Сиону,

Чтоб поднял он к небу вершины свои,

И лег над вершиной Масличной горы, —

Пусть видят его с удивленьем народы.

Но что же ты молча стоишь перед нами?

Сказал Ему Ирод, не ведая сам

К Кому обращался с подобною речью,

Пред Кем он ничтожней был праха земного.

С усмешкою вновь Его Ирод .спросил:

— Но что же так долго Ты молча стоишь?

Божественный кротко взглянул на него,

Но взгляд Его полон величия был;

Величия этого Ирод не понял,

Он думал — его презирает Пророк,

И гневно встает он с высокого трона.

Когда его гневным увидел Каиафа,

Спешил в свою пользу тот миг обратить:

— Увидел и сам ты, кто этот Пророк?

Молчит он упорно теперь пред тобою,

Когда ты хотел чудеса его видеть,

И может ли он совершать чудеса?

Однако ж безумный народ ему верит,

И многие даже из нашей среды. —

Но тот, кто дерзает так слепо восстать

И против завета, и против законов,

Которые дал нам Пророк Моисей,

Тот может ли Божьим посланником быть?

Завета священного им отверженье,

И пламя Синая, где Бог появлялся,

Призванье им грозной трубы правосудья,

И трепет горы той, где был Моисей, —

Все ото взывает и требует мщенья, —

И месть эту выполнить хочет Каиафа.

Царем Иудеи стремится он быть,

Он въехал торжественно в Ерусалим,

И крики восторгов его провожали,

Пред ним униженно бросали все пальмы,

И даже одежды свои подстилали,

И громко кричали О с а н н а Ему,

«Осанна, осанна Давидову Сыну!»

И вторило эхо в Сионских горах,

Под сводами храма, в Мории звучало

Осанна Царю, и посланнику Божью.

Смотрите, идет он во имя Господне,

Бросайте все пальмы, кричите осанна,

Чтоб в выси небесной осанна звучало.

Во имя Давида, которого кости

От страха в могиле своей потряслися,

Во имя останков отца твоего,

Великого Ирода, я умоляю, —

Отмсти ему. Ирод, за все оскверненья!

И тихо Филон улыбался Каиафе,

Забыв и прошедшую ненависть всю.

Но Ирод ответил с насмешкою злою:

— Одеждою белой его пусть оденут, -

Которую жители Рима считают,

Как признак высокий достоинства их.

Пилат же разумно решает дела

И ценит достоинство каждого верно,

Наместник в цари его сам посвятит,

К торжественным пальмам и громкой осанне

Прибавит корону с порфирой ему. —

Так Ирод вельможам сказал, удаляясь,

И стража исполнила волю его. —

Одев Иисуса одеждою белой.

Презренные злобно смеялись над Ним.

Потом отослал Его Ирод к Пилату.

И страшное было стеченье народа,

Пришедшего в город, чтоб праздновать пасху.

Несметной толпою народ провожал

Назад Иисуса, и шум раздавался,

Далеко весь город собой оглашая.

Бежала за ним почти вся Иудея. —

Филон это видит, но он не боится.

Так издали опытный видит моряк

Волнение моря, но весел он духом.

Пускаясь но грозно бегущим волнам. —

И видит Филон, что народ разделился,

Что тысячи преданных есть Иисусу.

Однако и это его не пугает.

Его окружают толпы фарисеев,

Он несколько слов им шепнул мимоходом.

Потом разослал их народ возмущать.

Рассеялась быстро вся шайка Филона. —

Как ядом мгновенно отравлен источник,

И каждая капля воды отравляет,

Дает неизбежную, страшную смерть.

Спешат фарисеи народ развращать:

О как заблуждаетесь сильно вы все,

Что он — Иисус совершал чудеса.

Когда ему Ирод давал приказанья.

Стоял как немой и не мог их исполнить.

Не верят ему и народа отцы,

Проклятье над тем, кто не чтит Авраама,

Кто целую жизнь отвергал все законы,

Нам мог ли послать того Бог, кто забыт Им?

Вы видите сами, что им он оставлен,

Закован в цепях и поруган пред всеми!

Быть может, что им ослепленные люди

Понтийского будут просить за него.

И вас увлекут; но вы грех совершите! —

Вы избранный Богом, священный народ.

Вас храм озаряет сияньем своим.

И только от вас загорается жертва!

Взывает Пророка к вам арах: „отомстите!»

И к вам Авраама останки взывают:

«О, мстите! за высшего праотца вы!» —

Так злые других увлекали с собою.

Осталось не много томимых сомненьем.

Еще того менее верных и добрых.

Пилат между тем приказал привести

Разбойника страшного тайно к себе.

Которого прежде чем пойман он был.

Во всей Иудеи боялся народ, —

Он думал чрез это снасти Иисуса.

Когда же толпа возвращалась назад,

Разбойник на встречу к ней выведен был.

Давился от бешенства желчной он пеной.

Сверкали огнем его злые глаза,

И цепи звенели на мощных руках. —

Приблизился тихо Пилат к Иисусу.

По право стоял от него Искупитель,

На лево разбойник Варавва стоял. —

Пилат обратился на право, сказав:

— Вы здесь обвиняли того человека,

Что он против Кесаря всех возмущает,

Но в том не нашел я виновным его.

Сам Ирод виновным его не находит,

И я не могу допустить как Правитель,

Чтоб предан был смертной он казни безвинно,

Даю я свободу на пасху преступным,

Хотите его отпущу вам теперь?

Не слышите ль вы и разумного слова?

Скажите! кричи же безумная чернь,

Кого из них должен я вам отпустить:

Варавву ль разбойника, иль Иисуса,

Посланника Божья, как вы говорите? —

Явилась от Порции в эту минуту

Служанка и так говорила Пилату:

— Невинен божественный тот человек,

Которого судишь теперь пред народом,

Страшися невинного ты осудить!

Во имя Богов, умоляю Пилат!

Носилось над Порцией много видений,

Во сне напугали они ее страшно. —

Сказала рабыня и скрылась опять. —

Затих тогда говор шумящей толпы,

И долго в молчанье стоит весь народ.

Молчание это пугает Филона.

К тому ж и посланники все объявили,

Что преданных много в толпе Иисусу.

Послышался голос больных и воскресших,

Они называли пред всеми Пророка

Вполне человечным, но злобные крики

Воззвание слабое то заглушали.

Так бури порывы в лесу заглушают

Ребенка отчаянный жалобный крик,

И слышится слабый лишь стон в отдаленье.

Минуту опасную видит Филон,

Он понял, что думает сделать Пилат,

Поставив с разбойником вместе Мессию.

Надменно идет он, оставив Пилата,

К подмосткам Гаввафы надеясь склонить

Искусною речью народ в свою пользу

И начал к народу Филон свою речь:

— Уже ли словами я только могу

Вас всех успокоить, Израиля дети!

Давно уже знаете все вы меня,

И знаете, как ненавижу я тех,

Кто против законов отцов восстает.

Того проклинаю до самой могилы,

Хотя и сладка на устах его речь,

И с этою целью хочу перед вами

Открыть я сегодня спасение ваше,

Иль вечную гибель, Израиля дети. —

И так избирайте вы сами теперь —

Варавву разбойника — иль Иисуса! —

Варавва убийца — то знаете все вы,

И знает об этом Понтийский Пилат.

И если б не думал он в вас пробудить

Сочувствие к выходцу из Назарета,

Который, как будто невинный стоит,

Чаруя волшебною силою всех,

Тогда не поставил бы здесь он Вараввы,

И это намеренье я презираю! —

Как бы побежденные все мы молчим;

Филон же не может об том умолчать.

Что все вы над страшною бездной стоите, —

Хотя и со страхом я вам говорю,

Однако обязан я всем объяснить,

Чтоб так не упали глубоко потомки

Великих и праведных наших отцов. —

Что мог бы сказать вам, Израиля дети,

Я здесь про Мессию, стоящего кротко,

Когда бы пришлось мне описывать вам

Теперь его страшные все преступленья. —

Но я уже мрачность их всю обнажил

Пред целым собранием ваших владык,

И вызвал мой голос решение смерти. —

Должны б были камни святые давно

Преступною кровью его обагриться.

Увы! мы не смеем наказывать смертью!

Желал бы напомнить я вам хоть одно

Из тысячи страшных его преступлений.

И если не примете вы своих мер,

То этот злодей, тогда то совершит,

Чего сам и Рим предпринять не посмел. —

Стояли кругом его тысячи высших,

Когда проповедовал он о победе,

Грозил разрушением Ерусалиму,

Хотел и храм Божий он в прах обратить.

А вы все слепцы удивлялись ему.

Тогда, как в нем нет сострадания к вам.

Он видит все горести Ерусалима,

И ужас невольный всех жителей знает,

Как главный виновник всеобщего страха,

Но делает тоже, что делал и прежде,

Имейте же вы все к нему состраданье! —

Он хочет добиться делами своими,

Чтоб храм ваш обрушился в недра Мории,

Чтоб после не мог он воздвигнуться снова,

Чтоб прахом засыпало все алтари.

Тогда он увидит уныния слезы,

Детей злополучных великого града,

Покроется пеплом весь город священный,

И будут вт. оковах все дети его,

Иль прахом несчастные будут лежать.

А те все, которых ни голод, ни ужас

Еще не зарыли в могилы сырые,

Тех воины злобные будут ловить,

И кости несчастные их разбивать

Об камни развалин Иерусалима. —

Отцы над страдальцами плакать не будут,

Не будут и матери плакать над ними, —

Они все погибли в тяжелом бою,

И померли с горя и скорби давно.

Предвидит все это ваш мнимый Пророк,

Но нет сострадания к вам в его сердце!

Так кончил к народу Филон свою речь,

Раздался в толпе одобрительный крик.

Кричали неистово все Фарисеи,

Которых рассеял в народе Филон.

И с дикою злобой вопили они.

Чтоб смерти был предав их враг, Иисус.

Сидел, погруженный в глубокую думу,

Не зная, что делать, Понтийский Пилат.

Но вдруг, обращаясь к толпе возмущенной,

Он голосом гневным и громко спросил:

— Скажите! Кого вы хотите из двух,

Чтоб я отпустил вам для праздника пасхи?

Варавву! Завыла безумно толпа...

Все Ангелы, бывшие близ Иисуса,

От ужаса взоры свои отвратили. —

Варавву! Варавву! Кричали безумцы,

И гневно Пилат удивленный вскричал:

— Скажите! Что сделаю я с Иисусом,

Которого знаете вы, как Пророка?

В ответ ему буйно народ завопил:

— Вели, чтобы распят он был на кресте-

Но думал Понтийский их злобу смягчить:

А в чем обвиняете вы Иисуса?

Все тоже опять повторяю пред вами;

Безвинно не может погибнуть он смертью. —

Тогда еще громче послышались крики,

Неистово, дико, глаза всех сверкали,

Безумней и громче кричала толпа:

— Распни же! Распни ты его на кресте!

Далекое эхо их крик повторяло,

И громко звучало в ущельях Сиона, —

И вторили своды Мории на эхо.

От буйного топота пыль поднималась.

Испуганный буйством народа, Пилат

Увидел, что тщетны старанья его. —

Решился изречь приговор над Мессией.

Хотя и невинным считал Его сам.

До этой минуты боялся оставить

Судейское место, теперь он встает,

И тайно дает повеленье рабу.

Проворно идет во дворец его раб,

И скоро вернулся от туда к Пилату.

В руке своей нес он Коринфскую вазу,

В другой же руке умывальник роскошный,

И стал униженно он против Пилата.

Струей серебристой вода заструилась, —

Умыл пред народом Пилат себе руки. —

Страшнее летал над землею Архангел,

Который когда-то носился в Газане.

Минуя все хижины тех Иудеев,

Которые кровью замечены были.

Чрез всю Иудею летел он и нес

Народу погибель и Божию кару.

Погибших он Бога суду предавал;

За взглядом Мессии глазами следил,

Во взгляде том видел и гнев отверженья,

И вместе слезу милосердия Божья. —

Дух смерти проклятье свое произнес,

В котором звучал Судии приговор,

Когда осуждает Он целый народ. —

Как землетрясения гул отдаленный

Шумел его голос и грозный и сильный.

Архангел на медных досках начертал

Последний и гибельный свой приговор,

Чтоб после на суд ко Всевышнему трону

Судьи мирового представить те доски. —

Понтийский велел удалиться рабу,

Потом обращаясь к народу сказал:

— Возьмите, безумцы, вы все на себя,

Невинен и чист я в пролитии крови

Невинного мужа судимого вами! —

Хранитель Израиля взор отвратил.

В душе содрогнулся, печальный и бледный,

Оставил он быстро заблудший народ.

Тогда над собою они произносят

Решение смертное, громко взывая:

— Так пусть же на нас и на наших детей

Падет его кровь; но погибнуть он должен!

Вдруг ужаса бледность, молчанье могилы

В безумной толпе воцарилось мгновенно,

Но только раскаянью не было места,

И дал повеленье Понтийский Пилат.

Мессия во двор отведен был на муки.

Разбойник Варавва же отдан народу. —

Варавва не чувствует тяжких цепей,

И больше не слышит их страшного звона.

Он с дикою радостью быстро бежит;

То тихо на месте стоит неподвижно,

То снова с восторгом летит он стремглав.

Со страхом толпа раздается пред ним,

В смятенье от ужаса давит друг друга.

Так точно страшится ужасный преступник,

Когда злодеяние он совершает.

Но зрелище то забавляет Филона,

Охотно пошел бы он сам за Мессией.

Уходит к воротам, желая увидеть,

И слышать с восторгом страдальческий голос.

О, муза Сиона, настрой свою лиру,

Одни чтобы грустные звуки лилися;

Могла чтобы вторить она заунывно

Печальной и трепетной песни поэта,

Который дерзает воспеть бичеванье,

Терновый венец, багряницу и трость. —

Вокруг Иисуса теперь собралися

Презренные, злобные люди и стража;

Они с Него сняли поспешно одежду.

Так вихрь обнажает роскошную пальму

В пустыне глухой, где источника нет,

Куда так стремился прохожий усталый.

Они привязали Мессию к столбу,

С неистовой злобой Его бичевали;

Струилась ручьями священная кровь. —

Ты видел все это, Элоа, с небес!

И быстрым полетом спустился на землю.

Потом в багряницу одели они,

И трость ему в правую руку вложили.

Надели терновый венец на главу...

Закапала кровь из под колкого тернья. —

Ты высший, бессмертный Архангел Элоа,

Молился как смертный во прахе Ему. —

Потом... но из рук моих падает арфа,

Не в силах воспеть я страданий тех страшных,

Которым подвергся Предвечный Сын Божий. —

Увидел Пилат все страданья Мессии,

И снова решился в толпе возбудить

К Нему состраданье, которое он

Невольно почувствовал в сердце своем.

Велел Иисусу идти за собою,

И вышел к народу опять на Гаввафу.

За ним утомленный страданьем

Мессия Шагами неровными медленно шел.

Пилат обратился к народу опять:

— Я к вам его вывел, Израиля дети,

И снова торжественно вам повторяю:

Невинен он; смертью не может погибнуть!

Мессия кт. собранию ближе подходит

В терновом венце и багряной одежде.

Тогда с состраданьем Понтийский вскричал:

— Смотрите, смотрите, вы: С е ч е л о в е к!

Когда обращался к народу Пилат,

Спаситель дал Ангелам всем повеленье

Божественным взором понятным для них,

(Он тронут был горестью Учеников,

А также и скорбью всех избранных Им),

Чтоб дать утешенье небесное всем,

Спокойствие духа в несчастий их:

— Когда на кресте истекать буду кровью,

Умру и с уснувшими буду в могиле,

Дадите вы, Ангелы, им утешенье. —

И думает снова Понтийский смягчить

Волнение желчи и злобы народной,

Но видит все тоже бесчувствие их,

Кричат как безумцы: Д а б у д е т о н р а с п я т!

Им громко и гневно ответил Пилат:

— Возьмите же сами, распните его, —

А я нахожу его чистым, невинным! —

Сказав это, быстро уходит Понтийский,

Поспешно за ним Каиафа идет,

И скоро настигнув, ему говорит:

— Закон наш изрек уж над ним приговор,

Поэтому должен он смерти быть предан, —

Он Божиим Сыном себя называет.

Трепещет невольно язычник Пилат

При имени Сына великих Богов,

И он возвратился в преторию снова,

И там с беспокойством спросил Иисуса:

Скажи мне, откуда и кто ты такой?

Но мира Спаситель безмолвно стоял. —

— Ужели и мне ты ответить не хочешь?

Как будто не знаешь всей власти моей,

Тебя умертвить и простить я могу. —

На то отвечал ему кротко Спаситель:

— Не мог бы ты власти иметь никакой,

Когда б не назначено было то свыше.

Поэтому больше виновны другие,

Которыми предан и был обвинен я. —

И снова к собранию вышел Пилат.

Увидев Пилата, толпа догадалась

Зачем он выходит и громко кричала:

— О, если отпустишь, Понтийский, его.

То другом не будешь ты Кесарю Рима,

А тот, Кто царем называет себя,

Тот противу Кесаря власти идет. —

Не смея противиться больше народу,

Пилат лишь насмешкой толпе отвечал,

И с страхом невольным ушел во дворец.

Толпа окружила тогда Иисуса,

На смерть с торжеством повлекла Его дальше.

## ПЕСНЬ VIII.

Певца Иеговы, который святей всех,

Ты видела там на Сионе, о, муза,

И чудные песни его понимала,

Когда наставляемый духом святым,

Того воспевал Он, Кто мира Судьею

Оставлен был в страшный момент Его смерти.

Тогда воспевал он из смертных Того,

Кто так недоступно и свят, и велик. —

Наставь меня снова, о, муза Сиона!

Ты сущность небесную мне открывала!

Сопутствуй избранника ты своего

Чрез сумрак глубокий, которым объят

Божественный крест и Распятый на нем.

Весь ужас святыни меня потрясает. —

Хочу созерцать я — как Он умирает,

Увидеть погасшие взоры Его,

На бледных ланитах ужасную смерть,

И смерть в этих дивных, божественных язвах.

Увидеть тебя, Искупления кровь! –

Боролся Он с смертью и трепет предсмертный

Священное тело Его потрясал;

Потом приклонилась Его голова, —

Облитый весь кровью, склонился

Он тихо Бессмертной главою в глубокую ночь.

И умер Господь воплощенный потом! —

От трона Зиждителя мира летел,

Спускаясь на землю, Архангел Элоа;

Он несся так быстро по мрачному небу,

Что было бессмертным почти невозможно

Следить за полетом избранника Божья, —

Небесный венец был в руке его левой,

А в правой держал правосудья трубу.

Труба загремела в бессмертных устах,

В течении стройном ей вторят миры,

Избранник Предвечного громко взывал

Чрез всю беспредельность великого неба:

— О, вы, торжествуйте и радуйтесь все!

Заря благодатная высшего дня,

Субботы союза, пусть свет твой отрадный

Чрез солнца до трона Судьи разольется!

Торжественный час Искупленья настал,

О, радуйтесь все ! Небеса торжествуйте.

Час ночи глубокой уже наступил,

Ведет на закланье он жертву святую!

Внимало священному голосу небо,

Но быстро пронесся он дальше в пространство,

И там над Голгофой парил Херувим.

Кругом его быстро слетелись, сияя,

Хранители светлые мира земного.

Их ближе к себе подозвал Серафим.

Составили все они круг лучезарный,

И вышел Архангел Элоа из круга,

Спустился торжественно он на Голгофу.

И стал на высокой вершине горы.

С молитвой глубокой склонился три раза

Главою бессмертной на горной вершине,

Поднялся и руки простер над Голгофой.

Смотря на Мессию идущого тихо,

И вся Иудея Христа провожала.

Всходил на Голгофу Он медленным шагом,

И нес Искупитель грехи всего мира.

Так видел Мессию Архангел Элоа,

И руку подняв над горою, оказал:

— Услыши, о, небо, меня, — торжествуй!

Внимай, о, подземный мне ад, — и дрожи!

Во имя Его — Примирителя Бога.

Во имя пролившейся крови Того,

Кто светом божественным, грешников души

Осветит внезапно, от грех искупив, —

Тебя избираю, святая гора,

Я местом для смерти Предвечного Сына,

И свят Он, трикраты да будет Тот свят,

Кто был и Кто есть, и Кто будет во веки!

И так посвящает Голгофу Элоа.

И вдруг помрачился бессмертного блеск,

Так был удивлен Серафим созерцаньем.

Не в силах был больше молчанье хранить,

Склонился он тихо пред тем человеком,

Который тяжелый Свой крест возносил.

И видит креста колебанье Архангел,

С молитвою надает ниц перед ним: —

— О. Ты, восходящий на жертвенник светлый,

Чтоб дивною смертью на нем умереть!

Ты, друг человечества, Ты и Создатель!

От рода людского родившийся Сын,

Зарытый в могилу! Дитя Вифлеема!

Ты плакал, а мы прославляли Тебя!

Теперь до Голгофы Ты даже спустился.

Безмолвно, глубоко к Тебе удивленье!

И песни восторга не слышатся больше.

О, Сын, и Сын Божий! и сын Ты рожденных.

Не созданный Ты, как все создано было.

Тебя не воспел ни один из конечных,

О, Ты! Совершитель великих деяний,

Всего необъятного, лучшего в мире.

Что полно величья и истинной славы!

Достойный моленья, Господь воплощенный,

Сошедший на землю, чтоб ей возвратить

Её первобытную всю непорочность,

— И смертью, чтоб вечную смерть победить!

О, Ты! Правосудный Судья всего мира!

Иль как называют Тебя Твои люди,

Ты агнец, явившийся сам на закланье!

Услышь и прими же моленье мое,

Услыши Ты голос конечного духа,

Который усердно взывает из праха,

Где скоро пролитые должна Твоя кровь!

Когда вдруг погаснет в глазах Твоих свет,

И смертная бледность покроет Тебя,

Божественный, Сам Себя в жертву Принесший, —

Тогда содрогнутся все силы небес,

И мраком глубоким покроется небо.

Один Иегова, один только Он,

Умершего будет тогда созерцать! —

Меня подкрепи Ты в то время Спаситель,

Из мрака трепещущей ночи глубокой,

В которую жизнь погрузится Твоя.

Меня подкрепи, чтобы недра земные

Не сделались вечной гробницей моею.

Когда предо мною, едва лишь мерцая,

Кружиться начнет сотворенное все,

И как бы глубоко мой взор но затмился,

Дозволь умирающим видеть Тебя!

Смерть Вечного Сына! ты ближе подходишь!

От первого битного смертного здесь,

До самых последних потомков Адама,

Которых в младенчестве жизни земной

Застанут трубы пробуждающей звуки,

Заставив дыхание их испустить, —

Ты всех примиришь и искупишь их всех.

Когда — как Творец Ты появишься снова

Промолвив могучее слово — С в е р ш и л о с ь!

О, Вечного Сына великая смерть,

И кровь принесенного в жертву святая!

Привет мой и слава да будет тебе!

Привет мой от смерти душам искупленным.

Они приближаются, шествуя тихо,

И радости крики их громко звучат.

Светла их одежда обмытая кровью

Умершего ради их плотью святою.

Потом поднимается снова Элоа,

Хранителям мира земного велел он,

Вдали от Голгофы святой разместиться.

На низко спустившемся облаке светлом

Одни собрались и покрыли пригорок,

Другие над кедрами тихо летают.

Иные с глубокою думою ходят

По самой вершине священной Голгофы.

А сам он над куполом храма стоит,

Несметные сонмы кругом созерцая; —

Свершителей высшего промысла Божья

И Ангелов смерти и Божья суда,

Хранителей целого рода людского,

Хранителей будущих всех христиан,

Которые первые будут страдать

И будут замучены все Его ради.

В то время летел Серафим Гавриил,

Мессиею посланный в солнечный мир,

Серебренным звуком полет его быстрый

Далеко в пространстве миров раздавался,

В величье спустился к лучистому храму

Спасителев вестник и всем патриархам

Торжественно волю Христа возвестил:

— Приблизтесь, о, праотцы рода людского,

Взгляните от сюда, отцы, на Него!

(Дрожащей рукой показал им Архангел)

Вот грешников всех Искупитель идет,

Несет на вершину Голгофы Свой крест,

На этой горе Его смерть совершится. —

А дальше, вы видите высшую гору,

Двуглавой вершиной своею она

Вздымается гордо под купол небесный, —

Там первый над Ним совершился суд Божий.

От сюда вы можете видеть Мессию,

Когда будет литься священная кровь

За вас, за детей и за все поколенье.

Которых рожденье еще не создало. —

Идет Он, спешит и искупит вас всех.

С безмолвною скорбью и тихим блаженством

Летят с Гавриилом всех праотцев души,

Так быстро, что самая мысль человека,

Когда он с молитвой стремится к Творцу,

Не так скоротечно полет совершает,

Пока от планеты к планете летая,

Доходит до высшего трона Господня.

Блестящее воинство вел Гавриил;

Воздушной стопою ступили они

На высшую точку Масличной горы.

И первый ступил прародитель Адам.

Упал он на землю и, крепко целуя,

С слезами восторга к ней тихо взывает:

— О, родина милая, почва святая,

Опять я с тобою, опять тебя вижу!

С тех пор, как за много столетий назад

Ты в недра свои приняла мои кости,

Б тот вечер ужасный, исполненный смерти,

Ты в тихое лоно обратно взяла,

Родимая мать, мое тело земное.

С тех пор я на почве твоей не стоял,

На нивах исполненных тленья и смерти.

Привет мой тебе, благодатная почва,

И вам, всех умерших истлевшие кости.

Вы встанете скоро, о, дети мои,

Воскреснете все вы. потомки Адама.

Ты, час благодатный, скорей приближайся!

Ты радостью будь мне, и будь торжеством.

Очистишь ты землю от Божья проклятья,

И благословением прах её милый

Того освятишься, Кто кровью истек,

Ему Аллилуиа! Слава Ему!

Идет Он, идет Он, от праха рожденный,

И к смерти все ближе Святейший подходить.

Небесною грустью и тихим блаженством

Наполнилось сердце Адама невольно.

Он долго стоял вт. созерцанье немом.

В то время Элоа над храмом стоял

И видел летевшие, светлые сонмы;

Но вдруг обратил свои взоры и видит.

Что там, высоко, над крестом, в облаках

Летит Сатана и с ним Адрамелех.

На лицах их радости дикой восторг:

Один торжествует, что дело исполнил.

Он рад совершенному им злодеянью, —

Но оба же вместе ликуют они,

Мечтая о будущих в мире злодействах.

Полетом широким, мятежные духи.

Как будто бы меряют высшие своды

Земли, совершавшей теченье свое.

В величии дивном поднялся Элоа

И к грешникам вечным понесся на встречу.

Летел Херувим, ополченный страстями.

И гневом всесильным Зиждителя мира. —

Мгновенно дыхание тихое ветра

Кругом его сделалось страшною бурей,

И равен в то время полет его был

Тяжелому шествию полчищ великих,

Которые горы собой потрясают.

Блистая, бессмертный далеко звучал.

Мятежники слышат и видят его,

И тщетно стараются скрыть удивленье,

И оба стоят неподвижны и мрачны,

Как черные скалы подземного ада.

Как молния ринулся вдруг Серафим,

Предстал пред погибшими, грозно воззвав:

— Бегите отсюда, исчезните оба,

Которых но имени ад называет.

Жилище вы видите высших бессмертных,

Собой не мрачите святые места,

Пока простирается блеск лучезарный

Обители светлой блаженных духов,

Смотреть возмутительным взглядом не смейте,

В заоблачной выси не смейте носиться,

И ползать во прахе земном не дерзайте! —

Так дал повеленье свое Серафим. —

Как черною массой две грозные тучи,

Спускаясь над Альпами ниже и ниже,

Готовы грозой разразиться над ними,

Пока не развеет их сильная буря,

Так вдруг, ополчившись гордыней, стоят

Мятежники против Архангела света, —

Готовясь ответить, и низкая злоба,

И дерзкая мстительность в огненных взорах,

И в лицах уродливых их отражалась. —

Но взгляд повелительный бросил Элоа:

— Умолкните, мрачные! мчитесь отсюда,

Чтоб я не восстал на вас силой победы,

Которую дал мне Творец — Иегова.

Тогда этой сильной, разящей рукою,

Карающий гром мой, как прах вас забросит

Далеко и в мраке развеет ничтожных.

От имени Сына Адама пришел я,

Идет Он — смотрите порочные духи —

Смиренно божественный крест Свой несет

Во имя Его, Победителя ада...

Бегите! исчезните, адские духи! —

И быстро помчались властители бездны,

Мрачней и угрюмее ночи подземной. —

Проклятье и ужас их гнали далеко

Из области света, чрез мрачный Гомор,

До страшной пучины вод мертвого моря. —

Все Ангелы видели бегство погибших.

В величии дивном назад возвратился

Элоа, на купол великого храма. —

До смертной горы Искупитель дошел,

И там близ подошвы трудом утомленный,

Под ношей тяжелой едва мог ступать.

Толпа кровожадная бросилась с злобой

На шедшего странника мимо Голгофы.

Его принуждая взнести на вершину

Божественный крест Искупителя мира.

В толпе, провожавшей на смерть Иисуса,

Проснулось невольно к Нему состраданье,

И плакали горько иные об Нем.

Другие не зная Его сожалели.

Услышал Мессия их вопли и стоны,

И к ним обращаясь, Он кротко сказал:

— Что плачете, дщери Иерусалима'?

Не лейте горячих вы слез обо мне!

Но плачьте вы сами теперь о себе,

И плачьте о детях погибших своих.

Подходят дни страшные, с скорбью глубокой

Тогда вы воскликните, громко рыдая:

«Блаженны и святы бесплодные жены!

Еще не рождавшие чрева блаженны!

Еще не питавшие груди блаженны!»

И скажете вы, обращаясь к горам:

«Обрушьтесь, о горы, и нас подавите!»

К холмам: «о, прикройте собою всех нас!»

О, если со мной совершается это,

Что ж станется с грешными всеми людьми. —

Спаситель взошел на вершину Голгофы.

С молитвою взор устремил к Всеблагому.

И воины крест с Него сняли тяжелый,

Его среди мертвых костей водрузили.

Поднялся божественный крест к небесам. —

Едва лишь мерцает торжественный день,

И тысячи самых мельчайших созданий,

Кружатся с восторгом в живом лабиринте

Воздушного мира, так полного жизнью,

Однако, еще лишь мгновенье одно —

И вдруг начинается в недрах земли

Слегка колебаться, йотом трепетать.

Над самой поверхностью почвы земной

Завыл ураган, и крутит и ревет он

В ущельях утесов глубоких и мрачных,

Качает он крест на Голгофе священной.

Господь воплощенный стоял близ креста,

И видит Адам Искупителя мира.

Не в силах он больше собою владеть;

Пылают небесным огнем его щеки;

Он с трепетом руки простер и спешит

К подножью горы и там падает ниц.

Когда распростертый лежал прародитель,

В глазах его пламя небес загорелось,

И смертным он не был уж с этой минуты,

Постигнув блаженство рыдал он и плакал.

И вдруг переполнилось сердце его

Блаженством той жизни небесной и вечной.

И чувства сердечной, святой полноты

Теперь изливаются голосом звучным:

И молится праотец рода людского. —

Весь круг лучезарный Хранителей мира

Внимает молитву творившего голос.

Взглянув на Голгофу, он начал свой гимн: —

Не может, о, нет! ни один Серафим

Не может достойное дать Тебе имя!

Бессмертные плачут, когда размышляют

О дивной любви кт. человеку Твоей.

И тысячи тысяч, величия полных,

Названия дают ей с молитвою теплой.

Ах! с ними молиться и плакать я буду,

И буду я Сыном своим называть

Тебя, Иисус, о, мой Сын драгоценный!

. О, Сын мой, куда обратиться могу?

Где буду душевной я силы просить,

Чтоб мог эту страшную скорбь перенесть?

О, Сын мой возлюбленный! Сын мой, Христос!

Взгляните вы, бывшие прежде меня;

Но прежде Его, вы все, быть не могли,

Взгляните сюда вы, вот Сын мой, Он здесь!

Я благословляю тебя, о, земля,

И прах, из которого создан я был!

О. вечности радость, блаженство небес,

Желанья бессмертного ты исполняешь!

Глубокая дума, о. мысль неземная,

Высокая мысль Иегова Твоя;

Ты все сотворил, сотворил и Адама,

Из праха земного Ты вызвал его

Затем, чтобы Вечного был он отцом!

Умолкни великий, бессмертный мой дух;

Проникни блаженства ты этого глубь.

О, что ж за мгновенья, которые должен

Душою бессмертной теперь пережить,

Скажите мне светлые жители неба?

Велик и божественен каждый здесь миг,

И целые вечности тихого мира

Уносит в мгновенье на крыльях своих.

Адам проживать будет вечности эти.

Исчезло мгновенье, — настало другое; —

Все ближе подходит великий момент.

О. дайте мне голос ваш жители неба,

Чтоб мог я воззвать через все мирозданье:

Смотрите, вот жертва святая стоит

Под тенью глубокой, ужасною смерти.

Вставай же из праха, о, род человека,

Слезами высокой молитвы украсься.

Стоит над открытой могилой Святейший.

О, милые дети, потомки мои,

Вы нежно любимы! Он вас искупил.

Идите все дети Адама к Нему,

И все, кто живет во дворцах величавых,

Сложите короны, стремитесь к Нему.

Живущие в хижинах, бросьте скорей их,

Идите к Нему; но мой любящий голос

Не слышен живущими там на земле,

Не слышен он теми, кто в недрах могилы,

Без жизни лежит до момента суда.

Но Ты! Приносящий на жертву Себя.

О, Ты! Сострадания полный страдалец!

О, Ты! Милосердый во веки веков,

Ты всех созовешь их, Ты это исполнишь!

Мне в душу запала тяжелая скорбь,

Все ближе и ближе подходит Он к смерти,

Меня подкрепи же конечного Ты,

И первого грешника Ты подкрепи,

Который из первых узнал разрушенье.

О, Ты! Правосудный Судья, Иегова.

Его Ты оставил в час смерти тяжелый.

Меня подкрепи Ты Судья всего мира. —

Молился так праотец всех человеков.

Меж тем ко кресту приближался Тот ближе,

Чье славится имя во век небесами,

И руку Он поднял, к челу приложил,

Потом преклонившись, сказал Он Отцу,

Чего не слыхал ни один Серафим,

Не понял из созданных также никто,

Но с высшего трона ответил Егова...

Ответ этот звуком пронесся ужасным,

Раздался глубоко в Святая-святых,

И трон Судии задрожал в небесах. —

Приблизилась стража к Спасителю мира.

С далеко раздавшимся шумом вступили

Миры в бесконечном теченье своем,

В пределы обширного круговращенья,

Оттуда о смерти чтоб всем возвестить,

О смерти Мессии — Спасителя мира.

И там неподвижно вдруг стали миры,

И тихо их полюсы все прогремели,

Затихли они. В онеменье стоит

Вся цепь мирозданья. Не слышно ни звука,

Лишь отблеск всего сотворенного Богом

Показывал небу час жертвы великой. —

Безмолвно и тихо стоял ты, мир грешный,

Была неподвижна с тобою гробница Того,

Кто страдал за твои заблужденья.

Смотрели бессмертные Ангелы неба,

И Сам Иегова взирал на все это,

Рукою поддерживал мир Он земной,

Готовый от страха обрушиться весь,

И с выси небесной смотрел Иегова

На Сына Предвечного — Бога Мессию —

И видел как люди Его распинали. —

Бессмертна ты также, душа, как и все,

Которые зрели священные язвы, —

Настанет минута, и ты их увидишь,

Склонись же с молитвой к подножью креста,

Печалью глубокой душа омрачись,

Пока возвратится трепещущий голос. —

Лежала как будто на всем сотворенном

Всесильная смерть, вся природа молчала,

Покоилось тленье в затихших мирах,

В молчании мертвом Тебя созерцали

Торжественно, тихо все Ангелы света

И души отцов. О, Распятый Господь!

Бессмертная жизнь Его в эту минуту

Боролась с тяжелой, ужасною смертью.

И первые капли закапали крови.

И Ангелов горесть в словах излилася,

Послышались гимны молитвы опять,

И снова взглянул на Мессию Элоа,

Потом он поднялся в величии дивном,

В котором не видел еще ни один,

И даже бессмертный его в небесах.

И к небу понесся так быстро Архангел,

Как света небесного луч пролетает

Чрез круговращенье миров сотворенных.

И громко он к высшему небу взывал:

Священная кровь Его льется теперь!

И в неизмеримую глубь Он спустился,

Он также торжественно в ней возвестил:

Священная кровь Его льется теперь!

Потом с удивленьем немым возвратился

Избранник Элоа на землю опять. —

Когда он летел через все мирозданье,

Архангелов первых стоявших на солнце

Увидел близ светлых, святых алтарей,

Торжественно гимны они воспевали,

И пламя, как утра заря, поднималось

К Всевышнему трону Судьи мирового.

И жертвы пылали во всем сотворенном,

Во образ той жертвы, которая здесь

Была на кресте, обагренная кровью.

Божественен вид был всего мирозданья. —

Так некогда зрели на высях Синая,

Избранники Божьи величье Господне,

И так озарялся с ковчега небес,.

В пустыне священным народам их путь.

Громовою тучею огненный столб,

Тогда от Святая-святых поднимался. —

И кровью, Господь, на кресте истекая,

Свой взор обратил с состраданьем в народу,

Который от самых ворот городских,

Теснился толпой до подножья креста,

Склонившись главою, взглянул Он на небо:

— Прости им, Отец мой, Ты, их заблужденья,

Не знают и сами они, что творят!

Божественный голос любви беспредельной!

С немым удивленьем взиравшие сонмы,

Тебя провожали до трона небес.

К облитому кровью они обратились,

И видели смертную бледность Твою,

Лишь это одно недостойные взоры,

Стоявших там смертных могли созерцать,

Но тайную Сущность Умершего видеть

Могли лишь одни просветлевшие души,

Как жизнь Его долго боролась со смертью,

Та жизнь без начала, и жизнь без конца,

Которую б смерть ни одна не могла

Без воли Господней во век уничтожить,

Как трепет всесильный Его потрясал,

И как, Он, оставленный Вечным Отцом,

Распятый висел на высоком кресте.

К какому блаженству текла Его кровь!

Какое Спасение рода людского,

Струилось из язв Его с втою кровью!

Как поднял Он взоры Свои к небесам,

Покоя искал, но и в них не нашел;

Как с каждым протекшим мгновеньем томился

И смертью ужасною Он умирал,

Покоя на миг лишь искал — не нашел. —

Но каждый бессмертный меж тем созерцая

На нивах земли обновленной весну,

Исчерпывал жадно в источнике этом,

Отраду и вечную радость себе. —

И распяты были с Мессиею вместе

Два страшных разбойника. — Так положили

Решением Вечный и Сам Искупитель.

Чтоб так был глубоко унижен Он здесь.

Один из них распят был подле на правой,

Другой же на левой висел стороне. —

Один из них грешник уж был зачерствелый,

Погрязший в пороках, уж старый разбойник.

К Спасителю мира с угрюмою желчью,

Лице искаженное он обратил:

Не ты ли Христом называешь себя?

О, если бы точно ты был таковым,

Ты спас бы и нас и себя самого

И с древа проклятого Богом ты сшел бы. —

Другой же разбойник еще молодой,

Был с доброй душою; но был совращен

Примером злодеев его окружавших,

Забыв свое бедствие он обратился

С упреком к висевшему слева злодею:

Ты близок уж к смерти и к Божью суду,

Но даже теперь не боишься ты Бога!

Хотя мы здесь оба страдаем с тобою,

Но эти страданья заслужены нами.

Они нам награда за наше злодейство,

А этот, Он зла никакого не сделал.

Потом, обращаясь к Спасителю мира,

Он силился ниже пред Ним преклониться.

При этом усилии сделанном им,

Сильнее из ран его кровь заструилась,

Ни кровь, ни страданья его не пугают,

Разорванных ран не страшится несчастный

Он, низко склонясь пред Мессией, сказал:

О, вспомни Господь мой тогда обо мне,

Когда в Свое царство со славой придешь!

С улыбкой божественной, полной любви,

Взглянул в лице грешника мира Спаситель:

Сегодня со мною ты будешь в раю!

И с благоговеньем он принял слова,

В которых скрывалася вечная жизнь.

И их он прочувствовал сердцем вполне.

Прониклась душа его светом блаженства,

Дрожало от счастья все тело его,

Он с этой минуты прикован был взором

К Ходатаю мира. — Смотрел со слезами

На друга всего человечества он.

В себе он почувствовал вечную жизнь,

И тихо в душе рассуждает с собою:

— О, кто же ты был1? И кем стал ты теперь ?

Сначала то бедствие? После блаженство!

Тот трепет! Потом это сладкое чувство!

Но что же свершилось со мною, и кто я?

И кто этот муж на кресте близ меня?

Не праведник ли и святой человек?

О, нет же, Он выше всех смертных людей,

Отца Он Предвечного Сын нерожденный!

Ниспосланный Богом на землю Мессия!

Велико и славно там царство Его,

Далеко от мира земного оно;

Так вот же кто Он, о, вы Ангелы света!

Но как же унизил Себя Он здесь смертью,

Унизился более Он до меня. —

Господь как бы снова меня сотворил

Теперь, когда близок я был так к могиле,

Воссоздал для жизни Он снова меня,

О будь же во веки прославлен Ты мною,

Хотя и постигнуть Тебя я не в силах,

Божественен Ты и всех Ангелов выше,

Не мог бы и Ангел меня воссоздать,

Ни душу так к Богу возвысить мою;

Божественен Ты, и на веки я Твой! —

Так думал он полный немого восторга,

И смотрит на небо, и смотрит на землю,

И все так отрадно ему улыбалось,

Спокойствие Божье его осенило. —

Мессия дает повеление знаком

Стоявшему в круге вдали Серафиму,

Несется бессмертный из светлого круга,

Который сиял над священной Голгофой.

И стал у подножья креста он, внимая

Веленью Страдавшего плотью за грешных:

— Архангел! ко мне принесешь ты со славой

Спасенного душу, когда он умрет. —

И снова Архангел на место вернулся,

В тот круг лучезарный Хранителей мира.

Могучий то был Серафим Абдиил,

Стоявший на страже близ мрачного ада.

Теперь же по воле Всесильного Бога,

Он призван, чтоб Ангелом смерти быть здесь.

И быстро слетелись другие к нему.

Желая веленья Мессии узнать,

И им отвечал Серафим Абдиил:

С восторгом я выслушал высшую волю,

Господь Искупитель велел принести

По смерти, спасенного грешника душу,

Чем больше стараюсь я мысль ту понять

Тем больше мой дух проникается ею,

И тем еще больше вкушаю блаженства —

Спасенного грешника душу принесть,

Спасенного в этот великий же час,

Когда еще жертва за род человека

Дымится священной, горячею кровью,

Омытая кровью божественной Сына,

Душа эта стала чиста и светла,

И я, возрожденную к вечности душу,

К Нему, Искупителю должен вознесть!

Хранители, радуйтесь вместе со мною!

Блаженству, которое дал мне Мессия!

В пространстве так голос звучал Серафима.

Давно уж стоял Уриил на вершине

Блестящего солнца, которого он

Хранителем был, ожидая минуты,

Чтоб волю Всевышнего быстро исполнить.

Теперь предназначенный срок наступил,

По светлому небу понесся Хранитель,

Как луч он денницы летел в высоту

К планете, куда был Создателем послан,

Чтоб к солнцу поближе ее подвести,

Твоя, чтоб кровавая смерть, Искупитель,

Под самой мрачнейшей завесою скрылась. —

Коснулся Архангел до сферы планеты.

К которой был послан Создателя волей. —

На этой планете хранятся те души.

Которые прежде чем их посылают

В великую жизнь испытанья и смерти.

Спокойно витают в пространстве её. —

Сияющим взором взглянул Уриил

На души грядущего рода людского;

Названьем бессмертным планету назвав,

Он ей сообщил повеление Божье:

Кто вызвал из мрака тебя, Адамида,

И бросив тебя Всемогущей рукою

В громадную цепь мирозданья всего,

Назначил и круговращенье тебе,

Тот Сам повелел, чтобы ты отдалилась

От круговращения к солнцу поближе,

И, солнцу собою завесу устроив,

Теченье по прежнему там совершала. —

Услышало небо веления голос,

Когда он раздался в горах Адамиды,

Все полюсы с громом её облетел,

Послышался шум на утихших мирах.

Когда понеслась с быстротою планета

И с грозными тучами, с страшною бурей,

С бушующим морем, с горами своими,

По воле Создателя в высшую сферу,

Стоял Уриил на стене Адамиды,

Но шума не слышал. — так был погружен

В глубокую думу, смотря на Голгофу. —

И с громом бегущая мчалась планета.

И вот во владеньях твоих она, солнце,

Все ближе и ближе подходит к тебе.

И вдруг с изумленьем нежившие души

Увидели новое солнце вблизи,

Все стали на быстро несущихся тучах,

И солнца достигла теперь Адамида,

Движенье свое уже там совершает.

И медленно движется противу солнца,

Лучи его светлые жадно вдыхая,

Земля же затихла под сумрачным кровом,

Темней и темней становилась все ночь,

Все тише и тише волненье земное,

И с отблеском бледным бродили там тени,

Носились над нею ужасные тени, —

Умчались затихнув небесные птицы

В пустые, далекие страны земли,

С испугом уполз и ничтожный червяк,

И в норы глубокие спрятались звери.

И тихое ветра дыханье замолкло,

И мертвая тишь на земле воцарилась.

Со вздохом тяжелым и сам человек

Смотрел все на небо; а ночь все темнела,

Близ солнца недвижно стояла планета,

Она погасила как будто бы солнце. —

Ужасною ночью покрылись долины;

Тиха, неподвижна стояла земля. —

Во мраке глубоком висел на кресте

Страдая Спаситель и с смертью боролся,

Земля же лежала в своем онеменье. —

С испуга не может так друг онеметь

При виде могилы любимого друга.

Не может и путник задуматься так

Бездушного мрамора видя ваянье,

В котором черты патриота он видит.

Как тело без жизни, висел Иисус,

И не были видны страдания слезы,

Но вдруг Он почувствовал острую боль.

Она потрясает все тело Его. —

Так точно спокойно лежала земля,

И вдруг потряслася в своем основанье,

И с пей содрогнулась Голгофа святая,

До самой вершины честного креста.

Открылись и язвы Спасителя мира

И вечная жизнь истекала из них. —

Покрыла Голгофу ужасная ночь,

И храм, и окрестности Ерусалима. —

Померкшим и бледным свой блеск лучезарный

Как будто бы в сумраке Ангелы видят. —

А кровь Искупителя все истекала. —

В тупом онеменье стоял весь народ,

И дико с испугом смотрел он на крест,

Страшнее текла Искупителя кровь,

Та кровь упадала на них и детей их,

Хотят отвернуться они от креста.

Но страхом Господним прикован их взор. —

Еще повеление должен исполнить

Творца своего Серафим Уриил.

Архангел понесся со стен Адамиды,

К нежившим душам на средину планеты.

Его приближенье увидели души;

Они, как туманом одеты уж были

В тела человеков и чудно сияли

Как пурпур заката вечерней зари,

И к ним обращаясь, сказал Серафим:

— Идите за мною, я вас провожу...

Вы знаете ль нас, мы являемся часто

К вам души от имени Вечного Бога ?

Он вас посылает на землю теперь,

Которую тень ваша мраком покрыла. —

Смотрите, вы можете видеть Его. –

Божественно имя Его и велико,

Его называем мы — Божиим Сыном!

Но ночью глубокою взор ваш затмился,

И Вечного Сына не знаете вы.

Вы будете издали чувствовать все

Блаженства небесного, свет благодатный.

Пойдемте счастливцы, пойдемте со мною,

Для этого блага вы созданы Богом,

Взгляните на светлое небо кругом,

С каким удивленьем оно торжествует. —

О, все пред Тобой там склоняют колена!

Снимают венцы пред Тобой они все.

Ты в славу свою сотворил эти души,

И их искупил для себя Своей кровью. —

Сказал и понесся святой Серафим.

Летели за ним все нежившие души,

И быстро несется с душами Архангел.

Они приближаются к сфере земной,

Увидели их в высоте патриархи,

Как в облаке светлом спускалось на землю

Несметное воинство душ нерожденных,

Созданий разумных назначенных к жизни;

Там тысячи-тысяч спускалось бессмертных.

С восторгом и грустью теперь в первый раз,

Праматерь людей отвратила вдруг взоры,

Которыми жадно до этой минуты

Она созерцала божественный крест.

Спускались там дети, потомки её!

Спускались столетья еще нерожденных.

С сердечною радостью нежная мать

На них показала рукой патриархам,

На будущих в мире земном христиан,

И взоры опять обратив ко кресту,

Облитому кровью святою, сказала:

Взгляни на бессмертных моих, о, Отец!

Смотри! Наши дети спускаются тихо. —

Какое название дам я Тебе,

Тебе обагренному кровью за них?

Какое же может О с а н н а воспеть

Достойно Тебя, и Твои чудеса? —

О, если б уж были вы дети блаженства,

Рожденными здесь христианами все;

Несметные тысячи-тысяч тогда

Вас мать привела бы к кресту со слезами,

И знали бы все вы рожденного Сына,

Который стенал в Вифлееме и плакал,

И как человек обливался слезами. —

Но скоро познают они, о, Адам,

Познают Его — Искупителя мира!

Любовь беспредельную — Сына любовь! —

Как бурею смятый, прекрасный цветок,

Поблекну в, лежит на зеленой траве,

Так склонятся многие, дети, из вас

Под острой секирою злого убийцы.

И смерти на встречу пойдут улыбаясь,

Вас благословляет на это всех мать!

Свидетели высшие смерти великой,

И мертвенной бледности впавших ланит,

Откуда погасшие взоры глядят,

Как луч благотворный небесных высот.

Я вижу, как дивно блестят ваши раны,

Страдальцы, вы песни блаженства поете!

Так радостно пела праматерь людей. —

Но поднял Спаситель божественный взор,

И души увидел не жившие Он,

И вместе с божественным взором Его

Блеснули на светлых бесплотных ланитах

Вдруг слезы блаженства и жизни их вечной.

Взглянул Он с любовью безмерной на них,

С которой страдания все переносит

Он даже до смерти Своей на кресте,

И полны блаженства нежившие души.

Тогда на щеках Умиравшего вдруг

Блеснула мгновенно, и радость и жизнь,

Но также, как миг, и исчезла опять.

Ланиты поблекшие видимо впали,

И к сердцу склонилась Его голова,

Над нею суд мира всего тяготел.

Он поднял с усилием к небу главу,

Но снова на грудь приклонилась она.

Над самой вершиной Голгофы священной

Ужасными тучами небо покрылось,

И страшно, и темно, и немо оно,

И черная туча на крест опустилась,

Нависла, далеко раскинувшись книзу,

Торжественна мертвая в ней тишина,

Которая даже бессмертных страшит.

Как мысль пронеслась эта страшная тишь,

Ужасный вдруг гул раздается и треск,

Громадною щелью расселась земля,

Тряслися и кости умерших в могилах,

До самого купола храм трепетал,

То страшные были предвестники бури,

И в кедрах могучих завыл ураган,

Ломает деревья и с корнями рвет,

Бушует он страшно над Ерусалимом,

Дворцы величавые, башни трясутся,

Предвестником грома лишь был ураган,

Удар разразился над морем уснувшим,

И с ревом всклубились в нем черные воды,

Их мутная пена, седая покрыла

И сыпались страшно удар за ударом,

От грома земля и все небо стонало.

Мгновенно великая мысль озарила

Избранника Божья, Элоа чело,

В тот миг, как увидел бессмертный все это.

Та мысль лишь блеснула, уж сделалась фактом,

Лицем к лицу видеть хотел он Того,

Кто в небе Свой суд совершал непреложный.

Он видеть хотел Иегову во мраке,

В величии грозном Зиждителя-Бога,

И он пред Тобою три раза склонился

С молитвой усердной, о, мира Ходатай,

И быстрым полетом понесся по небу.

Летит, приближается к солнцу Архангел,

Но путь он небесный едва различает,

Так смутно и мрачно все было кругом.

Близ солнца встречает двух Ангелов смерти

Как броней закрыты их мрачные лица,

И мимо пронесся с испугом Элоа,

И снова земля неподвижно стояла,

Как прежде на ней тишина воцарилась,

Весь род человека безмолвно смотрел,

А также и все не рожденные души,

Со страхом на их Искупителя Бога.

С тяжелою скорбью взглянула праматерь

На Сына, который томился в страданьях,

И видимо медленной смертью кончался.

Измученный взор её скорбью глубокой,

Затмился и силился сумрак проникнуть.

И в эту минуту упал её взгляд,

На смертную бывшую подле креста;

Стояла меж всеми с поникшей главою,

С тревожным, болезненным, бледным лицем,

С безжизненным взором потупленным в землю,

Недвижна, нема и без слез, и рыданий

Стояла как мертвая будто она,

И быстро праматерь подумала так:

О, это наверно должна быть она,

Великого Сына, блаженная мать !

Я вижу но скорби ужасной твоей

Ты точно, должна быть снятая Мария!

Когда-то страдала так сильно и я,

Когда пред глазами моими лежал,

Безжизненный Авель, облитый весь кровью.

Как мать, ты наверное чувствуешь тоже,

Смотря на страданья Его на кресте. —

И взор её нежный прикован в Марии.

Смотрела бы долго праматерь еще

На милую, горем убитую, дочь,

Когда бы с востока торжественным летом

Теперь не явились два Ангела смерти,

И медленно, молча они приближались,

Пылали их взгляды ужасным огнем,

Их образ был гибель, а ночь их одежда!

По воздуху медленно плыли они.

С востока к вершине святого креста,

Их с высшего трона послал Судия,

Ужасны они ко кресту прилетели,

И ниже к земле патриархи склонились,

Как будто бы снова стояли они

Так к смертности близко и к тленью могилы,

И образы смерти носились над ними.

Над самым крестом были Ангелы смерти.

Взглянули в лице Умиравшего оба,

Потом обратились, направо один,

Другой же налево, и вверх поднялися.

И медленно каждый тяжелым полетом

С суровым и мрачным предвестием смерти,

Семь раз облетели божественный крест;

Два мрачных крыла покрывали их ноги,

Подобных же два покрывали их лица,

На двух же крылах они медленно плыли,

И каждый их взмах раздавался печально,

Как плач погребальный звучит в отдаленье,

Страх Божий на крыльях распущенных был,

Страх Божий в полете ужасном шумел.

Когда пролетали они в седьмой раз,

Господь умирающий поднял главу,

И Ангелам смерти в лице поглядел,

Потом, Он на небо взглянул и воззвал

Неслышимо, в сердце глубоко Своем:

Оставь! не страши уязвленного телом!

Я знаю тех крыльев ужаснейший взмах,

И гул этот мрачный мне также знаком.

Оставь устрашать, о, верховный Судья! —

Воззвал Он и кровь заструилась сильнее,

И Ангелы смерти опять обратили

Полет свой на небо, повергнув в унынье

И мрачную грусть всех смотревших на них.

Раздумье глубокое, трепет невольный

Оставили Ангелы там за собою. —

И всех удивленье к величию Божью!

Пред тайной глубокою вечности темной

Висела завеса теперь неподвижно. —

Свидетели, бывшие подле креста,

Смотрели с испугом друг на друга, молча,

Смотрели на небо и вновь на Того,

Кто кровью давно истекал на кресте,

И близок был к сумраку ночи глубокой, —

Но как ни безчисленны были они,

Однако, меж всеми убитыми скорбью

Всех больше страдала ты. мать человеков

И мать всех умерших потомков твоих,

Смотри, как главою лишенной сиянья,

К земле со слезами она приклонилась,

К могиле широкой ей милых детей,

И руки с молитвою к небу возносит.

Чело её грустное праха коснулось,

С испугом простертые руки скрестились,

То встанет, то снова на землю падет.

Встает и бессмысленно смотрит кругом.

Как будто темнеет в глазах её все,

Ей кажется — где-то ее окружают,

Истлевшия кости умерших людей.

Хотя и стоит не в могиле сама,

Но все же могила там, подле нее,

Вдруг голос печальный её раздается,

Во вздохе послышались гимны бессмертной:

Осмелюсь ли Сыном Тебя я назвать?

Хотя один раз еще сладким названьем ?

О, не отвращай потухающих взоров!

Не Ты ли простил меня Сам Искупитель,

О, мой и всех мною рожденных Спаситель?

Когда там преступнице жить приказал.

Бессмертною жизнью, Твой любящий голос,

Тот голос все небо собой огласил,

И Вечного трон зазвучал от него,

Но Ты умираешь за это прощенье!

Хотя эта вечная милость Твоя,

На век разрешила меня от грехов.

Как грозная буря меня поражает

Та страшная, ночи подобная дума;

Ввергает бессмертье в могилу обратно,

Дозволь мне, о, Боже, оплакать Тебя!

Хотя Ты и слишком велик, чтобы слезы

Могли быть отрадой Тебе Всемогущий,

Дозволь мне слезами оплакать Тебя,

Я жажду покоя! Прости же мне слезы,

О, Ты, Искупитель! О, жертва святая!

Мой дивный Спаситель! Любовь без предела,

Ты все мне простил! О, простите и вы мне,

Простите для смерти рожденные Евой.

И если последний, предсмертный их вздох,

Последний их взгляд проклинает меня,

О, благослови же меня Ты. убитый, —

О, нет не кляните умерших вы, дети!

За вас проливала я слезы всю жизнь,

Пока разорвалось от слез мое сердце,

Когда разорвется и ваше здесь сердце,

По смерти отраду найдете вы, дети,

Из язв Его чистых прольется отрада,

Прекрасной и лучшей той жизни блаженство.

Лига! сном мимолетным для вас будет смерть,

И вы к Примирителю Богу придете. —

Облитые кровью теперь, эти язвы,

Божественным светом тогда просияют

Все язвы, умершего Бога за вас. —

И так не кляните вы матери, дети!

Бессмертны вы все, как и Он — Иисус. —

По плоти и крови Он также мой Сын,

Увы! о, возлюбленный! о, Драгоценный —

Достойного нет Тебе в мире названья —

Теперь умираешь, о, если б скорее,

На крылиях света пронесся тот час.

Оставь меня дума, могильная дума!

Бледнее становятся впалые щеки.

Страшнее струится из язв Его кровь;

Величия полная, эта глава,

Спускается ниже в глубокую ночь,

А это дыханье, о, смерть, есть твой голос,

В нем слышны последние признаки жизни,

Да, точно, то голос твой страшный, о смерть!

Но где же я, Боже мой, где я теперь?

Но взор Его снова ко мне обратился,

О, радуйтесь, пойте со мной Серафимы,

Ко мне обратил Он лице Свое снова. —

Воспойте, чтоб в небе та песнь повторилась,

Что Он, Искупитель, свой взор обратил

На грешную мать всего рода людского;

Бессмертья покой осенил меня снова,

Я вновь созерцаю Создателя мира,

К Нему простираю с молитвою руки,

К Нему, о, Убитому здесь, на кресте,

Во имя и славу святую Его,

Вас благословляю я дети мои,

(Его небеса не объемлют собою;

Пред ним беспредельность мала и ничтожна),

Во имя Его — возвратившего вам

Опять первобытную всю непорочность;

Во имя Его — воскресившего мертвых;

Во имя Его — Судии всей вселенной,

Во имя страдальца бесчисленных слез;

Кровавого нота пролитого Им.

Когда в Гефсимании тихо молился;

Во имя священных, божественных язв

И крови истекшей из ран Его светлых;

Во имя главы приклоненной к груди,

Померкших очей Его полных страданья;

Во имя чела омраченного страхом,

— Предсмертных, последних Его содроганий;

Во имя воззванья Его ко Отцу —

Я благословляю вас, дети, на смерть! —

## ПЕСНЬ IX

От высшего трона Предвечного Бога

Назад возвращался Архангел Элоа,

Глубокие думы полет замедляли,

Когда пролетал он над куполом храма,

И мимо все тише и тише летит. —

Спустился к собранью отцов и сказал:

— О, прежде чем буду я вам говорить,

Молитесь и сам я молиться хочу.

Упали на землю все ниц и молились

Усердно они Бесконечному тихо,

И также все тихо опять поднялися.

Но все еще молча стоял Серафим,

Потом обращаясь, смущенный, сказал:

О, Первый, Которому нет и названья.

Кого не постигнет и мысль ни одна,

К Нему я понесся в обитель небес,

Лицем к лицу видеть желая Того,

Который свершал непреложный Свой суд;

Хотел Непреклонного видеть во мраке

В ужасном величии Господа сил;

И к солнцам — мирам лучезарным я прибыл.

Едва лишь мерцая, светили они.

И выше пустился я к полюсам неба;

Там с ночью боролось мерцание света.

Я к высшему трону тогда полетел,

Но было и там все вокруг меня мрачно,

И все становилось темней и темнее...

Ищу я названья, язык мой немеет,

Так было вокруг Бесконечного страшно!

Стоял я и долго внимал, как шумели

Потоки подземного ада вдали

Под всем сотворенным, теперь онемевшим;

Далеко они в глубине клокотали.

Понесся я тихо и медленно дальше;

Вдруг первый из Ангелов смерти воззвал,

И страшно гремел надо мной его голос:

— Не смертного ль крылья шумят в отдаленье?

И я, содрогнувшись, назад отступил.

Пал ниц и безмолвно молился Тому,

Кто суд там божественный Свой совершил.

Сказал Серафим и свой образ закрыл. —

Склонился главою к груди Иисус,

Казалось, как будто бы дремлет Он тихо.

Умолкла и буйная злоба народа,

Подобно волнам разъяренного моря,

Когда утомленные биться об берег,

Утихнут они и как будто заснут. —

Любившие истинно все Иисуса

Стояли вблизи от Голгофы священной;

Их плачущий взор мог Спасителя видеть,

Но встречи друг с другом они избегали,

Бояся душевные раны свои

Словами напрасными больше расстроить.

И только любимец Христа Иоанн

Не мог Его Матери нежной покинуть.

И оба стояли/они близ креста.

А тот, кто отрекся при всех от Мессии.

Тревожно всю ночь протомился без сна,

И целое утро всем телом дрожа,

Метался, искал лишь минуты покоя.

Но тщетны старанья все были его. —

Блуждает так сын над обломками судна,

По берегу моря, где близко убит был

Об камни утеса отец его милый.

Безмолвно, печально блуждает несчастный,

А взор на утес устремлен постоянно,

Где тело отца его в землю зарыто,

И с скорбью душевной взывает он к небу:

— Зачем я оставил отца своего,

И в месте опасном морской глубины

Покинул его и оставил погибнуть. —

Так Петр, утомленный печалью и бледный

Стоял близ Голгофы на месте высоком,

Повисли усталые руки его,

Не может он их и с молитвой поднять.

И видит все Итуриил: его Ангел.

Он тихо вливает хранимому в сердце

Немногие капли спокойствия духа.

И чувствует Симон в душе облегченье,

Он даже на столько приходит в себя,

Что может печальные взоры поднять,

Друзей своих с жадностью ищет глазами,

Желал бы хоть слово услышать упрека

От них в своем жалком, печальном поступке,

Чтоб после друзьями ж утешену быть.

Но все еще долго стоит неподвижно,

И смотрит безмолвно в туманную даль,

Где город покоится Ерусалим.

Потом на Голгофу желал бы взглянуть,

Но этого сделать еще он не в силах,

Напрасно старается издали видеть

Спокойно уснувший Иерусалима,

Как страшные тени вздымались во мраке

Ужасные башни и мрачные стены.

Едва мог заметить он храма вершину,

Вдруг слышится ропот ему отдаленный,

Туда обращает свой взор утомленный,

То странники между собой говорили.

Сошлись они в город, чтоб праздновать пасху,

Теперь же спешили увидеть Пророка,

Распятого злыми людьми на кресте,

И к путникам ближе подходит Петр Симон,

В толпе он безмолвной друзей своих ищет,

Но тщетны все поиски были его,

Слышнее лишь странников стал разговор.

Он видит богато одетого Негра.

Приветливо Негр обращается к старцу,

Которого взоры внушали доверье.

А об руку с старцем шел сын молодой.

— Скажи, старичок мне, так спрашивал Негр,

Какое же сделал Пророк преступленье,

За что убивают Его эти люди?

— В чем был Он виновен, желаешь ты знать?

А в том, что несчастных больных исцелял.

Хромых исцелял и ходили они,

Глухой от рождения слух получил,

Слепому мир Божий Пророк открывал.

От мук избавлял Он и всех одержимых.

Одним из несчастных таких был и я.

За то, что Он мертвых не раз воскрешал,

И словом могучим всем нашим душам

Он двери в бессмертную жизнь отворял.

За то, что божественный был человек. —

Старик обернулся, увидел Петра.

Но вот пред тобою один из любимцев,

Внимавших всегда Его слову святому;

Познанью Он истины их научил,

Как люди должны обожать Всеблагого,

И славить делами своими Его.

Потом обращаясь к Петру он сказал:

— Скажи нам, за что убивают Пророка,

О, сжалься над нами, божественный муж,

И не отвращай своих взоров от нас. —

Ты знал Иисуса, ты избран был Им.

Так братья родные не любят друг друга.

Как вы с Иоанном любили Его. —

Тогда еще более Петр отвернулся.

Не страх его мучил, что узнан он старцем,

О, нет, он вполне был готов в этот миг

Отдать за Спасителя мира и жизнь,

Но имя лишь только одно — Иоанн, —

Прожгло его тело, как будто огнем.

От скорби в костях его мозг содрогнулся,

И с тихою грустью ответила, им Петр:

— Друзья, Он был лучший из смертных людей

Теперь умирает божественный муж,

Вот все, что могу я и смею сказать вам. —

И быстро скрывается Симон в толпе,

А Зама и с сыном своим Иоилом,

Пришедший с ним в город и Негр Кандасенс

— Которого после Апостол Филипп

Крестил но призванию Духа святого —

Все трое безмолвно к Голгофе пошли. —

Далеко увидел Петр Симон Леввея,

Печально и молча подходит к нему.

С глубокою горестью смотрит Леввей.

Узнать же не может собрата и друга;

Тогда к нему Петр обратился со вздохом

И голосом трепетным тихо спросил:

— Ты видел распятым Его на крестеI

Хотя и велики страданья твои,

Однако ты смеешь смотреть на Него,

А я... о, смягчи ты мое злополучье! —

Жестокую рану я чувствую здесь,

Горит обливаясь вся кровью она.

Скажи в утешенье одно лишь мне слово,

Один только звук, о, хотя один взгляд.

Увы, ты молчишь, о, возлюбленный мой!

Напрасно стремится словами Леввей

Открыть задушевные чувства Петру;

Молчит он, и слова не в силах промолвить.

Безмолвными не были слезы Леввея,

Но Симон и в них не находит отрады.

С растерзанным сердцем уходит он прочь,

И снова движеньем толпы увлеченный,

Без цели, без мысли блуждает несчастный.

Но вдруг оттесненный бегущим народом,

Встречается с братом Андреем Петр Симон.

Хотел было скрыться, однако подходит.

— О, брат мой! Тебя ли я вижу Андрей1?

Целует и плачет на братской груди. —

— О, Симон, о, брат мой! Андрей отвечает,

Желал бы молчать я, но, нет! не могу,

Во мне обливается кровью все сердце,

Отрекся от лучшего друга ты, Петр,

От Божьего Сына — Любовь Он святая,

Весь чувством божественным этим проникнут.

И ты отказался, мой друг, от Него! —

Глубокою скорбью наполнилось сердце.

О Том, от Кого он отрекся пред всеми,

С святой благодарностью льются из глаз

Горячие слезы на щеки Петра. —

Но все еще также горит его рана,

И долго обнявшись два брата стояли.

Уходят печально и молча потом,

Не смея друг на друга даже взглянуть;

Расторглись их руки, как будто невольно,

И каждый своею дорогой пошел.

Идет одинокий и сумрачный Симон,

Все с прежнею жаждой найти утешенье.

Вдруг два человека встречаются с ним.

Хотела, он скорее в толпу от них скрыться.

Но близко уж были к нему эти люди. —

Ужели не знаешь нас более, Симон,

Пророка Мессии избранника, любимый?

Спросил его с грустью душевной Иосиф.

Мы в тайне сподвижники были Пророка,

Теперь же, готовы пред целым собраньем

Озлобленной черни сказать без боязни,

Что я и мой друг, Его ученики, —

Давно это сделал мой друг Никодим.

Торжественно в целом собранье старейших

Вступился он громко за Божья Пророка,

А я, слабодушный, познал Его поздно.

Когда оставаться не мог Никодим

В собрании грешных и вышел из залы. —

— Ты знаешь. Иосиф, что видит и знает

Малейшие думы Пророк Иисус,

И знает, что чувствуешь ты, о, Иосиф.

Ты вышел со мною, сказал Никодим,

И тем доказал, что ты предан Ему. —

Иосиф взглянул со слезами на небо:

— О, Бог Иисуса, и Бог Авраама!

Услыши, Создатель, молитву мою,

Ты видишь, я слаб был при жизни Его,

Подай мне, Ты, силу, Помощник Великий,

Сказать перед всеми, когда Он умрет,

Как сильно и много любил я Мессию,

Был предан душою Ему до могилы. —

Молитву Иосифа принял Господь,

И луч милосердия свыше спустился. —

Наполнилось сердце спокойствием духа. —

Зачем отвращаешь от нас свои взоры,

Печально спросил Никодим у Петра?

Поверь, что мы также страдаем, как ты,

И скоро, быть может, удар разразится,

Удар этот все совершит без возврата,

Однако скажи нам, возлюбленный Симон, у

Быть может, в душевной печали твоей

Скрывается противу нас обвиненье

За то, что таили до этой минуты

Любовь мы и преданность нашу к Пророку.

И точно достойны мы гнева вполне. —

Как дерево бурею в сторону клонит.

Хотя и стоит оно твердо на корне.

Так точно стоял и трепещущий Симон,

Но вдруг превозмог свою робость, закрылся

И бросился быстро в толпу он народа, —

Потом возвратился к Голгофе святой. —

Едва до подошвы горы он дошел.

В груди его страшно стеснилось дыханье,

И в эту минуту осмелился только

На крест Искупления робко взглянуть;

Но выше не смеет поднять еще взоров,

Чтоб видеть главу умиравшего Спаса,

И видит внизу близ креста Иоанна,

А близ Иоанна убитую скорбью

И мать принесенного в жертву Мессии.

От горя вросли они будто на месте.

И молча, без слез они оба стоят;

От них не далеко стояли другие,

Любившие сердцем Пророка Мессию.

Следившие из Галилеи за Ним.

Хотя по рожденью незнатны они,

И в бедности жили, незнаемы светом.

Но их имена драгоценный верным,

Останутся вечны в истории церкви. —

Меж ними Мария была Магдалина,

Мария — Иуды, Иакова мать,

А также и мать Заведеев Мария.

И с ними и ты, о, сестра той Марии.

Которая Сына страдания видит.

Как мать, Его, также Мария она,

Из многих пришедших, любивших Мессию

Она была ближе других ко кресту. —

Забыв чудеса все Спасителя мира

Вдруг падает ниц Магдалина и молит,

С отчаяньем в сердце, лишь смерти себе,

И долго лежит у подножья креста,

Мария — Иуды, Иакова мать.

Склонилась утешить печаль Магдалины,

Но слова не может сказать от рыданий.

Печальная, бледная в мраке глубоком

Рыдая стоит Заведеевых мать.

Бессмысленно смотрит подняв руки к небу.

И ропщет, что долго томится так смертью

Божественный мученик там, на кресте,

Склонивши колена без вздохов тяжелых,

Близ матери нежной (которая видит

Предсмертные муки любимого Сына)

Сестра её тихо с молитвой стоит

И видит Мессию, как кровью истекший

Отходит в глубокую, мрачную ночь. —

Никто не сочувствует так их печали.

Как юноша, вместе с Мессией распятый,

Спасенный, очищенный Им от грехов.

А также страдания эти все видят.

Бессмертные взоры святых патриархов,

Хотя и прикованы чувством высоким

Их светлые души к Спасителю мира.

Спасенье распятого вместе с Христом

Исполнило радостью дух Авраама, —

Следит он с любовью за юношей чистым,

И праотец тронут был тем состраданьем,

С каким этот первый страдалец смотрел

На скорби душевные праведных смертных. —

И праотец взор обратил к Моисею.

Стоявшему подле в немом удивленье,

Достойный глава и великий отец

Двенадцати главных колен Иудеи.

Сказал основателю скинии той,

Которая прежде за долго была.

Как предначертание жертвы святейшей:

— О, сын мой! Что видим с тобою мы здесь,

Об том мы беседовать будем в той жизни,

Во время всей вечности, ты и отец твой;

Из моря блаженства святой благодати,

По капле мы станем лишь черпать тогда,

Мы видели оба Ходатая мира,

Ты видел величье Его на Хориве,

А я же, в Мамврийских божественных рощах.

Гармонией тихой звучал Его голос,

Лилось милосердье с божественных уст,

Так голос спасенного грешника Им,

Звучит мне и нежно, и сладко теперь. —

О, пусть мои радости вместе сольются,

С восторженным пением жителей неба,

Как знак благодарности чистой, молитва

Тебя да прославит святейшая жертва!

О, как улыбается юноша этот

Открытой широко могиле своей.

Он одушевлен милосердьем Божьим!

Его осеняет с небесных высот

Блаженный и вечный той жизни покой.

Хотя уже близок он к вечному благу,

Но тронут глубоко, и смотрит, мой сын,

С живым состраданьем на страждущих смертных,

Увы! но и те ведь все дети мои.

Которые с злобой такой убивают

Теперь на кресте Искупителя мира.

И чуждо раскаянье черствым сердцам,

Они не опомнятся, так, как тот юный. —

Что было б со мною, когда б еще смертным

Я был, как они? — Я в могиле лежал бы,

Какое бы чувство проснулось в груди

Тогда у отца престарелого их?

Что скрыть так охотно желал от меня,

Однако не мог, Серафим Гавриил,

Но пусть эта грустная, страшная мысль

Скорее умчится на крыльях, мой сын,

Пусть скроется вечно в забвенье потом.

И Тот, Кто предстанет на суд всего мира

Вот с этими язвами, полными крови,

Том Сам им предсказывал их приговор,

И сами его над собой произносят. —

Его не хотел осуждать и язычник,

Они ж осудили Его и кричали:

«Пусть смертью погибнет и кровь его будет

На нас и на детях всех наших во веки!»

О, если б из Ангелов смерти никто

Не мог начертать тех глаголов ужасных

Железным мечем на гранитных скалах,

Чтоб после представить пред взоры Творца,

В минуту всеобщего Божья суда,

Проклятья достойные эти слова.

Я вижу народы отвсюду идут;

С востока и с запада сходятся люди

К святому кресту Искупителя мира,

Я вижу их всех; но детей моих нет. —

Тогда Моисей отвечал Аврааму:

— Отец Исаака, и Иакова ты,

И верных, которые чтят Иегову,

Давида отец и родившей Мессию,

Отец ты Того, Кто приносится в жертву,

И кровью исходит за всех на кресте,

Взгляни, Авраам, своим взором небесным.

Хотя ты все знаешь о чем говорю я,

Но правду всегда повторить нам отрадно,

И снова глазами увидеть ее!

Над этим народом и милость, и суд!

И Сам Он, Который все будет творить,

Что сделано было рукою Его,

И Он, неразгаданный в тайнах великих,

В деснице Своей милосердие держит,

А левою суд посылает нам Свой.

Поставил Он все на утесе высоком,

Чтоб все поколения рода людского,

Могли одинаково, ясно увидеть.

И каждый из смертных свободен избрать

Себе или вечную жизнь, или смерть,

И тот из людей, кто отыщет путь правый.

Получит блаженную, вечную жизнь,

Но ежели странник земного пути,

Не будет читать на утесе тех слов,

То сам он погибели хочет своей,

И будет на нем же самом его кровь,

Когда за могилой его поведут,

В другую обитель, где вечная смерть. –

Умолк Моисей и тогда Авраам

Ответил с сердечным волненьем ему:

— Я слушал тебя с благодарной улыбкой,

Что видел, конечно, ты, сын мой, и сам.

Быть может, погрязнув в ужаснейшем зле,

Опомнятся люди; грешить перестанут.

— Не может же сын за отца отвечать —

И в это-то время, мой сын, Моисей,

(Я чувствую радость небесную в сердце)

В то время к Ходатаю придут они,

К Тому, Кто их вел в Ханаанскую землю,

Днем облаком светлым им путь озаряя,

А ночью сияньем небесного света:

К Тому, Кто за них на кресте умирает.

Придите к Тому, Кто вас хочет спасти,

Придите к убитому вами, о, дети,

К закланному Агнцу опять обратитесь.

О, дети, придите все к вечной вы жизни. —

На небо с молитвой взглянул Авраам,

На праотца смотрит единственный сын.

Его утешенье в летах престарелых.

И юноша ближе подходит к отцу,

(Он юноши образ имел и по смерти,

Прообразом вечным божественной жертвы,

Чтоб мог перед троном Всевышнего быть)

К отцу подошел Исаак и сказал:

— Я видел в лице твоем горькие думы,

Но это все дети ведь наши с тобою;

Они убивают Того, Кто пришел

На землю, чтоб их же спасти всех от смерти,

И Ты, Судия, сострадаешь об них

И их на орлиных крылах Ты несешь,

Как некогда вынес Ты их из Египта,

Чтоб дать им святую, спасения землю. —

Блаженно, велико Твое милосердье

Мне в душу отраду вливает оно, —

Еще вспоминаю одно я с блаженством,

Конечно и ты это помнишь великий:

Когда ты исходил на высокую гору,

Где был приготовлен Тобою Алтарь,

Меня на заклание вел ты. отец,.

И весело сын твой шел рядом с тобою,

Желая Предвечному жертву принесть.

Когда же я, связанный, был на костре,

И к небу глаза обратил со слезами,

Давал ты последний мне свой поцелуй,

Потом обратился и острый взял нож,

И поднял его на любимого сына.

Тогда... Но об этом я с грустью молчу!

Тот час благодатный и памятный мне

Столетьем блаженства небес увенчался.

И Богом твой сын Исаак удостоен

Быть жертвы святейшей прообразом вечным,

Той жертвы, которую видим теперь,

Во мраке божественном мы на Голгофе.

Блаженство восторга и тихая грусть

Бессмертную жизнь всю мою озаряют.

И полный блаженства любимому сыну

Таинственно, тихо шептал Авраам:

Помолимся вместе с тобою, мой сын,

Тому, Кто на жертву приносит Себя! —

И оба упали они на колена.

Простерлись их руки к Голгофе священной,

И тихо молитву творил Авраам:

О, Ты! Но какое я дам Тебе имя?

Великий, Ты грешников всех Искупитель!

Блаженством ли верных назвать Тебя лучше?

Отца Ты Великого, Вечного Сын!

Ох! что я прочувствовал с этой минуты,

Когда в Вифлееме Ты, в хижине бедной,

От матери смертной родился Спаситель!

Младенец Ты, плакавший смертных слезами,

Каким всемогущим пронесся вдруг громом

По области неба, когда здесь во прахе,

В обители смертных Ты плакал, дитя!

И был непонятен всем Ангелам неба;

Себя окружая ничтожною жизнью,

Хотя и был высшим восторгом небес;

Едва разгадали Тебя Серафимы,

Уже совершал Ты свои начертанья,

И к смерти шел высшим, тяжелым путем.

Теперь ты достигнул великой той цели.

К которой стремился так целую вечность,

И даже за долго еще до меня. —

Лишь Ты, Бесконечный, Спаситель один

Мог целью избрать эту страшную смерть!

О! мой Избавитель! И всех поколений

Исшедших от первой четы, согрешившей!

За них умираешь облитый весь кровью,

Сын Божий, не смеем Тебе сострадать мы,

И ты сострадания всякого выше.

Однако, мы чувствуем в наших сердцах,

Удар этот страшный, великий удар,

Которым здесь смерть поражает Тебя, —

И всю беспредельную цепь мирозданья;

Собой потрясает в её основанье.

Удар этот чувствуем в наших душах,

Ходатай великий! О, сжалься над нами,

Но более сжалься, Ты, Боже, над теми,

Которые здесь предстоят пред Тобою,

Те ближе к ничтожному праху, чем мы.

Так с сыном молился Творцу Авраам.

И долго, безмолвно стоят они после,

Но вдруг Авраама спросил Исаак:

— А кто эти души, скажи мне, отец,

Ведет ко кресту их святой Серафим.

В то время спускались блестящие сонмы

Все ближе и ближе к честному кресту;

Как утра заря они дивно сияли,

И слабую хижину, бренного тело,

Едва только сняли с себя эти души,

И были те души из всех поколений

Живущих на грешной планете земной.

Зарыты в могилы их были тела,

Иль отданы были на жертву огню, —

Чиста и невинна их жизнь промелькнула,

На сколько быть может невинным здесь смертный,

До них не достигнул луч посланный Богом.

Чтоб мог просветит на пути их земном,

Их в лучшую жизнь провожал Херувим,

Они этой жизни бессмертной дивились,

И тихо молились Всесильному Богу. —

К ним взор обращает их спутник небесный,

И слышали светлые праотцев души

Как к новым бессмертным взывал Серафим,

Когда ко кресту подлетали они:

Сберите все силы, чтоб видеть могли вы

Все то, что представится вашим глазам,

Никто из рожденных от смертной не может

Увидеть величие славы Господней,

Как только посредством Ходатая мира,

Который страдает теперь на кресте,

И кровью исходит пред вами, о души!

В великие тайны я вас посвящаю,

Вот Тот, Кто приносит на жертву Себя,

За жителей смертных и грешных земли,

Великое имя Его — Иисус.

Рожденный от смертной, Предвечного Сын.

Увы! Она здесь у подножья креста!

Страдать и молиться, учить и страдать,

Творить чудеса и вот, вся Его жизнь,

Теперь умирает за всех человеков,

А также за вас умирает Он, души!

Зависит от этого вечности радость,

И если б с начала Создания мира

Он Сам не назначил на жертву Себя,

И если б не стал Примирителем Он,

Всесильного Бога-Творца с человеком,

Тогда бы вы умерли вечною смертью, —

Что будет со всеми, которые слышат

Ученье святое, не внемля ему. —

И прежде, чем были вы все рождены,

Предвидел всю жизнь вашу Бог Всемогущий

И знает, что если бы свет благодати

Коснулся до вас своим дивным лучем.

Ученье Спасителя приняли б вы,

Что если б вам данную жизнь на земле

Назначил в блаженные эти Он дни.

Когда был божественный послан Мессия, —

Чиста и безгрешна была б наша жизнь. —

Во имя святое Его — Иисуса,

Священная Сущность всего бытия

Простила прошедшие вам заблужденья,

И чисты теперь перед Богом, вы, души.

Тот самый, Кого вы стремитесь узнать,

Тот видел горячие слезы все ваши

И видел раскаянье ваше в грехах,

Услышал молитвы Он ваши, о, души,

С великого, вечного трона небес,

И молится тихо за вас на кресте,

Чтоб ваши молитвы услышал Отец,

Чтоб вас от греховных Он ран исцелил!

Падите ж теперь с благодарностью ниц,

Пред Тем, Кто спасает весь род человека,

Ему непорочность его возвращая,

Пред Тем, Кто дарует вам вечную жизнь,

— Пред Ним — Иисусом, страдальцем великим,

И Вечного Бога, Зиждителя Сыном. —

Пред Сыном, рожденным от матери смертной.

Умолк Серафим, и склоняются тихо

Бессмертные души во прах пред Мессией,

Проникнуты чувством для них незнакомым.

С немым удивленьем и с тихою грустью,

Они постигают блаженство свое,

И молятся Сыну — Спасителю мира,

Который любил их любовью безмерной,

Еще до минуты созданья миров.

Увидев в молитве бессмертные души,

Залем Иоанна Хранитель сказал,

Зелифу, Хранителю Девы Марии:

Как все обновленные чувствуют сильно,

Что Им, Милосердным, они прощены.

И жизни бессмертной покой возродился

В душах просветленных, собрат мой Зелиф,

От горькой печали их жизни земной

Чрез язвы Страдальца, Ходатая мира

Избавлены вечно они в этот миг.

По как же страдают, хранимые нами,

Которым дарован был свыше покой.

Хотя они странники были земные,

Но не было в жизни чувствительно им,

Их бремя тяжелое смертности мира,

Теперь же, взгляни, о, собрат мой Зелиф,

Как впали иссохшие бледные щеки,

И взоры их просят, как будто, могилы.

Живые кровавые раны Его,

Убили все радости матери нежной,

Убили восторги любимого друга!

Я чувствую сам эту жгучую боль.

Которая плачущих души терзает. —

О, много страдальцев я видел, Залем,

И много печалью убитых людей;

Подобной глубокой же скорби не видел! —

Хотя сострадаю об них всей душою,

Однако, невольно я им удивляюсь,

Меня утешает одна только мысль,

Что часто Творец посылает отраду,

Тогда, когда меньше всего ожидают

В печали найти утешения, люди. •

О, как бы желал я увидеть, Залем.

Чтоб снова небесный покой осенил

Их добрые души, и кажется мне,

Как будто бы нежные взоры Мессии

На них обратились с любовью теперь

И Он утешенье вливает в сердца их. —

И взор не ошибся Зелифа. В тот миг

Увидел Господь с состраданьем глубоким

Печаль Иоанна и Девы Марии.

С любовью безмерною к ним обратил

Божественный взор Свой Господь-Искупитель,

И новая жизнь истекала для них

Из этого полного благости взора. —

Он образ божественный к ним наклонил,

И с трепетом радостным слышала мать,

Проснувшись, как будто, мгновенно от смерти,

Как голос Предвечного Сына сказал:

— Он будет, о, мать Моя, сыном твоим.

Потом к Иоанну Христос обратился:

— Она, Иоанн, твоей матерью будет. —

И оба, немой благодарности полны,

Взглянули друг на друга с нежной любовью.

В печальных глазах их блеснули вдруг слезы,

Но страшны страдания были Мессии;

Над Ним тяготел Вседержителя суд.

Ужасных страданий Спасителя мира

Не вт. силах и выразить мысль человека,

Не выразит жителей неба язык,

(Которые вечно Создателя славят). —

Уныло и тихо все было кругом,

Лишь в недрах глубоких земля трепетала,

Но трепет тот скрытый не слышен в долинах,

Где был величавый Иерусалим.

Предчувствие смертное будто грозило

Всему в отдаленном и темном грядущем.

Однако проклятие гнева шумело,

Как мщенья предвестник за чистую кровь,

Которая тихо струилась из ран,

И шум этот грозный все слышался, ближе

И ближе к Голгофе святой подвигаясь;

Он страхом народа сердца наполнял. —

Земля же все больше и больше тряслася,

В неведомой, скрытой своей глубине.

Ужасною щелью расселися скалы

Горы одинокой, стоявшей в пустыне,

Вдали от подошвы горы Елеонской,

Куда улетел Аббадона печальный,

И скрылся в подземную темную пропасть.

Сидел над обрывом задумчиво он,

Следя за шумящей волною потока,

Который стремился из щели скалы,

И с грохотом ленился, прыгал по камням.

Бессмысленно взор устремив, Аббадона,

Сидел неподвижно и слушал тот грохот.

Почувствовал вдруг под собою трясенье,

И близ него рушатся с громом утесы, —

Печаль эта громкая почвы земной,

— Так назвал он трепет ужасный земли,

В невольный испуг привела Аббадону: —

— Ужель и земля эта скорбью томится

Об том, что из праха её родилися

Все люди, погрязшие в тяжких грехах?

Иль может устала носить она в недрах

Детей, обреченных на тленье и смерть,

И новому праху умерших давать

Внутри своей страшной, могилы всегда.

Хотя их поверхность весна украшает

Живыми цветами, но страшно внутри их.

Иль, может быть, плачет земля о великом

Божественном муже, которого видел

Я там, на горе, среди ночи глубокой?

Какая же участь постигла его?

Зачем я так медлю искать его снова?

И разве рука правосудия Божья

Сильней тяготеть надо мной тогда будет,

Когда на поверхности почвы земной

Я буду с тоскою моею бродить.

Чем здесь в этой мрачной её глубине?

Нигде я от грозной руки той не скроюсь,

И если б далеко я мог залететь,

За эту громадную цепь мирозданья;

Настигла б везде меня эта рука.

О, буду искать непременно его,

Желаю увидеть исход всех страданий

Узнать и священные, дивные тайны!

Когда бы с ним не было воинств небесных,

Которых невольно страшится мой дух,

Но если б осмелился взять на. себя я

Божественный образ тех Ангелов светлых?

А разве тогда не спалило б меня.

Грозою всесильного грома небес?

Ужель не узнали бы Ангелы неба,

Меня в этом образе чудном и светлом?

Однако то делает дух Сатана.

Который виновнее был перед Богом

Чем я, злополучный, отверженный дух!

И я не с злодейскою целью задумал

Теперь это в сердце печальном своем.

Изгнанник! О, должен ли ты превратиться?

Останься, проклятый, в своем злополучье!

Ужели я точно остаться решился?

Остаться, и дивных страданий конца.

Не будет отверженный знать Аббадона, —

Дерзну ли же встретить я взор Серафима,

И встретив его, не умчусь ли со страхом?

Так мыслит несчастный с отчаяньем в сердце;

Выходит из пропасти страшной земли,

Но только ступил на поверхность земли он,

Как с трепетом вновь отступает назад.

Увидел в безмолвии мрачном всю землю.

Объятую тьмою ужаснейшей ночи. —

И в полдень, подумал с испугом он тихо,

Такая ужасная тьма тяготеет!

Ужели час грозный настал для нее,

Последний час Божья суда всего мира?

Ужели погибнет она в этот миг?

Как туча спустился над нею гнев Божий,

Рука Всемогущего карой простерлась!

За что же Всесильный карает ее? —

Иль дивный страдалец сокрыт в её недрах,

И Бог его требует грозно к Себе

От грешных сынов её праха?

Но может ли мученик тот умереть?

Куда бы ни бросил я взор изумленный,

— Везде все глубокою тайной покрыто,

И с каждою новою думой невольно,

Мешается более слабый мой ум.

Скорей понесусь я, чтоб видеть его,

Я все там найду и узнаю скорее,

Чем буду томиться в безвестности здесь. —

Сказал — и взлетел на вершину горы,

И долго оттуда искал он во мраке

Орлиными взорами город священный.

И видит его наконец в отдаленье,

Как будто в туманных, густых облаках. —

Потом — и все кости его содрогнулись.

Когда превращенье великое сделал —

Вид Ангела светлого принял изгнанник —

Вид юности дней первобытных своих,

В котором сиял он в обители мира,

Но было то жалкое лишь подражанье

Той прелести чудной небесного блеска,

Хотя его кудри златые катились

Все так же роскошно волнами на плечи;

Под ними два светлых крыла развевались,

И дивно сияло лицо Серафима

Отрадным сияньем восхода дневного,

Однако едва мог он сдерживать слезы,

Горячие слезы печали душевной;

Вдруг жгучие капли из глаз покатились,

И робким полетом потом полетел он

К унылым долинам, где сумрак ночной

Сгущался сильнее; несется изгнанник, —

С замолкшего неба спускалася ночь

Темней и темнее на смертный пригорок.

Когда же над мертвым он морем летел,-

Плескание страшное слышалось вод;

В волнах раздавались отчаянья стоны,

Так гул раздается громовым раскатом,

Когда начинает трястися земля,

Свершая последний Творца приговор

Над самым преступным из двух городов.

Под городом вновь затряслася земля

И глухо ей вторит поруганный храм,

Богатые падают с громом дворцы.

И слышатся жителей крики и стоны,

И путник на помощь зовет, убегая. —

Так слышит погибших страданья и вопли,

Подвергшихся казни Творца, городов,

В плесканье и ропоте мертвого моря,

Печальный изгнанник над ним пролетает,

И с ужасом робкий полет ускоряет,

Над берегом жалобно плачущих вод.

Летит Аббадона все ближе и ближе

К блестящему кругу Хранителей мира.

Вдруг чувствует ужас отверженник бедный,

Увидев не павших, святых Херувимов;

Поддельный весь блеск его быстро исчез,

И мрачен, и жалок опять Аббадона. —

Стояли безмолвно небесные силы

Пред дивным Страдальцем, томившемся смертью.

Они углубленные все в созерцанье

Не видели духа, летевшего к ним.

Один лишь Элоа увидел его,

Узнал Аббадону и думает так:

Печальный, забытый Творцом Серафим!

Несчастный, Распятого хочет увидеть;

Он видел страдавшим Его на горе,

Где ночью молился Господь-Искупитель!

Тоскующий ищет теперь Его снова!

Как жалок, как мрачен отверженник бедный!

Он тает от скорби гнетущей его,

И жгучия слезы из глаз его льются,

Почти с той минуты, когда он был создан,

Господь Милосердый, Судья Правосудный

Над ним Ты свершаешь Свое назначенье!

Могу ль удивляться судьбе Аббадоны?

Не есть ли Создатель бессмертных Мессия,

Однако томится и Он на кресте,

Не так же ль, как смертный умрет человек?

И падает ниц он с молитвой на землю,

И плачет пред чудным Страдальцем, Великим.

Потом поднимается, делает знак

Безмолвно стоявшему Ангелу света,

И тихо Элоа сказал Херувиму:

— Лети к патриархам и к силам небесным,

Скажи: приближается трепетно к ним

Томимый сомнением дух Аббадона.

И ежели ближе дерзнет прилететь

К собранию светлому жителей неба, —

— Печального странника пусть не отвергнут!

Летит со слезами отверженник жалкий.

Желая увидеть Спасителя мира!

О, не отгоняйте его — и оставьте

Ему облегчение это в терзаньях,

Здесь грешников много стоит близ креста.

Которые больше его все преступны.

Невольно трепещет собранья бессмертных,

Томимый сомнением, дух Аббадона

То тихо плывет, то стоит неподвижно

В раздумье печальном на воздухе он.

Отсюда охотно теперь улетел бы.

Одною лишь мыслью себя ободряет:

Что кроме Спасителя мира никто

Не может другой окружаем и быть

Так сонмом торжественным Ангелов неба.

И быстро пронесся он в круг лучезарный. —

Но лишь обратились к нему Серафимы,

Исчезла вся прелесть поддельного блеска,

Угасло сиянье блаженства небес

И тысячи-тысяч столетий печаль,

Гнетущая, вечная скорбь Аббадоны

В лице его грустном опять отразилась.

С участием Ангелы видят все это,

Они с состраданьем его пропустили.

Приблизился тихим полетом изгнанник

К Голгофе, объятой глубокою тьмою;

Увидев распятых, он взор отвращает:

О, нет! не могу и не должен я видеть

На лицах их бледность предсмертных мучений!

Страданья их сильно меня потрясают.

Картины ужасные будят в душе,

Которые громко меня обвиняют

Пред Вечным, Всесильным Судьей всего мира.

И взгляд мимолетный один на их раны,

Вт. ужаснейший трепет приводит меня.

Вы так же виновны, о, бедные люди!

И так же несчастны, как я, позабытый;

Вы здесь убиваете братьев своих

Пред небом, открытым, из видов корысти,

О, нет, и не должен мой взор тех увидеть,

Которых вы тленью теперь предаете,

Из видов жестоких, хоть может быть, правых.

Оставь дух унылые думы страданий,

Ужасные думы о смерти забудь. —

Но где же найти мне. Кого я ищу?

Конечно не даром спустилось на землю

Собрание светлое силы небесной!

Наверно Его окружает оно,

Он должен быть в этих священных местах.

Но где же? Когда в Гефсимании был Он,

Там было глубокой все тьмою покрыто.

А здесь же, весь холм этот тленья и смерти

Лучами небесного света облит.

Поэтому здесь Он не может и быть. —

О, если б мне Ангел Его показал,

Но смею ль спросить Серафима об том?

Его показал бы мне, может, бессмертный. —

Несчастный! О, если узнают меня

По этой безмерной тоске и смущенью, —

Они удалиться велят мне скорее. —

Меня и заметить не могут они.

Так в думу глубокую все погрузились

Об этом великом, божественном муже,

К которому посланы Вечным Самим.

Но где же Он? Где человек тот великий?

Быть может Он скрылся в божественном храме

И молится снова усердно Творцу?

Чтоб видеть никто ив конечных не мог

Страданий Его и кровавого пота.

Который лице покрывает Его. —

Однако же взоры всех жителей неба

Стремятся к холму, но не к храму святому.

Иль может погибшему кажется так?

Как низко упал ты, отверженный дух,

Не смеешь и взоров от страна поднять, .

На Ангелов светлых и верных Творцу,

Хотя и осмелился в образе светлом

Явиться меж ними, ты, бедный изгнанник!

Ужель не смотреть мне на холм этот тленья?

Быть может, Он там, где преступные люди

За их злодеяния казнь получают,

С молитвой страданья Свои переносит,

Которым решился Себя здесь подвергнуть?

Быть может, где тлеют останки умерших,

Божественный молит но прахе Творца?

И так, обращу я глаза свои снова

Туда же, на холм этот тленья и смерти. —

Сказал он и робким полетом поднялся

И тихо плывет в стороне над холмом.

И долго напрасно все ищет глазами

Его у подножья высоких крестов,

Находит вдруг взором своим Иоанна,

Он быстро следит за глазами его. —

Склонился Мессия в глубокую ночь,

И взор потухающий, слабый Его,

Казалось, искал лишь покоя могилы. —

Вдруг в ужас невольный пришел Аббадона,

Глаза отвратил он и думает так:

О... нет! невозможно! И это не Он!

И может ли быть, чтоб Он мог умереть!

Подобного с Ним совершиться не может!

Но смею ль, о, небо, об этом судить я?

И я не ошибся! Я вижу Его!

О, да, это Он? тот божественный Сам,

Которого видел в страданиях страшных

Во мраке ночном на Масличной горе, —

Где Он. как конечный страдал и томился!

Он жертва Твоя, о, Судья непреклонный!

И ниже к холму опускается дух.

— Хочу я лежать здесь, во прахе земном, —

Так думал печальный, отверженный Ангел,

Хочу я увидеть конец суда Божья,

И ежели смертные могут все видеть,

Как терпит, томится страдалец великий,

То будет изгнаннику также возможно. —

Но что же творится в душе моей бедной,

Ужели я чувствую сладость покоя ?

Иль может быть страхом я так отуманен ?

Рождается ль в сердце луч светлой надежды?

Навек уничтожену быть без возврата —

Последняя, лучшая ты мне надежда!

Увы! не томи ты обманом меня!

Мне кажется, будто бы смею молить

Теперь Правосудного, Вечного Бога,

Чтоб Он разрешил уничтожиться мне. —

— О, Ты! Правосудный Судья всего мира!

Когда Тот божественный Мученик светлый,

Главу свою тихо склонит на кресте,

И ежели в память умершего, Боже.

Захочешь кого-нибудь в жертву избрать,

Из падших изгнанников сени небесной,

Чтоб их на могиле Его уничтожить;

Тогда избери меня, Боже Великий!

Меня из преступников большого всех,

Меня — Аббадону на смерть осуди. —

И больше не буду тогда я томиться,

Не буду и пламя подземных мучений

Тобой уничтоженный, чувствовать духом,

Я был — и Тобою потом уничтожен.

На век исключенный из книги животной.

Я буду из Ангелов вычеркнут также,

И даже из цепи всего мирозданья,

Тобою, Создатель мой, буду забыт я. —

Смотри, о Творец мой! пред мощью Твоею

Смиренно я голову здесь преклоняю. —

Меня уничтожь, о, Судья всего мира,

Чтоб тихим дыханием воздуха был,

Иль даже лучем упадающим свыше,

Как дым, я рассеян в пространстве громадном.

Так смеет печальный изгнанник мечтать,

Лаская ужасной надеждой себя,

Он рад — и боится надежды той страшной. —

И плавает в воздухе тихо над миром,

И смотрит на крест обагренный весь кровью.

То вдруг устремляет свой взор боязливый

На близкого к смерти Спасителя мира. —

Момент промелькнет, и он думает:

Вот, Божественный должен сейчас умереть!

И с каждым моментом томится он думой —

Что близок тот миг и отрадный, и страшный, Когда уничтожится он без возврата,

И видимо образ его помрачался. —

Стоял он и силы свои напрягал,

Чтоб Ангела блеск сохранить на себе. —

И в яти минуты, когда он со страхом,

Все силы душевные так напрягал,

Блуждающий взор с беспокойством смотрел

На прежних, не павших и светлых собратий.

И вдруг в отдаленье отверженный видит,

Над правым крестом, на котором висела.

Распятый разбойник, прощенный Мессией, —

Собрата любимого некогда страстно,

Облитого светом небесных лучей,

Был создан он вместе с святым Серафимом,

Великий и страшный то был — Абдиил.

Покрылся для взоров погибшого тьмою

Весь круг лучезарный Хранителей мира.

Ему стало тесно во всем мирозданье. —

Трепещет, боится отверженник жалкий,

Что друг его прежний узнает теперь.

И все, что в нем было бессмертного силы.

На помощь с отчаяньем он призывает,

Чтоб только неузнанным быть Абдиилом.

Как будто из дальних миров и в другие

Создателем послан был вдруг злополучный,

И больше не смея промедлить здесь мига,

Так был озабочен и мрачен погибший.

Он взор к Абдиилу с тоской обращает,

И тихо, и робко ему говорит:

— Скажи мне, о, друг мой, быть может, ты знаешь

Когда умереть Искупитель здесь должен?

Я больше не смею пробыть на земле.

Но час тот священный желал бы узнать;

Тот час, предназначенный Богом Самим.

Чтоб встретить с глубокой душевной молитвой

Его и тогда мне. когда б я летал

В пространстве безбрежном в мирах отдаленных.

Лице свое строгое вдруг обращает

К нему Абдиил, с состраданьем и грустью,

И нежно ему говорит: Аббадона!!!

Как смертная бледность сменяет румянец

Внезапно убитого юноши громом,

Так сумрак подземного ада объял

Лице Аббадоны — печального духа. —

Увидели все помраченным его,

Унесся он быстро из светлого круга.

Когда в отдаленье от сонмов небесных,

Упал он без силы близ пальмовых рощ,

Тогда показался с другой стороны,

Той рощи, трепещущий дух мертвеца,

Мрачней и ужасней он был Аббадоны.

Небесные силы все видят его,

И тихо беседуют между собою:

Но кто, тот несчастный, отверженник страшный,

Который идет к нам из пальмовых рощ?

Какая печать отвержения Божья

Лежит на челе искаженном и мрачном,

Как кара Создателя — вечная смерть —

И смеет лететь он в собрание наше!

Теперь мне понятно, небесный собрат,

И ты, узнаешь ли Оббадона там,

Владыку умерших, отверженных душ,

И Ангела смерти предателей гнусных?

Погибшего ближе к кресту он ведет,

И видят бессмертные тень мертвеца. —

Он мрачен, как ночи глубокой покров,

Покрывший внезапно земные долины,

И страх на челе искаженном лежит.

Как будто везде, где бы ни был погибший

Готов разразиться гром неба над ним,

Готова земля поглотить в свои недра.

Он Ангела грозного хочет избегнуть,

Но гневно Оббадон несется за ним.

И держит в руке своей пламенный меч,

С проклятием страшным велит мертвецу

Не трогаться с места и слушать его:

Смотри! Вот Вифания здесь пред тобою,

А далее, видишь — Каиафы дворец,

А ниже, погибший, ты видишь вон там,

Тот дом, где и ты от Учителя, принял

Священную намять о смерти Его. —

А вон, Гефсимании тихиея рощи,

Где брошенный труп твой без жизни лежит.

Дрожишь ты от страха? Но с места не тронься.

Он огненный меч перед ним потрясает.

А вон, пред тобою, смотри на кресте,

Который темнее и выше других,

Распятый Мессия Господь Иисус. —

Он здесь умирает за род человеков

Он Богу, как жертву, приносит Себя,

Чтоб жизнь человека и смерть усладить,

Избавить от смерти и вечных страданий.

От смерти, которою мучишься ты, —

Чтоб после возвысить и всех освятить их,

Могли чтоб увидеть они Божество,

Святые те язвы, откуда струится

Теперь Искупления чистая кровь,

Блистать лучезарно все некогда будут,

Когда, как всемирный Судья Он придет,

Теперь от рати же мертвец свои взоры. —

С отчаяньем страшным мертвец отвернулся

И быстро Оббадон погнал его прочь

От круга блестящего Ангелов света. —

Несутся далеко они над мирами.

Лежала безмолвно пред взорами их

Вся необозримая даль мирозданья.

И душу Иуды страшила невольно. —

Представилось думам смущенным мгновенно

Величие все Вездесущего Бога.

От страха он долго дрожал и не мог

Ужасному спутнику слова промолвить.

Потом умоляя сказал он ему:

О, Ангел ужасный, пылающий гневом!

Страшнейший из всех, умоляю тебя,

Меня уничтожь ты, мечем громоносным!

К Предвечного трону меня не веди.

Молчи! Повинуйся веленьям моим!

Сказал Ангел смерти и гневно погнал

Томимую страхом предателя душу, —

Несется с ней дальше, миры пролетая.

Приводит к блестящему солнцу ее,

Мечем своим огненным он показал

Предателю издали небо, где Бог

В величии грозном Своем восседает.

Хотя был во мраке священном Создатель

И песни блаженства той жизни бессмертной

Теперь не звучали торжественным гимном,

Однако достойно Божественной славы.

Все было величия полное небо.

Исполнено тихого счастья святого,

Жилище покоя небесного было. —

Не может и мысль человека представить

Себе всей божественной той красоты,

Которая в небе небес отражалась.

Обаддон к погибшей душе обращаясь,

Торжественно голосом тихим сказал:

Здесь видишь ты место величия Божья,

Где в полном сиянии славы Своей

Господь появляется взорам любимых,

Им избранных жителей светлого неба, —

От взоров конечных Создатель сокрылся

На троне, покрытом глубокою ночью.

Склонись же ты с трепетом здесь перед Ним,

Пусть гложет отчаянье сердце твое.

Глаза твои видеть еще не могли

Той ночи священной величия Божья,

А холм тот, который ты видишь вдали

Зовется Сионом в обители неба,

И Тот, Кто страдает теперь за людей,

На нем своих верных к Себе созовет,

И их милосердьем Своим наградит.

А эти двенадцать престолов златых,

Они лучезарно блистают, как солнца, —

Апостолам их приготовил Своим

В награду Великий Ходатай людей, —

Апостолы будут на этих местах

С Ним вместе судить прегрешения мира.

Ты, также Апостолом был, о, Иуда! —

Напрасны страданья твои и мольбы.

Чтоб я уничтожил погибший тебя.

Смотри же. как здесь необъятно величье,

Так будут и муки твои беспредельны. —

Напрасно ты хочешь свой взор отвратить

От прелести дивной небесных высот!

Познай всемогущество Бога Судьи. —

Стой здесь неподвижно, как в море скала,

И тихо смотри на все это величье.

Пред этим великим, торжественным небом,

Стой тихо пред мирным покоем избранных.

За них умирает Христос на кресте. —

И быстро понесся на небо Обаддон,

Достигнул он высшего солнца и там,

С усердной молитвой склонился безмолвно,

Потом возвратился к погибшей душе,

Которая вечною смертью томилась,

Молила, чтоб Ангел ее уничтожил. —

Мертвец, обратись же, и следуй за мною!

Тебя провожу я в подземную пропасть.

Где вечное будет жилище твое. —

Так голосом грома сказал Ангел смерти.

И быстро в пространстве понесся с погибшим. —

Все ближе и ближе они подлетают

К подземному аду и слышат вдали

На самом краю сотворенных миров

Неистовый грохот и стоны и вой.

Тот хаос далеко в мирах раздавался. —

Кипит и клокочет бушующий ад,

В границах, где Бог приказал ему быть.

Он там в беспорядке, без всяких законов,

Мешаясь, волнуется с грохотом диким;

То стихнет и медленно движется он,

То быстрым движением все потрясает,

И с визгом несется, и рушится с свистом.

Так Бог повелел ему жителей ада,

И новых преступников пламенем диким

И вечною смертью наказывать страшно.

Когда они к пропасти той приближались,

Сильней и страшнее она волновалась;

Отверженный грешник и спутник его

Теперь перешли за черту всех миров,

Спустились к воротам подземного ада;

И Ангел, который был стражею бездны,

Увидел Обаддона, Ангела смерти,

А с ним и погибшего грешника душу.

Она напрягала все силы и билась,

Желая избегнуть той пропасти страшной.

Но спутника грозного пламенный меч

Лететь ее далее все принуждал. —

Могучий хранитель подземного ада,

Поставленный Богом на страже Архангел

Пред ними ворота тогда отворил,

И долго Обаддон с погибшей душею

Стоял перед входом в ужасную бездну.

Дороги же не было в страшную пропасть,

Над самым обрывом утесы висят,

Спаленные пламенем адских огней,

Который пылает в расселинах их,

Но диких утесов он тех не сжигает.

С бессмысленным взором, безумия полным,

Безмолвный и бледный сидел неподвижно

Над бездной дух ужаса, глубь созерцая,

И долго стоял над могилой той страшной

Свершитель божественной воли и мщенья.

Не дремлет и мига здесь вечная смерть,

Ты будешь немолчно томиться Иуда.

Сказал и от бездны подземного ада

Могучий свой взор отвратил Серафим,

И только опущенный пламенный меч

Указывал путь мертвецу в глубину: —

Вот место твое — и отверженных всех

Теперь умирает Христос на кресте,

От смерти чтоб вечной избавить людей

И всех согрешивших, страдающих здесь.

Сказал Серафим и в ужасную пропасть

Низвергнул погибшую душу Иуды.

Сам быстро понесся из страшного ада

Чрез все сотворенные Богом миры

К божественной жертве, на гору Голгофу.

Туда прилетел и стоит, ожидая

Веления гневного он Божества. —

## ПЕСНЬ X.

Все дальше иду я по страшной дороге.

И ближе все к смерти Предвечного Сына.

Когда б эта дивная смерть не была

Великою жертвой любви беспредельной

И бывшей еще до начала миров,

Тогда бы невольно мой дух изнемог

Под бременем страшным святых размышлений.

Кругом меня бездна с обеих сторон;

По левую сторону слышу я голос:

«Будь робок, ты славишь Великого Бога!»

Но справа я слышу другое воззванье:

«С достоинством пылким воспой Божество!»

Но я же не больше, как тленье и прах! —

Проливший священную кровь на Голгофе.

Твоя вездесущность меня окружает!

Ты знаешь все тайные думы мои.

Провидит и все созерцает Твой взор.

Ты знаешь, о, Боже! и каждое слово,

Которое выразить хочет язык!

Господь мой, и Бог мой! Ты мой Искупитель!

Ходатай, напутствуй меня Своим светом.

Когда же споткнусь я на страшном пути.

Прости мою слабость. Господь милосердный!

Одно лишь мерцанье Твоей благодати

Стремленье к познанью во мне озарит.

И капля одна милосердия, Боже,

С избытком всю жажду души утолит.

Пред троном, который до этой минуты

Блистал красотою, величьем и славой,

Теперь же покрытым глубокою ночью,

Где больше не слышно и пенья бессмертных, —

На нижних, дрожащих ступенях стоит,

Колена склонив, и с молитвой во взорах,

В немом ожидании руки сложив,

Один из первейших Архангелов смерти.

С высокого трона, объятого мраком.

Следил постоянно Господь Иегова

За Сыном Предвечным, Спасителем грешных. —

Сквозь солнца и ряд бесконечный миров,

Сквозь сумрак безмолвный великой природы,

Смотрел Вседержитель тем взглядом Своим.

Который понятен и чувствуем был.

Одним только Тем, на Кого устремлялось

Создателя око с небесных высот.

И чувствует Он. Искупитель людей,

Отца и Судьи Правосудного взоры. —

И знает, что гневен еще Иегова,

Божественный мученик чувствует это.

Проникнутый близостью смертного часа. —

Миры содрогаются в недрах глубоких,

Стоят все бессмертные тихо кругом.

В немом удивленье, печальны, унылы.

Им чувства Предвечного Сына понятны.

Предсмертная бледность все больше и больше

Страдальца святого лице покрывает,

И взор потухающий, слабый Его,

Блуждая внезапно упал на гробницу,

Иссеченной в камне скалы одинокой,

Близ самой Голгофы, под тенью деревьев:

Ты близок, сон смерти, я чувствую это

И там мое тело заснет уже скоро. —

Так думал Христос, когда взор Его слабый

Упал на отверстие новой гробницы. —

За тем я и взял это тело из праха!

Но там не должно оно тленью предаться,

А только уснувшее будет лежать. —

Отец мой! Утешь эти горькие слезы,

Которые здесь обо мне будут литься,

О, сжалься над теми, которые будут

Здесь плакать об Сыне Твоем. Иисусе!

В то время, как час их последний настанет,

Им посланный свыше, по воле Твоей,

Тогда Ты, о, сжалься над- ними, Отец мой!

Отец мой Божественный, сжалься над теми,

Кто верует в Вечного Сына и Бога,

Принесшего в жертву себя за людей.

Хотя б эта вера коснулась их сердца,

И даже в последний предсмертный их час!

Увы! я предвижу, предчувствую смерть!

Страх Вечного Бога скрывается в ней !

Ужасна, как меч она в грозной деснице

Творца Всемогущего — Бога Судьи!

Но все, что я чувствую в это мгновенье.

Того не почувствует в жизни никто;

Они все конечны на этой земле;

Одной только капли из моря страданий,

В которое бросил меня Ты, Отец.

Достаточно будет, чтоб ужасы смерти

Разлить в человеческой слабой душе. –

Отец мой Божественный, Ты предназначил,

Одни, лишь заснули б из рода людского,

Другие же смертью должны умереть.

Ужели должны будут смертью погибнуть

Тобою любимые. Боже, Отец I

Господь милосердый! О, сжалься над всеми.

Которые помощи жаждут Твоей.

Которые в час их борения с смертью,

К Тебе прибегают с молитвою, Боже!

А также над теми, которых страданья,

Измучивши в жизни, в могилу свели.

Но верными были до гроба Тебе,

Хотя их тяжелая крайность томила. —

Над теми, кто верен друзьям своим был,

И даже врагов своих благословлял.

Как братьев, душею любил всех людей,

Которых дела были кротки, смиренны,

Кого ни богатство, ни слава земная

От дел добродетельных не оттолкнули.

Над теми, кто с чистой сердечной любовью.

Смотря но дарованной им благодати,

Все, больше иль меньше служили Тебе.

О, сжалься над ними в последний их час,

Когда помрачится безжизненный взор,

И тленье потребует тело земное,

А душу бессмертную Бог Всемогущий!

О, влей Ты в их души, тогда утешенье,

И дай им покой, о котором они

Тебя неотступно, усердно так молят.

О, Ты! Милосердый и полный любви!

Во имя кровавых, живых моих ран,

Во имя венца, обагрившего кровью

Чело мое бледное, я умоляю,

Во имя жестоких, предсмертных страданий,

Потрясших так сильно в костях моих мозг,

Во имя всего, что я выстрадал здесь.

Страдаю и буду страдать еще долго;

Во имя любви той, с которою я

Предпринял спасение рода людского,

До крестной здесь смерти унизив себя,

Услыши, Отец мой, моленье мое!

Пошли тем в последний их час утешенье.

Которых, как братьев я нежно любил.

Которые верными мне оставались

И даже в последние эти минуты;

Награду им дай Победителя смерти. —

Так думал Господь предпринявший спасенье,

Еще до минуты создания мира,

И крестною смертью его совершивший.

Любви, сострадания полный Господь.

Великий и вечный Он Первосвященник

С молитвой усердной стремился войти

Теперь к Всеблагому в Святая-святых.

От мрачной гробницы Свой взор отвратив,

Свой взор человеческих полный страданий,

Он смотрит в то место, где мертвое море,

Где Адрамелех с Сатаною лежали.

Как только Господь на кресте умиравший

Туда обратился, где мертвое море;

Так быстро весь ужас земли потрясенной

На самую низшую степень забросил,

Терзаний и бедствий обоих погибших.

И так совершилось решение Божье,

Которое выразил Он быв в Эдеме:

Что семя жены главу змия сотрет!

С тех пор, как страдал на кресте Искупитель

Почувствовал ад Победителя суд.

Томились терзаньями бездны подземной

Всех более Адрамелех с Сатаною.

Как будто, раздавленный страшным утесом

Томимый подземного ада мученьем

С каким-то ужасным хрипеньем глухим

Собрату едва простонал Сатана:

Скажи мне, ты чувствуешь ли, как и я

Все те нестерпимые адские муки.

Которые в каждом сокрытом изгибе

Порочного сердца горят непрестанно.

Томительной, страшной и вечною смертью?

Проклятому грешнику я бы желал

Пока не иссякли во мне еще силы,

Весь ужас мучений своих передать!

Бессильна вся пропасть подземного ада

Представить картину тебе тех терзаний,

Которые в сердце гнездятся моем,

Однако же слушай, проклятый, меня,

Я жажду открыть пред тобою их все,

И если не чувствуешь всех ты страданий,

Которые душу мою раздирают,

То все, что скажу я тебе в этот миг,

В ужасное бедствие ввергнет тебя. —

Ты должен все чувствовать вместе со мною.

Страшиться невольно ужасных предчувствий

И духом пред будущим всем трепетать!

О, слушай, как низко от бедствий я пал,

Что даже все муки твои в этот миг

Не радуют больше меня, как бывало!

Так низко, как видишь, что сам сознаю,

Томимый боязнью, хотя и с досадой,

Но должен сознаться, что Он Всемогущий!

Он Вечен Создатель и Бог Вседержитель!

А я же ничтожный, о, кто я такой?

Чудовище мрачное, страшное ада!

Низверженный в пропасть глубокую бездны,

Которая давит меня своим гнетом,

На мне тяготеют все муки её. —

И гневно Создателя суд мне грозит!

И счел ли достойными нас Он ничтожных,

Проклятых и вечною смертью убитых,

Чтоб в бездну низвергнуть карающим громом:

Нет! Ангел Его нам велел улететь,

Не смея противиться, мы удалились. —

Во имя кого же тот Божий посланник

Из мира земного велел нам исчезнуть?

Но что совершается снова со мною?

Какой еще новый мне суд угрожает?

Не смею назвать я великое имя!

А Он умирает, быть может, теперь,

Чье имя заставило нас убежать, —

Кого мы так долго преследовать смели,

И с этою думою, мне непонятной.

Являются новые, страшные муки.

Стрелой раскаленной проклятье и гибель

Бессмертную жизнь сожигают мою. —

И ада подземного ночи страшнее,

Меня окружает все более тьма. —

Не в силах проникнуть я тайны той страшной.

И это жестоко терзает меня,

Везде только бедствия вижу одни,

Которых я жертвою вечною буду!

Проклятый лишен я и самой надежды,

Надежды мучительной, горькой и жалкой. —

Миры все, и ты, беспредельное небо,

О, будьте вы хаосом адского мрака,

И все вы обрушьтесь скорей на меня,

Сокройте от гнева Всесильного Бога! —

И гордый, разбитый сам Адрамелех,

Со страхом и трепетом слушал те стоны.

С отчаяньем в сердце, с безумием диким

Рукою железной схватив Сатану,

Едва простонал он хрипением робким:

— Послушай меня ты, и ежели хочешь

Готов умолять я погибели дух,

О, слушай, чудовище страшное ада,

Я чувствую мщенья ужасного муки,

Томлюсь и страдаю я вечною смертью,

Молю, помоги мне отверженный дух.

Теперь я бессилен, чтоб так ненавидеть,

Как злобно я прежде тебя ненавидел!

Хочу проклинать тебя, адского духа,

Язык же не смеет изречь и проклятья,

Просить твоей помощи должен погибший,

О, если бы мог еще, мщеньем пылая,

Тебя проклинать ненавистный преступник,

Быть может, хоть капля одна утешенья

В проклятиях этих была б для меня.

Но этого жаждет однако мой дух,

Хочу я и буду тебя проклинать. —

Вскричал и, как громом убитый, упал

Без чувств онемелый дух Адрамелеха.

Так чувствуют оба могущество Божье.

Далеко Бог грозную руку простер,

И гнев Его праведный чувствуют все,

Которые с гордостью прежде восстали.

И снова ревела подземная бездна,

С отчаянной злобой и глухо, и страшно.

Но кончи, довольно, певица Сиона,

Пред, взором смущенным моим открывать

Томимую муками адскую бездну.

Другое, священное зрелище там

Открыто, о, муза, теперь пред тобою:

Страданья и дивная, крестная смерть,

Посредством которой, Господь милосердый

Мирит и сближает Творца с человеком.

От мертвого моря Свой взор отвратил

Опять Искупитель и смотрит с любовью

На сонмы бессмертных, Его окружавших;

Стояли с глубокою думой пред Ним,

С молитвой колена свои преклонив,

И чувство любви беспредельной и вечной

Проникло все тело Спасителя мира.

И долго Ходатая взгляд созерцал

Те души, которые праха земного,

Ни смертного тела еще не касались.

Но скоро настанет торжественный миг,

В который внезапно земля озарится,

Явленьем бесчисленных душ непорочных,

Другие столетья настанут в то время. —

Хотя не всегда разливается слава

Деяний великих, отживших людей,

В потомстве грядущих за тем поколений,

Однако забытая их добродетель

Еще отражается долго в делах,

Как отблеск примеров, оставленных ими.

Так брошенный камень исчезнет мгновенно,

Поглотится быстро речной глубиною.

Но долго еще расширяясь, круги

Колеблят поверхность блестящую вод. —

И прежде, чем праха коснутся те души,

Которые Ангел приносит на землю

Для жизни их смертной в минуту рожденья.

Запало сомненье в одну из тех душ,

И в ней развиваются дума за думой,

Ее озаряет мерцающий свет.

Все больше и больше я чувствую то,

Что Он Бесконечного Бога есть Сын.

Как ярко сияет то дивное солнце,

Где мы обитаем но воле Творца,

Так точно лице лучезарно Его,

Но только отрадней, сильней Его блеск,

И в нем непонятные думы таятся.

На Ангелов светлых, любимых так нами,

Божественный образ Его не похож.

Подобен Он людям, которые здесь

Стоят, окружая безмолвно Его.

В одном только образе сходство и есть,

С Божественным Сыном у этих людей... —

Вт, их образе грустное что-то таится,

И низкие против Создателя думы,

Но что же с людьми совершиться должной

И мы будем также все посланы к людям

В их тленное тело и мы облечемся,

Но жить в нем недолгое время лишь будем.

Потом возвратимся все к Вечному ближе.

О, есть ли другие где люди еще,

К которым нас будет Творец посылать?

Иль эти одни только дети Адама?

И ежели эти потомки Адама,

То нашими братьями будут они.

Мне будто другая казалась земля

Тогда, как Адама я видела спящим,

Тот мир был прекрасен и полон величья,

Однако пусть воля Твоя совершится,

Отец человеков и Ангелов светлых,

Да будет священная воля Твоя.

Отца Всеблагого, Предвечный Ты Сын!

Из всех сокровенных божественных тайн,

Одно не понятно мне более всех,

Что ты здесь страдаешь Великий Сын Божий

И там, где Божественный Ты пригвожден,

Конечная жизнь истекает Твоя,

Из чистого тела, Ты чувствуешь это.

О, вы Серафимы, любившие прежде

В беседах отрадных меня поучать,

За чем же не скажете слова вы мне?

Я лишь безотчетно в себе сознаю,

Что жизнь истекая из чистого тела,

Которым Божественный ты облачился,

Быть может, мне ближе, чем им Серафимам.

О, как беспредельно Его я люблю,

Во мне это чувство проснулось сильнее,

И ежели б мог Он любить меня также.

Тогда Он простил мне б, быть может, пятно то

Которое пало на всех без изъятья,

Грехом первобытным меня омрачив,

Тогда умолил бы Он Вечного Бога

Простить и дозволить мне зреть Божество!

О, Ты! Сотворивший меня Вседержитель,

Исполни во мне Ты дела Твоих рук,

О, Боже, желанья мои увенчай,

Стремления добрые духа к блаженству,

Та радость блаженства, в Тебе Бесконечный,

Дозволь же Господь мой приблизиться мне

К источнику вечного блага — к Тебе. —

Так молится тихо в мечтаньях душа,

И чистые думы её не напрасны. —

Господь, создавая творенье Свое,

Предвидит, что с пим совершиться должно.

Так душу готовил Он эту для жизни,

Земных испытаний, страданья и горя,

Чтоб после ей вечную жизнь даровать. —

И быстро блаженное время промчалось

И час благодатный теперь наступил,

Которого ждали все Ангелы неба. —

Стоят над крестом в ожиданье немом

Хранители светлые будущих дней

Всех душ приближавшихся к жизни конечной. —

Им всем повеленье дает Искупитель

И благословенье Свое, умирая:

Идите на землю, живите и верьте,

Себя побеждайте там духом смиряясь!

Любил беспредельно и нежно я вас

Еще до минуты создания мира. —

И тихо хранители их понесли

В обитель земную, в жилище лишений.

Но им не дозволено помнить той светлой

Отрадной минуты, когда созерцали

Они на кресте умиравшего Бога. —

Лишь чистые думы останутся в них

С сознанием светлым об этом блаженстве,

И будут до гроба их жизнь озарять. —

Одна из прекраснейших душ тех была

Тебе, Тимофей, предназначена Богом. —

Чтоб был ты и в юности пастырем верным,

Чтоб с верой горячею принял ученье

Умершего, после воскресшего. Бога.

Избранник Мессии, гонителем бывший

Поклонников истинной веры Христовой,

Потом Победителя смерти Апостол,

Сам Павел избрал тебя паствы главою.

Впоследствии смертью своею привел

Ты тысячи грешных к познанию правды

И вечную, лучшую жизнь им открыл. —

В тот день, когда мертвые все соберутся,

Господь Иисус назовет имена

Всех бывших свидетелей смерти Его.

И вас, не рожденных еще в это время

И всех Своей славою Он увенчает. —

Когда Судия всего мира придет

И будет на Патмосе грешных судить,

Получит Антипий от Бога награду.

Бессмертное имя Твое Иисус,

Тогда с торжеством назовет перед всеми,

И будешь любить ты Пришедшего в мир

За тем, чтоб спасти человека от смерти,

Душою и сердцем до самого гроба.

В псалмах со слезами блаженства воспел

Ходатая мира, Умершего плотью

И после воскресшего Сына, о, Герм.

Восшедшего к небу со славой Мессию,

Его Милосердого к смертному роду,

Предвечного Сына, Судью всего мира. —

Псалмы твои будут в пещерах пустынных

Гонимыми верными громко воспеты,

Они будут петь их в последний миг смерти,

Когда убивать, Его ради, их будут. —

Забудет Фивея все слабости пола,

В котором родиться назначено ей,

И добрым деяньям себя посвятит.

Всех бедных помощницей верною будет,

Словами отрады больных утешая,

Напутствовать будет к бессмертию души

Святой благодатью небесного мира.

Любовь беспредельную им открывая

Предвечного Сына, с которою Он

Пред троном Всевышнего ждет утомленных

Страданьем и тяжкой борьбою со смертью,

Хранить на земле ее Ангелы будут.

Невинной и чистой они принесут

Ее ко Христу, Искупителю мира.

Избегнув сомненья и мудрости ложной,

Всю истину мудрых учений Христовых

Познает в последствии Ирадион.

Познает, что в мире земном возвышался,

Над всеми не силой чудес лишь Мессия,

А более правдой, что волю Он Бога

Созданиям смертным всегда открывал. —

Очей ослепленных учением ложным,

Коснется вдруг свет благодати небесной,

Отдаст за Спасителя жизнь он свою. —

Могучий молитвенник был Епафрас;

За преданность к Сыну Предвечного Бога

Оковы тяжелые вместе носил

С Апостолом Павлом и был в заточенье,

Усердно молился за грешный народ,

И благословение свыше призвал

Своими молитвами на Колоссян,

И после, когда Иисуса Пророк

Всем Лаодикийцам предсказывать будет

Решение смерти на Патмосе диком,

За их охлаждение к вере в Мессию.

То даже и в этом последнем решенье

Творца милосердие видно еще,

Внимая горячим мольбам Епафраса,

Обещано было народу тому

Одеждою белой его наградить,

И дать Победителя смерти венец. —

Страданьем и горем испытана будет

Невинная, кроткая духом Перзида,

Молитвы и горькие слезы её

Откроют блаженства небесного путь ей.

Презрение к славе покажет Апеллий,

А также и к почестям мира земного,

И все одобрения мудрых он презрит,

Та мудрость лишь действия может судить,

Но тайны намеренья ей непонятны,

Тогда, когда действие есть только тело, —

Намеренье — дух непонятный для смертных. —

Одной только думой займется Апеллий

И будет одно лишь стремление в сердце,

Идти по следам Искупителя грешных. —

Не будет заслугою главной Климента

Пред Господом Богом его отдаленье

От блеска и родственной с Цезарем связи.

Тирана не чтить ему было легко;

Но против него мудрецы восставали,

За то, что не чтил он обычаев Рима,

Делами отечества пренебрегал.

И эти упреки, хотя огорчали

Его благородную, нежную душу,

Но долг христьянина при всем том считал он

Священнейшим долгом и все что возможно

Свершить человеку, то сделал Климент

И славный страдальца венец получал,

Желал он ученью святому наставииь

Всех близких ж великому трону Тирана,

Но знал, что не будет он понят льстецами,

Ни самым властителем этих рабов,

Поэтому в низком кругу быть решился,

И делать, где можно, добро человеку,

Жить только для блага бессмертной души. —

Хотя был и занят делами Лукий,

Однако всегда посвящал он молитве

Не малое время, и в эти часы,

Далек был волнения мира земного,

И дал ему вечную жизнь Вседержитель.

О, странницы мира, да будет примером,

Для вас добродетель Трифены младой. —

Как вы все любила Трифена душою,

На сколько доступна любовь человеку,

Прекрасен был юноша ею любимый,

И чувств тех достоин; но был он язычник

Решился язычником быть и до гроба,

И красноречивых боясь убеждений,

А более истинных к юноше чувств,

Трифена на веки расстанется с ним,

Творцу принесет она в жертву любовь.

Ей вечная радость наградою будет,

За эту святую, высокую жертву,

Которую выполнить может не всякий

Из смертных, рожденных от праха земного.

Оставив волненья земные все, Лин,

В себя погрузится, и сердце свое,

Божественной мудрости он посвятит.

О, слово Господне, глубокий источник

Возвышенных дум всех и чувств благородных

Тебя Лин полюбит душою и сердцем. —

Любимым занятием будет его

Цветами могилы людей украшать,

И с благоговением тихим молиться,

О часе великом людей воскресенья. —

Траян добродетельный, тихий и кроткий

На век запятнал свое доброе имя,

Своим приговором кровавым и смертным

Который изрек над Игнатием он. —

И с радостью вытерпел муки Игнатий

Во имя Мессии — Божественной жертвы.

О, пусть не дерзают его обвинять

Завистники в том, что избранник Господень,

Старался душою добиться той чести,

Чтоб славный страдальца венец получить.

Как блеск лучезарный звезды воссиял,

И также погас добродетельный муж,

Усердной молитвой и дивным примером

Поддержит Игнатий глубокую веру,

К Спасителю мира в друзьях своих добрых,

Когда, провожая до места страданья,

Они со слезами прощаться с ним будут,

Он им до последней минуты той страшной,

Когда будет брошен зверям на съеденье,

Любовь к Искупителю будет внушать.

Родители Клавдии, братья и сестры

В язычестве будут до самой могилы,

Отец её честный вполне человек,

И нежная, добрая мать ее любят.

Душою и Клавдия им предана.

Но духом постигнув всю истину веры

В Спасителя мира, она принимает

Сама христианскую веру и в ней

Окончит земное свое бытие. —

Вдали от волнения мира земного

Постигнет высокие истины Амплий,

Изучит он сердце вполне человека,

И будет стремиться исполнить веленье

Великого, полного мудрости слова:

О, будьте, как Бог, совершенны вы люди!

Ему это слово всегда будет слышно. —

С небес воссияет над жителем праха,

Божественный луч Победителя смерти,

И тихо он узким и скорбным путем

Достигнет обители полной блаженства.

Изучит всю светлую мудрость Флегонт,

Ученейших Греков. Богатый и знатный,

Как все, предаваться он неге не будет;

И всюду с собою он будет вносить

Отрады и радости тихой бальзам.

Больных утешая в минуты страданья,

Нагим, неимущим давая одежду,

Дары еще лучшие будет давать;

Совет драгоценный душе изнемогшей.

Не только из скромности будет скрывать,

Но даже с желаньем унизить себя.

Он все свое знание мудрости бренной,

Познает всем сердцем Спасителя грешных.

Людей Покровители в жизни и в смерти.

Когда же он встретить собрата но плоти,

Который колеблется в истинах веры,

Тогда красноречия сильного слово,

Как светлый источник польется из уст,

И путника жажду души утолит. —

Нежна от природы и полная чувств

Была благороднейшей матерью нежной

Трифозия в жизни семейной своей.

Взрастит и детей она в вере Христовой

И будет опорою верною церкви.

И сыном последним едва разрешившись,

Окончит с молитвой она свою жизнь.

И с плачем о том, что не может как прежде

И этого сына сама воспитать. —

Детей её свыше Господь осенил,

Внушили последнему старшие братья

Все правила веры ученья Христова,

Как мученик кончик он дни своей жизни.

Тогда принесли эту душу страдальца

В объятия к матери вновь Серафимы,

Над ним пролила она радости слезы,

Но слезы те не были равны слезам,

Пролитым здесь ею в минуту кончины.

Не мстить и тогда, когда месть справедлива,

Есть дело возвышенной, чистой души,

А также любить оскорбляющих нас,

И делать врагам своим в тайне добро,

Есть дело достойное высшей награды,

И это ты делал от чистого сердца.

Я с благоговеньем, тебя назову

Из смертных достойнейший ты, о, Ераст!

Тебя с уважением встретили там

Все Ангелы неба, когда ты явилась,

Душа благородная к трону Творца. —

И все эти души по воле Мессии,

Теперь на кресте умершего тихо,

Уносят Хранители в жизнь испытаний. —

И с ними над миром летят Херувимы,

Опускаясь все ниже над горной вершиной

Масличной горы, и все тише, и тише

Они в Гефсиманию тихо спустились.

Когда же достигли тех пальмов высоких,

Под тенью которых Предвечного Сын

Впервые на суд Всеблагого предстал,

Божественный трепет объял эти души,

И встретили там их с небесным восторгом

Стоявшие молча под тенью деревьев:

Принявший в объятья младенца Мессию

Избранник любимый Творца Симеон,

И тот, кто Создателем был удостоен

Крестить в Иордане Спасителя мира,

Увидеть парившого Духа Святого,

Над Сыном Предвечного Бога Отца,

И слышать о Боге, глагол Божества. —

Там был и великий Пророк, предсказавший

Об жертве святой Искупления мира,

Провидевший духом людей воскресенье:

О, слушайте, мертвых иссохшия кости![3]

Как сильно шумит и волнуется поле,

Встают из могил своих мертвые все. —

И вместе с великими был там и Ной,

Которого Вечный нашел непорочным,

И Лот с Самуилом, там был Аарон,

Пророк и священник, царь Мельхиседек,

И с братом своим Беньямином Иосиф,

Семь отроков с матерью нежною вместе,

Которые все пострадали за веру,

Саула и сын там с Давидом стоял.

Но все друг от друга они отвратились,

Боясь опечалить других своей грустью.

Мария сестра Моисея Пророка,

И ты, о, Деввора, пророчица Божья,

Стояли вы вместе под тенью деревьев.

Вдруг взор отвратив от Предтечи Господня,

Душам прилетевшим сказал Симеон:

Любимые дети божественной веры!

Идите, о, благословенные души!

Творца Милосердье да будет над вами,

Идите бессмертные, с миром идите.

О, многих вы к вере святой обратите,

Бы многих собратий спасете своих!

Любовь к человечеству пусть разольется

На все поколенье Адама чрез вас.

Любовь — это чистое, лучшее чувство

Всех знаний и мудростей мира земного. —

Великий Предтеча Спасителя мира,

Какая прекрасная ждет их судьба,

Награда высокая в вечной их жизни!

И не воспылала ль душа, о, скажи мне —

При виде тех праведных, посланных с неба?

И не усладил ли их вид твоей скорби,

Которая льется с Голгофы кровавой

На всех нас, великий Предтеча Мессии?

Сказал Симеон и с восторгом глядит

В лице Иоанна Крестителя Божья. –

О, ежели б высказать мог я все то,

Что чувствует сердце, сказал Иоанн,

И если бы выразить мог мой язык

Все думы и тайные чувства души;

Но горести слезы и слезы блаженства,

Одни только могут тебе все сказать,

Что чувствую с самой минуты страданий

Его на кресте — осужденного к смерти.

Как в этих предсмертных страданьях Своих

Ко всем без изъятия Он милосерд.

Но нет! я молиться могу лишь безмолвно

И с благоговением думать об Нем. —

Обрушил, о, милый, ты вновь на меня

Все бремя ужасное скорби душевной!

Зачем ты о смерти Его мне напомнил?!

Опять умирающим вижу Его я,

Мой дух возвышался к великому часу

Когда совершатся страданья Его,

Уже предо мною так дивно сияли

Божественным светом Умершего раны:

Теперь, Иоанн, я назад обращаюсь,

Кого я в слезах обнимал, как младенца,

Безмолвно к Святая-святых подносил,

Пока мне Бог не дал опять дара слова,

И мог я молиться усердно Творцу. —

Увы! И Того окровавленным видеть!

Хотя мне Господь показал в отдаленье

Конец Его славный; но то, что я вижу,

Того не показывал мне Всемогущий.

Оставленный Богом, исходит Он кровью

Теперь на кресте и в руках у проклятых!

Сказал Симеон и печально умолк;

Душей погрузился в глубокую думу. —

Имей же и ты состраданье ко мне!

И не вспоминай мне о жизни Его,

О жизни великой, которую мы

Глазами плотскими с тобой созерцали.

Глубоко запала мне в душу та дума,

И скорбью невольно меня омрачает. —

Всегда, когда мог я лишь видеть Его,

Я видел в Нем Агнца, который несет

Тяжелое бремя грехов всего мира, —

И в эти святые мгновенья всегда

Меня озаряла небесная радость. —

И только боренье Его со страданьем

Я видеть и мог, о, мой друг Симеон,

Но в Нем Победителя смерти я видел, —

И буду молчать, пока все совершит Он. —

Так оба стремятся избегнуть печали,

Как воздуха шелест с небес прилетел:

Он свыше Страдальцу принес утешенье.

Стояли печально и молча в тени

До этой минуты Марьяма с Девворой,

И гимном теперь излилась их печаль.

Так звучною песнью возносится тихо

Таинственный голос созданий бессмертных,

Когда выражают подобные чувства,

Какими так полны сердца этих двух:

Девворы пророчицы, давшей названье

Всей группе деревьев горы Ефраимской,

Девворою названной в память её,

И доброй Марьямы, сестры Моисея:

О, Ты! Величайший и лучший из смертных,

Кровавая страшная смерть омрачила

Черты все небесной Твоей красоты.

Хотя обливается сердце Марьямы

Слезами горячими скорби душевной,

Но прелесть небесной Его красоты

Божественным светом меня озаряет.

С Его красотою сравниться не может

Никто из великих созданий Творца,

Ни даже сын дивного света небес,

Когда он с молитвой стоит пред Вечным,

Прекраснее всех их Он, кровью облитый. —

О, плачьте вы, кедры, о вашем собрате!

Могучий, Он был украшеньем Ливана,

И путника ленью своей освежал,

На крест теперь срублен развесистый кедр,

И кровью божественной крест тот облит. —

О, плачьте роскошных лугов все цветы!

Стоял над сребристой волною ручья

Терновник густой, но он срублен теперь,

И сделан венцом для бессмертной главы,

И раны оставил на дивном челе. —

Не зная усталости, руки Свои

К Отцу простирал Он с молитвой за грешных,

Не зная усталости, ноги Его

Всегда посещали страдальцев несчастных,

Теперь эти руки и ноги пробиты

Гвоздями железными, дерзкой рукою. —

Небесное, светлое это чело,

Которым Он здесь на горе приклонялся

Еще так недавно с молитвою к праху,

Кровавого пота на нем были капли,

Теперь же глубокие язвы оставил

Терновый венец на челе этом светлом.

И душу, как меч раздирают страданья

Стоящей там матери нежной Его! —

О, если не хочешь Ты видеть ее

У ног Своих мертвой, то сжалься над Нею,

О, Сын, подкрепи в ней разбитые силы. —

О, если бы мною рожден был Великий,

Хотя и живу я бессмертною жизнью,

Страдала б не меньше, Деввора, и я!

Смотри, о, Марьяма, глаза Его гаснут

И дышит труднее теперь Его грудь,

И скоро, о, скоро в последний уж раз,

Божественный взор обратит к небесам!

Лице Его смертная бледность покрыла,

И скоро, о, скоро Деввора, склонится

Главою бессмертной в последний Он раз!

О, ты, озаренный божественным спетом

Священнейший город Иерусалим,

Пролей же святые ты слезы блаженства,

Час жертвы божественной скоро пройдет.

Грехом запятнанный, о, Ерусалим,

Дей слезы о бедствии страшном твоем!

Уж близок тот час, когда Бог Всемогущий

Ответа потребует Сам от тебя,

В пролитой здесь крови Предвечного Сына. —

Затихли миры и стоят неподвижно,

Нарушив движенья закон непреложный,

И все сотворенное вдруг онемело

При виде великих страданий Господних.

Торжественно входит в Святая-святых

Великий Священник Господь Иисус. —

Он там примиряет Творца с человеком.

Земля и все небо хвалите Его! —

И также стояла земля неподвижно,

И вы все о, смертные дети земли

На прахе живущие — тленье и прах,

Над вами и солнце светить перестало:

Торжественно входит в Святая-святых

Великий Священник Господь-Иисус.

Он там примиряет Творца с человеком!

Земля и все небо, хвалите Его! —

Так пели Марьяма с Девворою вместе. —

Спустилась печалью томимая Ева,

К подножью креста, где Мария стояла,

И долго глазами за нею следила.

Ее потрясло созерцание это,

Челом у подножья креста приклонилась,

На прах окровавленный мать всех людей,

Потом улетает она от Голгофы

К гробнице, где будет Умершего тело,

И долго над сводом гробницы стоит,

И с грустью уносится также оттуда.

Померк её блеск лучезарный не ее. —

Заметно час смерти уже приближался

И тихо смыкались Спасителя взоры.

Уже утомленные долгим страданьем.

С тоскою любимцы Христа разошлись.

Поникнув главою уходит Леввей

И долго блуждая, приходит к гробницам,

И там, утомленный душевной печалью

Склонился главою на камень надгробный.

В его голове отуманенной горем,

За думами думы теснились мрачнее

И ночи той страшной, объявшей всю землю.

Стоит близ него над открытой могилой

Следивший за ним в отдаленье Лазарь.

Зачем так печалишься ты, о, друг милый?

Чело подними от могильного камня

И слушай меня, но ты смотришь с сомненьем.

Как будто мой голос тебе незнаком.

Я тот же, любимый когда-то тобою,

Я Лазарь, которого к жизни воззвал

Сын Божий, Распятый теперь на кресте.

И ты за меня приносил благодарность,

О, вспомни же снова, как я за минуту

До той благодарности полной любви,

Вез жизни в холодной могиле лежал,

И тело мое предавалось уж тленью. —

О, вспомни, как часто с тобой говорили

Об дивном моем воскресенье; и ты,

Мечтал, что блаженное царство Его,

Основано будет Им здесь на земле,

И прежде, чем будет оно в небесах!

Как сильно старался тебе доказать я,

Что все, что пред нами теперь открывает

С такою любовью Божественный друг,

То к жизни небесной относится все,

Которой блаженству не будет конца,

Не думай, чтоб скорбь я твою порицал,

Как ты, я душою страдаю и сам,

И лей о Божественном друге ты слезы:

Ужасны страданья Его на кресте!

И долго Он страшною смертью томится,

Но все ж убиваться не должен ты так, —

Он может сойти со креста, если хочет.

Иль может воскреснуть из мертвых потом:

О, может ли тленью подвергнуться Он,

Отца Всемогущего, Вечного Сын,

Посланник великий небес — Иисус,

Который там был еще до Авраама?

Но долго на камне лежит неподвижно,

Страданьем душевным убитый Леввей.

Потом с удивленьем на Лазаря смотрит,

К нему его друг подбегает с восторгом,

И быстро уводит его от могил,

И оба безмолвно стоят на пригорке.

Откуда им виден Иерусалим,

В далеком тумане густых облаков,

И виден им храм и вершины Сиона,

А также Голгофы чернеющий холм. —

Взгляни, о, мой милый, сказал ему Лазарь,

Присутствие Божие вижу я там.

На месте покрытом глубокою тьмою,

Как шествует грозно Оно над землею,

Над этой могилою смертных людей. —

Видал ли когда-нибудь день ты подобный?

Тебе не рассказывал даже отец,

Чтоб видел он день такой мрачный, как этот?

Какую торжественность дал ему Бог!

Как страшно всю землю и даже все небо,

Божественным страхом Своим он наполнил!

Он ужасом смерти сковал мирозданье!

Быть может и самая смерть Иисуса,

Нужна Всеблагому, чтоб ею свершить

Те тайны, которые нам недоступны. —

Тебе я открою, о, милый, Леввей,

Все то, о чем должен хранить я молчанье,

И это быть может утешит тебя.

С тех пор как Божественный кровью исходит,

Во мне непонятное что-то творится,

Но как бы яснее тебе рассказать?

Я чувствую дивное что-то в себе,

И даже при виде страданий Его,

Невольно душевная скорбь затихает,

И свято и чудно кругом меня все.

Во всем я присутствие Вечного вижу,

И близость Его — Вездесущего Бога. —

Когда восходил Тот великий страдалец

На смертный пригорок, тогда в моем сердце

Блаженства подобного не было, друг мой.

Но с той лишь минуты — когда на кресте

Он стал свою чистую кровь проливать,

Я слышу, как будто, таинственный шелест,

Как легкий полет Серафимов бессмертных,

Как слышал их мертвый в могиле моей.

И часто я вижу божественный луч,

Блеснет и опять предо мною исчезнет,

В душе оставляет покой он отрадный,

И светлое чувство святой благодати. —

Окончил так Лазарь и долго стоял

Безмолвно, задумчиво взор опустив.

С испугом Леввей его думы прервал:

— Скажи мне, о, Лазарь, кого ты там видишь?

Какая то радость видна на лице,

Скажи мне, что видишь, ты, Лазарь мой друг?

Я видел: бессмертный сейчас пролетел,

Еще никогда не видал я бессмертных

В таком лучезарном, божественном блеске,

И столько блаженства небесного мира

В лице осененном святой благодатью. —

Быть может, посланник божественный был

То к миру земному с небесных высот,

Быстрей самой мысли полет его был

И также приятен, как сладкое чувство.

О, нет не истлеет Предвечного Сын,

Которого так при рожденье Его,

Торжественно славили силы небес. —

Сиянье небесных очей Уриила

То видел восторженный Лазаря взор,

От солнца бессмертный слетел Серафим,

Спустился на крыльях он пламенных тихо

И в круг патриархов ступив им сказал:

Пришел я открыть перед вами, что видел.

Нисходит на землю с небесных высот

И прямо на вас он спускается с неба.

То тихо парит, то стоит неподвижно,

Как бы отдыхая в пространстве безбрежном,

И там освежиться, как будто бы хочет.

Но тихо спокойно стоит мирозданье,

И мир ни один не повеет прохладой.

О, должен ли образ его описать вам,

Тот образ ужасный, в который облекся

Сегодня первейший из Ангелов смерти?

Еще никогда Вседержителем не был,

С минуты создания Богом вселенной

И грозно и страшно он так ополчен.

Господь Всемогущий и Вечный Судья,

О, Кто же Ты Грозный Творец в этот миг.

Когда совершаешь Ты суд непреложный?

Далеко исходит божественный огнь

От страшного Божья посланника свыше,

Как буря ужасно, — шумят его крылья,

Далеко небесный покой нарушая.

Когда его пламенный меч прикоснется,

Вт. полете к какому-нибудь из миров

То мир этот, быстро как пепел ничтожный

Развеется прахом в цепи бесконечной. —

И взгляд его грозен и страшен теперь

Страшнее, чем был он в день первый суда

Когда предавая проклятию землю.

Низринул все воды небесных морей

На проклятый мир и губительной смертью,

Карал, разрушению все предавая. —

О, скоро вы будете видеть его.

Вид Ангела грозный вас всех поразит.

Что в нем поразило сильнее меня,

В суровом и гневном лице я заметил

Следы неутешной, глубокой печали. —

О, ежели послан он с неба теперь,

Чтоб смерть возвестить Искупителю мира!

Со страхом печально сказал Уриил

И быстро исчез он среди Серафимов.

Все праотцы долго безмолвно стоят

Томимые мрачной, печальною думой,

В их памяти прошлая жизнь пробудилась,

Когда в заблуждениях мира земного

Они как и все согрешали пред Богом;

Хотя прегрешения эти простил

Господь милосердый, но в эту минуту,

Страдал перед ними, за эти грехи

Сын Божий, пришедший спасти человека,

Он должен был кровью грехи искупить,

И в муках за них умереть на кресте. —

Проникнутый чувством глубокой печали,

Стоял над могилой, склонившись, Енох,

Оперся он левой рукой на могилу,

А правую к небу с молитвой простер.

Хотя и безгрешна была его жизнь,

И смерти рука пощадила его,

И в прах не разрушилось тело Еноха,

Но не был он чист совершенно пред Богом.

Священная вера в Спасителя мира

Открыла пред взорами сына Адама

Блаженства небесного вечную жизнь,

И он не смутился бы, если б пред ним

Миры все и солнца обрушились вдруг:

Но близкая смерть Искупителя грешных,

Печалью глубокой его потрясла,

И все как в тумане пред ним волновалось,

Все Ангелы неба и все патриархи,

Нежившие души и смертные люди,

И даже едва мог он видеть Того,

Кто кровью облитый страдал на кресте.

На камень склонившись, стоял близ Еноха

Безгрешный и чистый задумчиво Авель,

Он первый невинною жертвою был,

Сочувствует духом страданьям Мессии,

Который ценою божественной крови

Спасает погибших потомков Адама. —

И он был облит весь дымящейся кровью

И чувствовал также страдания смерти,

Когда поражен был рукою убийцы,

Но мира Спаситель, невинный и чистый

Спокойно как Авель не мог умереть,

Над Ним тяготело ужасное бремя

Грехов бесконечных потомков Адама,

И гнев Всемогущего смерть посылал

Спасительной жертве, святой Искупленья.

Достойный невинного Авеля брат.

Предвидевший рано грядущую жертву.

Стоял не далеко, задумчиво Сиф,

Он понял великую тайну небес,

Которую чувствовал в. мире земном.

И взор его грустный стремится на небо.

О, Ты, Правосудный и Вечный Судья!

Живых и умерших и всех поколений,

Которые будут здесь жить на земле.

Так молится тихо в душе своей Сиф,

То взглянет на небо, то вновь ко кресту

Свой взор обращает, потом к патриархам,

То взглянет на всех искупленных собратий.

Потом на могилы прощенных людей. —

Давно утомленный душевною скорбью,

От страха невольно Давида, трепетать.

Но с этой минуты, когда Уриил

Явился меж ними, он молча стоял.

Как будто, прикованный взором к Мессии.

Одно только чувство в душе его было,

И в сердце одна только смерть Иисуса.

И к ней его думы стремились невольно,

Когда же от скорби опомнился он

Из глаз покатились горячие слезы.

И громко печально воззвал он к Творцу:

О, Боже Великий, Отец Всемогущий!

Оставил Его — Искупителя Ты!

Взывает к Тебе Он и помощи просит,

Но Ты. не даешь Ему помощи, Боже!

О, как же унизил Себя Ты, Сын Вечный

Ты всякого смертного сделался ниже —

Как самый ничтожный и слабый червяк.

Тебя окружают с неистовой злобой

Погибшие грешники, низкие люди,

И все над Тобою смеются, Страдалец.

Над верою в Бога Твоею смеются,

До капли и кровь пролилась, как вода.

Остался один человеческий остов.

Растаяло сердце в разбитой груди.

Вся прежняя сила Его истощилась.

Засохший язык прилипает к гортани

И скоро, о, скоро ужасная смерть.

Как прах Его тело ты бросишь в могилу.

Не люди; но дикие звери терзают

И смерти страдальца теперь предают.

Как страшно распяли Тебя на кресте

И руки, и ноги пробили гвоздями. —

Стоят они подле и с адскою злобой

На муки убитого радостно смотрят,

Когда же умрет Он, о. Боже Всесильный.

Судья всего мира и Бог милосердый?

Какая великая дума сокрыта

В той смерти таинственной, непостижимой

Когда же умрет Он, вы, все возвестите

Обь том до последних пределов земли.

К Творцу милосердому мир обратится,

И все поколения рода людского.

Прославят в молитвах Спасителя мира.

Давид замолчал, и зловещий вдруг крик,

Пронесся в пространстве, над самым крестом

И ужас невольный потряс все сердца.

Так темною ночью, блуждая в лесу

Услышит внезапно испуганный путник,

Далекое эхо и ропот глухой Бегущего

быстро по камням потока.

И думает странник, что слышит он стопы.

Болезненный, жалобный вопль человека. —

Страданьем и горем испытанный Иов,

Познав Всемогущество промысла Божья.

Который дает на земле человеку

Ужасное бремя страданья и бел,

Чтоб в жизни очистить его от грехов.

Великою думой себя подкрепляет,

И взор обращает к Спасителю мира:

Господь Искупитель пробудится к жизни.

Из праха земного воскреснет Могучий.

Над прахом и тленьем тогда вознесется Христос

Победителем ада и смерти,

В величии дивном, о, мира Спаситель,

Глаза мои будут Тебя созерцать. —

Проникнуты чувством глубокой печали,

Стоят в ожиданье немом патриархи,

И ждут появления Ангела смерти. —

Никто из них не был так тронут глубоко,

Минутою близкою смерти Мессии,

Как мат и отец всего рода людского,

Когда Уриил удалился от них,

И друг подле друга стояли безмолвно,

И долго не смели поднять своих в ров. —

Потом со слезами праматерь простерла

К Адаму дрожащие руки свои,

И голосом слабым спросила его:

О, что же нам делать, скажи мне, Адам,

И как умолить Правосудного Бога,

Чтоб Он облегчил Искупителя смерть?

Не броситься ль в бездну и там униженно,

Склонившись во прахе с усердной молитвой

Просить милосердия Бога Отца? —

«Мы слишком ничтожны, чтоб наши молитвы

Могли умолить Судию всего мира». —

Сказал ей с душевною скорбью Адам,

Хотя бы и все мы и Иов, и Ной,

И даже первейший из Ангелов света,

Элоа, молить Вседержителя стали,

То были б напрасны моления наши. —

И все те страданья, которые должен

За нас Искупитель теперь претерпеть,

Должны совершиться; так волей святою

Назначено свыше, и нет измененья.

И нет облегчения мукам Его,

Никто, и ничто уменьшить их не может,

Так Бог предназначил, Которому Он

На жертву приносит Себя за людей.

Великая дума меня увлекает,

Влагает мне в душу ее Вседержители

Пойдем же со мною и делай все то,

Что буду я делать. Летим же скорее. —

И оба печальный полет направляют

К Масличной горе, где умерших могилы, —

Чем ближе к гробницам они приближались,

Тем больше бессмертный их образ темнел,

И тихо спустились они на вершину.

Стоят неподвижно, где мертвых останки

Лежат до восстания общего мертвых,

Где скоро Сын Божий в могиле заснет,

И будет, как все Его братья но плоти

Во прахе могильном и Он погребен.

Стоят первородные молча, печально

При входе в гробницу, где камень лежал,

И мрачная дума наполнила страхом

Праматери душу при виде могилы, —

Создания первенец руки простер

С молитвою к небу и тихо назвал

Три раза Предвечного Сына он имя.

И долго, и молча глядит он потом

В лице истомленное тяжким страданьем

Спасителя мира, Который, как мертвый

Висел на кресте, преклонившись главою.

И также как Ева, не мог Прародитель

Ужасного зрелища выдержать долго. —

Бессмертным челом упадает на землю,

И видит тот прах, из которого Бог

Когда-то воззвал его к жизни земной,

И где его кости под гнетом проклятья

Судьи Правосудного тлели потом.

И где в продолжении многих столетий

Так много истлело потомков его.

И с громкой молитвой он поднял чело.

Далеко молитва его раздавалась

Отец и все силы небес ей внимали:

О, Ты, Милосердный, Господь терпеливый!

О, Боже! Прощающий нам прегрешенья,

И все преступления смертных людей!

Ты, Сын человека, Пророк Ты и Царь,

Обрекший за грешных на жертву

Себя Еще от начала создания мира;

Услыши на жертвеннике Искупленья,

Где будешь заклан Ты, как Агнец небесный,

Услыши молитвы усердные наши,

Мы их со слезами возносим к Тебе

Из недров могилы Твоей Искупитель,

Творец преступления наши простил,

И тысячелетия мы созерцаем

Величье и славу Создателя мира.

Дано нам блаженство во имя той смерти,

Которою мучишься Ты на кресте:

За нас Ты страдаешь, о, мученик дивный!

Настал день великий, блаженнейший день,

Второй, и день, новый создания мира.

И в день этот Ты, о, Ходатай великий.

Весь род человека к Творцу приведешь.

И все преступленья его Ты искупишь,

И всех Ты избавишь от смерти их вечной. —

Осмелюсь ли, Боже! в великий тот день,

В который на жертву Себя Ты приносишь,

За всех и за мой первобытный проступок,

Осмелюсь ли. вспомнив былое, молить?

И строгий Твой суд не пугает меня.

О, мог ли б я видеть величие Божье

Когда б не простил Ты меня. Милосердый?

Дозволь же мне вспомнить теперь пред Тобою

Кто был я, ужасным грехом омраченный!

Дозволь же Адаму сегодня припомнить,

Прощенья минуту и милость Твою,

Которой нет меры, о, Боже Великий!

Блаженства и грусти божественной полон,

Стоит над могилой безмолвно Адам,

В душе своей тихо молилась и Ева.

Теперь её голос вознесся к Мессии:

Осмелится ль Ева, в кровавый тот день,

В который приносишь Себя Ты на жертву,

В тот день несравненный, когда Ты страдаешь,

Зарыт ими будешь, как смертный, в могиле,

Осмелится ль вспомнить она преступленья,

Тобою прощенные ей, Искупитель?

И здесь, со слезами душевной печали,

Сознаться в них снова и с тихой молитвой

Тебе благодарность души принесли

За милость великую. Боже, Твою?

И с грустью склонилась над темной гробницей

Праматерь и голос её неземной

Пронесся, как стон в отдаленье и стих. —

Создания первенец молится снова:

«Задумали страшный лишь грех совершить,

И в нас развилася преступная дума,

Его совершили! И в нем мы коснели!

Ах, кто же нам заповедь легкую дал?

То был Иегова, Он, Первый и Высший.

Первейшая Сущность всего существа,

Творец наш Великий, который из праха

Нас вдруг возвеличил, создав человеком;

Которого Сущность великую знали,

И невыразимо в душе удивленной

Носили и чувством святым постигали,

Который за каждую нашу молитву.

За каждое новое наше решенье, —

Не трогать плодов запрещенного древа —

Блаженством неведомым нас награждал.

Чрез тысячи тысяч созданий прекрасных

К Себе приближал нас, в душе оживляя

Священную память о Сущности дивной,

И новым блаженством венчал наши души

За наше в закону Его послушанье:

И Он же мне мать человеков всех дал,

Явление чудной её красоты,

Возвысило больше еще наши души,

Во всем созерцали Создателя мы!

Но заповедь, данную Богом Самим,

Осмелились, грешные, мы преступить,

Желая быть равными Сущности Бога.

Проступок неслыханной дерзости нашей

Простил Ты, Великий, Отец Милосердый,

Моленье и слезы, и слава Тебе

Великий Ходатай и мира Спаситель,

Который тяжелое бремя несет

Греха совершенного нами пред Богом,

И бремя грехов всего рода людского!» —

Так с грустью душевной молился Адам,

И тихо молилась с ним вместе и Ева,

Нисходит на них милосердие Божье

И ты благодати божественный луч

Их радостью тихою вновь осенил.

Любовь безграничную чувствуют снова

Спасителя мира они в своем сердце.

К кресту простирает Адам свои руки

И снова молитва его раздается:

— О, Боже Великий! Мой Бог и Создатель!

Любовь безграничная, чистая Ты!

Тебе чтобы высказать всю благодарность Мою,

Искупитель погибших людей,

На то недостанет и вечности целой. —

Здесь в этой гробнице холодной Твоей

С молитвой усердной я буду лежать,

Пока Ты склонится бессмертной главою; —

Тогда лишь затихнет молитва моя,

Когда тот посланник Отца Твоего

Опустится с неба и голосом грома,

Последний час смерти Тебе возвестит. —

Во имя страданий Твоих, о, Спаситель!

Молитву души моей, Боже, прими,

За всех искупленных потомков моих,

Которые были и будут еще

Пространную землю собой населять,

Покоиться тихо в могиле широкой,

Которую Ты, милосердия полный,

Усыпал цветами небесного блага, —

Но с каждым протекшим столетием будут

Все новые спать поколения в ней,

До дня воскресения общего мертвых. —

Бесчисленны будут воскресшие к жизни,

За них-то, о, Боже, дерзаю молить.

О. сжалься над ними, они со слезами

Приходят на землю и в теле их слабом

Душа ослепляется жаждою жизни,

В союз Свой божественный их заключи

И в эти минуты, когда едва могут

Они свои мысли с трудом выражать,

Дозволь им в уме сознавать ежечасно,

Что Ты чудесами Своими давно

На век их причислил к священному стаду.

Одни из них приняты в вечную жизнь

Крещеньем священным во имя Отца

И Сына и Духа святого Его.

Других же Ты кровью Своею очистил,

И их к созерцанью величия Божья

Привел Ты страданьем и смертью Своею.

Взрасти же Ты добрые те семена,

Которые в юных сердцах насадил

Ты, Сам Искупитель, рукою Своею,

Чтоб грех не затмил тех отрадных лучей

Любви беспредельной к Тебе, Милосердый,

В душах освященных божественной кровью.

О, призри Ты избранных. Боже, Своих,

Которые землю должны просвещать

И делать добро для собратий своих;

Чтоб знали все смертные дети мои,

Чего от них требует Сущность святая,

Создателя полного к ним состраданья.

О, сделай, Господь мой, чтоб в жизни лишений

Познали ничтожество праха они.

И жили б для вечного блага души,

Чтоб не были странники мира земного,

С пути надлежащего вдруг свращены,

Журчаньем ручья и прохладною тенью,

И там не забыли б о светлом венце,

Который Создатель готовит для них.

В стране отдаленной, неведомой ими.

Но всех, забывающих смертный свой час

И вечность им данную, Боже, Тобою.

Кому недоступен и голос любви

Отца Милосердого к детям Своим,

От их заблуждений Ты тех отврати,

Послав им страдания в жизни земной;

А тех, из погибших, которые смели

Забыть беспредельную милость к ним Бога

И сделались в жизни рабами пороков.

Избавь тех от вечной Ты смерти, о Боже!

Послав им, как кару, все бедствия жизни.

От праха рожденные дети мои,

О, как безгранично Он любит вас всех,

За вас Он страдает теперь на кресте,

И Вечному в жертву приносит Себя.

Ужель то возможно, чтоб вы не познали

Спасителя вашего — вашего Бога.

Который божественным светом Своим

Вас всех осеняя, ведет в небеса?

Любовью всесильной Твоею смягчи

Подобные камням сердца человеков,

И снова их чистыми духом создав

В обитель блаженства к Отцу приведи.

Пусть тронется сердце их голосом крови.

Которая льется теперь на Голгофе,

И просит пощады у Бога за них.

Тот голос священный надежду дает

Всем людям на вечную, лучшую жизнь,

И эта надежда людей подкрепляет,

При виде открытой могилы для них,

Скорее всех мудростей мира земного. —

Теперь я надеяться смею за всех,

Что в жизни ничто устрашить их не может,

Ни взор потухающий близкого к смерти.

Ни ужас могилы исполненной тленья.

Ни пепел развеянных мертвых останков,

Ни страшные тени, которыми смерть

Грозит им, как мститель, на них ополчаясь.

Надеюсь на милость Твою, о, Спаситель,

Услышишь Ты голос молитвы моей,

И прежде, чем слабое тело заснет.

Пробудишь бессмертные души, Ты их.

Для жизни их вечной, и полной блаженства.

О, Ты! Воплотившийся Бог, Ты разбудишь

В назначенный час всех потомков моих.

Пусть ищут со страхом блаженство небес.

Которого глаз человека не видел,

И ухо не слышало в жизни земной,

Ни самое сердце рожденных от праха,

Не знало во веки святых ощущений.

Тогда от любви беспредельной Твоей

Ничто не отвергнет их. мира Спаситель.

К земле не гнетет тех и бремя земное,

Которых Ты нежно, Божественный любишь,

С которыми Вечный на суд не пойдешь,

Сияет их тело святым пребываньем

Отца и Предвечного Сына и Духа. —

Бессмертную душу мою наполняет

Блаженство и чистая радость небес,

При мысли великой о милости дивной,

Которая ждет победителей всех:

Доступно им будет Творца созерцанье,

До смерти их скрытое тайной глубокой.

Им неизъяснимое дастся блаженство,

Познанье несозданной Сущности Божьей.

Когда над Тобою, о, мой Искупитель,

Последний Создателя суд совершится,

Ты снимешь проклятие с почвы земной,

Как рай первобытный создашь ее снова;

Дозволь искупленным Тобою, о, Боже,

Как в море песчинки бесчисленным сонмом

С восторгом величье Твое окружить. —

Не скрыл от меня Ты Господь милосердый,

Что часто любимые дети Твои,

Под сумрачным облаком будут бродить.

Одни увлеченные набожным чувством,

Впадут в суеверье, потом совратятся,

Другие же гордые мудростью света,

Отвергнут священные истины Божьи.

Властители мира, которым Ты дал

Могущество их и величье лишь с тем,

Чтоб заповедь свито хранили Твою,

Любили, чтоб сердцем собратий своих,

Так нежно, как сами себя они любят,

Но эти владыки впадут в беззаконье, —

Постыдным примером своим увлекут,

Народ попечению вверенный их,

В пустыню бесплодную, полную скорби,

Где нет животворной воды благодати.

Где нет утешенья для бедных страдальцев,

Нет мысли о лучшем, отраднейшем мире.

Господь, соврати же те страшные ночи,

Которые мир омрачают земной,

Чтоб не были смешаны с грешными вместе

Тобою любимые дети мои,

Чтоб также венца не лишились они,

Который Ты кровью и этою смертью

Для них всех стяжал здесь. О, Ты! возлюбивший

Любовью безмерной весь род человека,

И даже для неба всего непонятной,

Которую силы небес с удивленьем

Торжественно в песнях своих прославляют,

О, вечности Вечный Ты луч благотворный!

Сын Вечного Бога, и всех Искупитель,

Молитвенник, друг Ты, и брат человека,

Спасенного, первого грешника, Боже,

Услыши Ты голос, о, мира Ходатай,

Внемли его чистой молитве, Спаситель!

Едва первородный окончил свой гимн,

Элоа стоявший над куполом храма,

Поспешно лице обратил к патриархам.

И голосом полным глубокой печали,

К собранию с ужасом громко воззвал.

От страха бессмертные все содрогнулись,

Не слышался в жизни им голос подобный,

Так был он ужасен в мгновение это.

Тряслась и стонала святая Мория,

Дрожали и своды священного храма,

Так невыразимо печален и страшен,

Был голос воззвавшего к ним Серафима:

Идет, он! ужасный посол Божества!

Спускается медленно к миру земному.

И вот на Синай опустился, и там.

Стоит, ужасаясь посланник печальный. —

Под бременем страшным веления Божья

Стоит одиноко, печален, задумчив,

На самой вершине Синая посланник.

Он думает — небо и все мирозданье

Готово обрушиться с треском и громом,

И в страшном паденье его уничтожить.

Его подкрепляет конечных Создатель,

Чтоб он утомленный печалью и страхом

Не мог уничтожиться сам без возврата,

И ужас невольный, который над ним

Рукою железной давно тяготел,

Теперь не томит его больше, как прежде,

Однако он полон еще удивленья.

И сильной, не смертных, печалью душевной.

В трепещущей правой руке едва держит

Пылающий меч, и его потрясает,

И в сумраке бледном померкшого дня.

Далеко кровавое пламя лучей

Как молния страшно сверкая блестит,

И смертью грозит, как мгновение гнева,

Когда Правосудный Творец всего мира

Как смерти посланника шлет его с неба.

И тихо летит он к верпиине Голгофы,

Его Умиравшого вид потрясает,

И там, пред Распятым он надает ниц,

И прежде чем смеет исполнит веленье,

Которое, дал ему Сам Иегова.,

Стоит пред Спасителем долго в молитве.

Печально и тихо звучит его голос,

Не так, как он прежде, как гром раздавался,

Однако все Ангелы слышат его: —

О, мира Судья и Предвечного Сын,

Меня посылает, конечного, Он,

Которому в жертву Себя Ты приносишь,

О. Ты, Всемогущий, Несозданный Боже!

Меня подкрепи, утомленного страхом,

Чтоб выполнить смел я веленье Отца!

С минуты той страшной, когда на кресте

Ты принял ужасный суд Вечного Бога

Веленья Великого бремя лежит

На мне, тяготея, как будто миры

Все рушились разом и давят меня.

О, кто же я? Боже! Судья всего мира,

О, кто я, ужасный посланник Творца?

Могу ли осмелиться в эту минуту

Тебе я ужасную смерть возвестить?

Я, дух, сотворенный еще так недавно

Тобою Сын Божий из тучи ночной,

Блуждавшего пламени долго в пространстве.

О, Ты! Искупитель Всесильный погибших!

Теперь потрясают конечного духа

Мучительный страх и глубокая скорбь,

Которых не знал я до этой минуты,

Но все же я должен исполнить веленье,

Которое дал мне Господь Иегова. —

Сказал он и с ужасом снова взлетел,

И молча стоит на вершине Синая;

Там ужасом Божьим опять ополчил

Его Иегова и дал ему силу. —

И гневен и страшен посланник стоит,

И грозно мечом потрясает своим;

За ним же взревела ужасная буря;

И слышится в буре бессмертного голос.

Шумит и волнуясь ревет Иордан,

И пеной седою клубятся и нем волны,

Трещит и ломается пальмовый лес,

А буря могучая воет свирепо,

В вей страшно бессмертного голос звучит:

— Великую жертву Твою принимает

Всесильный Создатель миров, Иегова,

Которому в жертву за грешных людей

Себя Ты приносишь, Сын Вечного Бога;

Но гнев правосудный Творца бесконечен,

Ты гневу тому покорился, Ходатай.

Один Ты, и он над Тобой разразится!

Уж вопль Твоей крови достигнул до трона,

Ты просишь пощады от Бога Судьи!

Увы! но Всесильный Тебя оставляет,

Пока не умрешь Ты той славною смертью,

Которую Сам Ты избрал, Искупитель,

Чтоб падших потомков Адама спасти.

Не много мгновений еще пролетит, —

Умрешь Ты, Божественный, смертью той славной.

Сказал Ангел смерти и образ печальный

От взоров Страдальца спешит отвратить.

И медленно взор потухающий Свой

Христос поднимает на небо с молитвой,

И голосом громким взывает к Творцу,

Тем голосом, полным могущества Божья,

С которым на вольную смерть и страданья,

Себя Он за грешных людей отдает:

— О, Б о ж е! З а ч е м Т ы о с т а в и л м е н я?

И небо затмилось пред страшною тайной.

Тогда пробудился остаток в Нем жизни

И ожили чувства земного созданья. —

— Я ж а ж д у! Он голосом слабым сказал;

Трепещет Он жажду свою утоляя,

И кровью исходит бледнея, как мертвый.

Взывает болезненным голосом снова:

— О т е ц м о й! Я в р у к и Т в о и п р е д а ю

М о й д у х! О, Боже! Господь, Примиритель,

Ты будь милосерд к прегрешениям нашим!

Не долго спустя Он сказал: С о в е р ш ил о с ь!

Все стихло. — Главою бессмертной к груди

Склонился Он тихо; — и умер Мессия!! —

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

1

Леввеем назван Иуда, брат Господень – у Матфея и Марка. Леввей и Фаддей – см. «Пролог», месяц июнь. (Зам. переводчика)

2

Здесь речь идет о пророке Исаии.

3

Пророчество Иезекииля.